Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - четвергъ, 29 iюня 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 12.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

БІОГРАФІИ

М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)

(статья изъ Энциклопедическаго Словаря Брокгауза и Ефрона).

Лермонтовъ (Михаилъ Юрьевичъ) — геніальный русскій поэтъ, род. въ Москвѣ 2 окт. 1814 г. О предкахъ его см. выше. Въ шотланд. преданіяхъ, не исчезнувшихъ окончательно и до сихъ поръ, живетъ имя Лермонта-поэта или пророка; ему посвящена одна изъ лучшихъ балладъ Вальтера Скотта, разсказывающая, согласно народной легендѣ, о похищеніи его феями. Русскій поэтъ не зналъ этого преданія, но смутная память о шотландскихъ легендарныхъ предкахъ не разъ тревожила его поэтическое воображеніе: ей посвящено одно изъ самыхъ зрѣлыхъ стихотвореній Л., «Желаніе». Изъ ближайшихъ предковъ Л. документы сохранились относительно его прадѣда Юрія Петровича, воспитанника шляхетскаго кадетскаго корпуса. Въ это время родъ Л. пользовался еще благосостояніемъ; захудалость началась съ поколѣній, ближайшихъ ко времени поэта. Отецъ его, Юрій Петровичъ, былъ бѣднымъ пѣхотнымъ капитаномъ въ отставкѣ. По словамъ Сперанскаго, отецъ будущаго поэта былъ замѣчательный красавецъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ «пустой», «странный» и даже «худой» человѣкъ. Этотъ отзывъ основанъ на отношеніяхъ Л.-отца къ тещѣ, Елизаветѣ Алексѣевнѣ Арсеньевой, урожденной Столыпиной; но эти отношенія не могутъ быть поставлены въ вину Юрію Л. — и такъ, несомнѣнно, смотрѣлъ на нихъ самъ Михаилъ Юрьевичъ, въ теченіе всей своей жизни не перестававшій питать глубокую преданность къ отцу, а когда онъ умеръ — къ его памяти. Сохранилось письмо четырнадцатилѣтняго поэта, стихотворенія болѣе зрѣлаго возраста — и всюду одинаково образъ отца обвѣянъ всею нѣжностью сыновней любви. Помѣстье Юрія Л. — Кропотовка, Ефремовскаго у., Тульской губ. — находилось по сосѣдству съ селомъ Васильевскимъ, принадлежавшимъ роду Арсеньевыхъ. Красота Юрія Петровича увлекла дочь Арсеньевой, Марію Михайловну, и не смотря на протестъ своей родовитой и гордой родни, она стала женой «армейскаго офицера»; но для ея семьи этотъ офицеръ навсегда остался чужимъ человѣкомъ. Марія Михайловна умерла въ 1817 г., когда сыну ея не было еще трехъ лѣтъ, но оставила много дорогихъ образовъ въ воспоминаніяхъ будущаго поэта. Сохранился ея альбомъ, наполненный стихотвореніями, отчасти, можетъ быть, ею сочиненными, отчасти переписанными; они свидѣтельствуютъ о нѣжномъ ея сердцѣ. Впослѣдствіи поэтъ говорилъ: Въ слезахъ угасла мать моя; всю жизнь не могъ онъ забыть, какъ мать пѣвала надъ его колыбелью. Самый Кавказъ былъ ему дорогъ прежде всего потому, что въ его пустыняхъ онъ какъ бы слышалъ давно утраченный голосъ матери... Бабушка страстно полюбила внука. Энергичная и настойчивая, она употребляла всѣ усилія, чтобы одной безраздѣльно владѣть ребенкомъ. О чувствахъ и интересахъ отца она не заботилась. Л. въ юношескихъ произведеніяхъ весьма полно и точно воспроизводилъ событія и дѣйствующихъ лицъ своей личной жизни. Въ драмѣ съ нѣмецкимъ заглавіемъ — «Menschen u. Leidenschaften» — разсказанъ раздоръ между его отцомъ и бабушкой. Л.-отецъ не въ состояніи былъ воспитывать сына, какъ этого хотѣлось аристократической роднѣ — и Арсеньева, имѣя возможность тратить на внука «по четыре тысячи въ годъ на обученіе разнымъ языкамъ», взяла его къ себѣ, съ уговоромъ воспитывать его до 16 лѣтъ и во всемъ совѣтоваться съ отцомъ. Послѣднее условіе не выполнялось; даже свиданія отца съ сыномъ встрѣчали непреодолимыя препятствія со стороны Арсеньевой. Ребенокъ съ самаго начала долженъ былъ сознавать противоестественность этого положенія. Его дѣтство протекало въ помѣстьѣ бабушки, Тарханахъ, Пензенской губерніи; его окружали любовью и заботами — но свѣтлыхъ впечатлѣній, свойственныхъ возрасту, у него не было. Въ неоконченной юношеской «Повѣсти» описывается дѣтство Саши Арбенина, двойника самого автора. Саша съ 6-ти-лѣтняго возраста обнаруживаетъ наклонность къ мечтательности, страстное влеченіе ко всему героическому, величавому, бурному. Л. родился болѣзненнымъ и все дѣтство страдалъ золотухой; но болѣзнь эта развила въ ребенкѣ необычайную нравственную энергію. Въ «Повѣсти» признается ея вліяніе на умъ и характеръ героя: «онъ выучился думать... Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами дѣтей, Саша началъ искать ихъ въ самомъ себѣ. Воображеніе стало для него новой игрушкой... Въ продолженіе мучительныхъ безсонницъ, задыхаясь между горячихъ подушекъ, онъ уже привыкалъ побѣждать страданья тѣла, увлекаясь грезами души.... Вѣроятно, что раннее умственное развитіе не мало помѣшало его выздоровленію»... Это раннее развитіе стало для Л. источникомъ огорченій: никто изъ окружающихъ не только не былъ въ состояніи пойти на встрѣчу «грезамъ его души», но даже не замѣчалъ ихъ. Здѣсь коренятся основные мотивы его будущей поэзіи разочарованія. Въ угрюмомъ ребенкѣ растетъ презрѣніе къ повседневной окружающей жизни. Все чуждое, враждебное ей возбуждало въ немъ горячее сочувствіе: онъ самъ одинокъ и несчастливъ, — всякое одиночество и чужое несчастье, проистекающее отъ людского непониманія, равнодушія или мелкаго эгоизма, кажется ему своимъ. Въ его сердцѣ живутъ рядомъ чувство отчужденности среди людей и непреодолимая жажда родной души, такой же одинокой, близкой поэту своими грезами и, можетъ быть, страданіями. И въ результатѣ: «въ ребячествѣ моемъ тоску любови знойной ужъ сталъ я понимать душою безпокойной». Мальчикомъ 10 лѣтъ его повезли на Кавказъ, на воды; здѣсь онъ встрѣтилъ дѣвочку лѣтъ девяти — и въ первый разъ у него проснулось необыкновенно глубокое чувство, оставившее память на всю жизнь, но сначала для него неясное и неразгаданное. Два года спустя поэтъ разсказываетъ о новомъ увлеченіи, посвящаетъ ему стихотвореніе: къ Генію. Первая любовь неразрывно слилась съ подавляющими впечатлѣніями Кавказа. «Горы кавказскія для меня священны», — писалъ Л.; онѣ объединили все дорогое, чтó жило въ душѣ поэта-ребенка. Съ осени 1825 г. начинаются болѣе или менѣе постоянныя учебныя занятія Л., но выборъ учителей — французъ Capet и бѣжавшій изъ Турціи грекъ — былъ неудаченъ. Грекъ вскорѣ совсѣмъ бросилъ педагогическія занятія и занялся скорняжнымъ промысломъ. Французъ, очевидно, не внушилъ Л. особеннаго интереса къ французскому языку и литературѣ: въ ученическихъ тетрадяхъ Л. французскія стихотворенія очень рано уступаютъ мѣсто русскимъ. 15-ти лѣтнимъ мальчикомъ онъ сожалѣетъ, что не слыхалъ въ дѣтствѣ русскихъ народныхъ сказокъ: «въ нихъ вѣрно больше поэзіи, чѣмъ во всей французской словесности». Его плѣняютъ загадочные, но мужественные образы отщепенцевъ человѣческаго общества — «корсаровъ», «преступниковъ», «плѣнниковъ», «узниковъ». Спустя два года послѣ возвращенія съ Кавказа Л. повезли въ Москву и стали готовить къ поступленію въ университетскій благородный пансіонъ. Учителями его были Зиновьевъ, преподаватель латинскаго и русскаго языка въ пансіонѣ, и французъ Gondrot, бывшій полковникъ наполеоновской гвардіи; его смѣнилъ, въ 1829 г., англичанинъ Виндсонъ, познакомившій его съ англійской литературой. Въ пансіонѣ Л. оставался около двухъ лѣть. Здѣсь, подъ руководствомъ Мерзлякова и Зиновьева, процвѣталъ вкусъ къ литературѣ: происходили «засѣданія по словесности», молодые люди пробовали свои силы въ самостоятельномъ творчествѣ, существовалъ даже какой-то журналъ, при главномъ участіи Л. Поэтъ горячо принялся за чтеніе; сначала онъ поглощенъ Шиллеромъ, особенно его юношескими трагедіями; затѣмъ онъ принимается за Шекспира, въ письмѣ къ родственницѣ «вступается за честь его», цитируетъ сцены изъ Гамлета. По прежнему Л. ищетъ родной души, увлекается дружбою то съ однимъ, то съ другимъ товарищемъ, испытываетъ разочарованія, негодуетъ на легкомысліе и измѣну друзей. Послѣднее время его пребыванія въ пансіонѣ — 1829-й годъ — отмѣчено въ произведеніяхъ Л. необыкновенно мрачнымъ разочарованіемъ, источникомъ котораго была совершенно реальная драма въ личной жизни Л. Срокъ воспитанія его подъ руководствомъ бабушки приходилъ къ концу; отецъ часто навѣщалъ сына въ пансіонѣ, и отношенія его къ тещѣ обострились до крайней степени. Борьба развивалась на глазахъ Михаила Юрьевича; она подробно изображена въ юношеской его драмѣ. Бабушка, ссылаясь на свою одинокую старость, взывая къ чувству благодарности внука, отвоевала его у зятя. Отецъ уѣхалъ, униженный и оскорбленный болѣе, чѣмъ когда либо, и вскорѣ умеръ. Стихотворенія этого времени — яркое отраженіе пережитого поэтомъ. У него является особенная склонность къ воспоминаніямъ: въ настоящемъ, очевидно, немного отрады. «Мой духъ погасъ и состарѣлся», — говоритъ онъ, и только «смутный памятникъ прошедшихъ милыхъ лѣтъ» ему «любезенъ». Чувство одиночества переходитъ въ безпомощную жалобу; юноша готовъ окончательно порвать съ внѣшнимъ міромъ, создаетъ «въ умѣ своемъ» «міръ иной и образовъ иныхъ существованье», считаетъ себя «отмѣченнымъ судьбой», «жертвой посреди степей», «сыномъ природы». Ему «міръ земной тѣсенъ», порывы его «удручены ношею обмановъ», предъ нимъ призракъ преждевременной старости... Въ этихъ изліяніяхъ, конечно, много юношеской игры въ страшныя чувства и героическія настроенія, но въ ихъ основѣ лежатъ безусловно искреннія огорченія юноши, несомнѣнный духовный разладъ его съ окружающей дѣйствительностью. Къ 1829 г. относятся первый очеркъ «Демона» и стихотвореніе «Монологъ», предвѣщающее «Думу». Поэтъ отказывается отъ своихъ вдохновеній, сравнивая свою жизнь съ осеннимъ днемъ, и рисуетъ «измученную душу» Демона, живущаго безъ вѣры, съ презрѣніемъ и равнодушіемъ ко «всему на свѣтѣ». Въ «Монологѣ» изображаются «дѣти сѣвера», ихъ «пасмурная жизнь», «пустыя бури», безъ «любви» и «дружбы сладкой». Немного спустя, оплакивая отца, онъ себя и его называетъ «жертвами жребія земного»: «ты далъ мнѣ жизнь, но счастья не дано!...» Весной 1830 г. благородный пансіонъ былъ преобразованъ въ гимназію, и Л. оставилъ его. Лѣто онъ провелъ въ подмосковномъ помѣстьѣ брата бабушки, Столыпина. Недалеко жили другіе родственники Л. — Верещагины; Александра Верещагина познакомила его съ своей подругой, Екатериной Сушковой, также сосѣдкой по имѣнію. Сушкова, впослѣдствіи Хвостова, оставила записки объ этомъ знакомствѣ. Содержаніе ихъ — настоящій «романъ», распадающійся на двѣ части: въ первой — торжествующая и насмѣшливая героиня, Сушкова, во второй — холодный и даже жестоко мстительный герой, Л. Шестнадцатилѣтній «отрокъ», наклонный къ «сентиментальнымъ сужденіямъ», невзрачный, косолапый, съ красными глазами, съ вздернутымъ носомъ и язвительной улыбкой, менѣе всего могъ казаться интереснымъ кавалеромъ для юныхъ барышенъ. Въ отвѣтъ на его чувства ему предлагали «волчекъ или веревочку», угощали булочками, съ начинкой изъ опилокъ. Сушкова, много лѣтъ спустя послѣ событій, изобразила поэта въ недугѣ безнадежной страсти и приписала себѣ даже стихотвореніе, посвященное Л. другой дѣвицѣ — Варенькѣ Лопухиной, его сосѣдкѣ по московской квартирѣ на Малой Молчановкѣ: къ ней онъ питалъ до конца жизни едва ли не самое глубокое чувство, когда-либо вызванное въ немъ женщиной. Въ то же лѣто (1830) вниманіе Л. сосредоточилось на личности и поэзіи Байрона; онъ впервые сравниваетъ себя съ англійскимь поэтомъ, сознаетъ сродство своего нравственнаго міра съ байроновскимъ, посвящаетъ нѣсколько стихотвореній іюльской революціи. Врядъ ли, въ виду всего этого, увлеченіе поэта «черноокой» красавицей, т. е. Сушковой, можно признавать такимъ всепоглощающимъ и трагическимъ, какъ его рисуетъ сама героиня. Но это не мѣшало «роману» внести новую горечь въ душу поэта; это докажетъ впослѣдствіи его дѣйствительно жестокая месть — одинъ изъ его отвѣтовъ на людское безсердечіе, легкомысленно отравлявшее его «ребяческіе дни», гасившее въ его душѣ «огонь божественный». Съ сентября 1830 г. Л. числится студентомъ московскаго университета, сначала на «нравственно-политическомъ отдѣленіи», потомъ на «словесномъ». Университетское преподаваніе того времени не могло способствовать умственному развитію молодежи; студенты въ аудиторіяхъ немногимъ отличались отъ школьниковъ. Серьезная умственная жизнь развивалась за стѣнами университета, въ студенческихъ кружкахъ; но Л. не сходится ни съ однимъ изъ нихъ. У него, несомнѣнно, больше наклонности къ свѣтскому обществу, чѣмъ къ отвлеченнымъ товарищескимъ бесѣдамъ: онъ, по природѣ, наблюдатель дѣйствительной жизни. Давно уже, притомъ, у него исчезло чувство юной, ничѣмъ неомраченной довѣрчивости, охладѣла способность отзываться на чувство дружбы, на малѣйшій проблескъ симпатіи. Его нравственный міръ былъ другого склада, чѣмъ у его товарищей, восторженныхъ гегельянцевъ и эстетиковъ. Онъ не менѣе ихъ уважалъ университетъ: «свѣтлый храмъ науки» онъ называетъ «святымъ мѣстомъ», описывая отчаянное пренебреженіе студентовъ къ жрецамъ этого храма. Онъ знаетъ и о философскихъ заносчивыхъ «спорахъ» молодежи, но самъ не принимаетъ въ нихъ участія. Онъ, вѣроятно, даже не былъ знакомъ съ самымъ горячимъ спорщикомъ — знаменитымъ впослѣдствіи критикомъ, хотя одинъ изъ героевъ его студенческой драмы: «Странный человѣкъ», носитъ фамилію Бѣлинскій. Эта драма доказываетъ интересъ Л. къ надеждамъ и идеаламъ тогдашнихъ лучшихъ современныхъ людей. Главный герой — Владиміръ — воплощаетъ самого автора; его устами поэтъ откровенно сознается въ мучительномъ противорѣчіи своей натуры. Владиміръ знаетъ эгоизмъ и ничтожество людей — и всетаки не можетъ покинуть ихъ общество: «когда я одинъ, то мнѣ кажется, что никто меня не любитъ, никто не заботится обо мнѣ, — и это такъ тяжело!» Еще важнѣе драма, какъ выраженіе общественныхъ идей поэта. Мужикъ разсказываетъ Владиміру и его другу, Бѣлинскому — противникамъ крѣпостного права, — о жестокостяхъ помѣщицы и о другихъ крестьянскихъ невзгодахъ. Разсказъ приводитъ Владиміра въ гнѣвъ, вырываетъ у него крикъ: «О мое отечество! мое отечество!», — а Бѣлинскаго заставляетъ практически помочь мужикамъ.

Для поэтической дѣятельности Л. университетскіе годы оказались въ высшей степени плодотворны. Талантъ его зрѣлъ быстро, духовный міръ опредѣлялся рѣзко. Л. усердно посѣщаетъ московскіе салоны, балы, маскарады. Онъ знаетъ дѣйствительную цѣну этихъ развлеченій, но умѣетъ быть веселымъ, раздѣлять удовольствія другихъ. Поверхностнымъ наблюдателямъ казалась совершенно неестественной бурная и гордая поэзія Л., при его свѣтскихъ талантахъ. Они готовы были демонизмъ и разочарованіе его счесть «драпировкой», «веселый, непринужденный видъ» признать истинно-лермонтовскимъ свойствомъ, а жгучую «тоску» и «злость» его стиховъ — притворствомъ и условнымъ поэтическимъ маскарадомъ. Но именно поэзія и была искреннимъ отголоскомъ лермонтовскихъ настроеній. «Меня спасало вдохновенье отъ мелочныхъ суетъ», — писалъ онъ и отдавался творчеству, какъ единственному чистому и высокому наслажденію. «Свѣтъ», по его мнѣнію, все нивеллируетъ и опошливаетъ, сглаживаетъ личные оттѣнки въ характерахъ людей, вытравливаетъ всякую оригинальность, приводитъ всѣхъ къ одному уровню одушевленнаго манекена. Принизивъ человѣка, «свѣтъ» пріучаетъ его быть счастливымъ именно въ состояніи безличія и приниженности, наполняетъ его чувствомъ самодовольства, убиваетъ всякую возможность нравственнаго развитія. Л. боится самъ подвергнуться такой участи; болѣе чѣмъ когда-либо онъ прячетъ свои задушевныя думы отъ людей, вооружается насмѣшкой и презрѣніемъ, подчасъ разыгрываетъ роль добраго малаго или отчаяннаго искателя свѣтскихъ приключеній. Въ уединеніи ему припоминаются кавказскія впечатлѣнія — могучія и благородныя, ни единой чертой не похожія на мелочи и немощи утонченнаго общества. Онъ повторяетъ мечты поэтовъ прошлаго вѣка о естественномъ состояніи, свободномъ отъ «приличья цѣпей», отъ золота и почестей, отъ взаимной вражды людей. Онъ не можетъ допустить, чтобы въ нашу душу были вложены «неисполнимыя желанья», чтобы мы тщетно искали «въ себѣ и въ мірѣ совершенство». Его настроеніе — разочарованіе дѣятельныхъ нравственныхъ силъ, разочарованіе въ отрицательныхъ явленіяхъ общества, во имя очарованія положительными задачами человѣческаго духа. Эти мотивы вполнѣ опредѣлись во время пребыванія Л. въ московскомъ университетѣ, о которомъ онъ именно потому и сохранилъ память, какъ о «святомъ мѣстѣ». Л. не пробылъ въ университетѣ и двухъ лѣтъ; выданное ему свидѣтельство говоритъ объ увольненіи «по прошенію» — но прошеніе, по преданію, было вынуждено студенческой исторіей съ однимъ изъ наименѣе почтенныхъ профессоровъ Маловымъ. Съ 18 іюня 1832 г. Л. болѣе не числится студентомъ. Онъ уѣхалъ въ Петербургъ, съ намѣреніемъ снова поступить въ университетъ, но попалъ въ школу гвардейскихъ подпрапорщиковъ. Эта перемѣна карьеры не отвѣчала желаньямъ бабушки и, очевидно, вызвана настояніями самого поэта. Еще съ дѣтства его мечты носили воинственный характеръ. Кавказъ сильно подогрѣлъ ихъ. Въ пансіонскихъ эпиграммахъ постоянно упоминается гусаръ, въ роли счастливаго Донъ-Жуана. Усердно занимаясь рисованіемъ, поэтъ упражнялся преимущественно въ «батальномъ жанрѣ». Такими же рисунками наполненъ и альбомъ его матери. Въ двадцатыхъ годахъ и началѣ тридцатыхъ гражданскія профессіи, притомъ, не пользовались уваженіемъ высшаго общества. По свидѣтельству товарища Л., всѣ не-военные слыли «подъячими». Л. оставался въ школѣ два «злополучныхъ года», какъ онъ самъ выражается. Объ умственномъ развитіи учениковъ никто не думалъ; имъ «не позволялось читать книгъ чисто-литературнаго содержанія». Въ школѣ издавался журналъ, но характеръ его вполнѣ очевиденъ изъ «поэмъ» Л., вошедшихъ въ этотъ органъ: «Уланша», «Петергофскій праздникъ»... Наканунѣ вступленія въ школу Л. написалъ стихотвореніе «Парусъ»; «мятежный» парусъ, «просящій бури» въ минуты невозмутимаго покоя — это все та же съ дѣтства неугомонная душа поэта. «Искалъ онъ въ людяхъ совершенства, а самъ — самъ не былъ лучше ихъ», — говоритъ онъ устами героя поэмы «Ангелъ смерти», написанной еще въ Москвѣ. Юнкерскій разгулъ и забіячество доставили ему теперь самую удобную среду для развитія какихъ угодно «несовершенствъ». Л. ни въ чемъ не отставалъ отъ товарищей, являлся первымъ участникомъ во всѣхъ похожденіяхъ — но и здѣсь избранная натура сказывалась немедленно послѣ самаго, повидимому, безотчетнаго веселья. Какъ въ московскомъ обществѣ, такъ и въ юнкерскихъ пирушкахъ Л. умѣлъ сберечь свою «лучшую часть», свои творческія силы; въ его письмахъ слышится иногда горькое сожалѣніе о былыхъ мечтаніяхъ, жестокое самобичеваніе за потребность «чувственнаго наслажденія». Всѣмъ, кто вѣрилъ въ дарованіе поэта, становилось страшно за его будущее. Верещагина, неизмѣнный другъ Л., во имя его таланта заклинала его «твердо держаться своей дороги»... По выходѣ изъ школы, корнетомъ лейбъ-гвардіи гусарскаго полка, Л. живетъ попрежнему среди увлеченій и упрековъ совѣсти, среди страстныхъ порывовъ и сомнѣній, граничащихъ съ отчаяніемъ. О нихъ онъ пишетъ къ своему другу Лопухиной, но напрягаетъ всѣ силы, чтобы его товарищи и «свѣтъ» не заподозрѣли его гамлетовскихъ настроеній. Люди, близко знающіе его, въ родѣ Верещагиной, увѣрены въ его «добромъ характерѣ» и «любящемъ сердцѣ»; но Л. казалось бы унизительнымъ явиться добрымъ и любящимъ предъ «надменнымъ шутомъ» — «свѣтомъ». Напротивъ, здѣсь онъ хочетъ быть безпощаденъ на словахъ, жестокъ въ поступкахъ, во что бы то ни стало прослыть неумолимымъ тираномъ женскихъ сердецъ. Тогда-то пришло время расплаты для Сушковой. Л.-гусару и уже извѣстному поэту ничего не стоило заполонить сердце когда-то насмѣшливой красавицы, разстроить ея бракъ съ Лопухинымъ, братомъ неизмѣнно любимой Вареньки и Маріи, къ которой онъ писалъ такія задушевныя письма. Потомъ началось отступленіе: Л. принялъ такую форму обращенія къ Сушковой, что она немедленно была скомпрометирована въ глазахъ «свѣта», попавъ въ положеніе смѣшной героини неудавшагося романа. Л. оставалось окончательно порвать съ Сушковой — и онъ написалъ на ея имя анонимное письмо съ предупрежденіемъ противъ себя самого, направилъ письмо въ руки родственниковъ несчастной дѣвицы и, по его словамъ, произвелъ «громъ и молнію». Потомъ, при встрѣчѣ съ жертвой, онъ разыгралъ роль изумленнаго, огорченнаго рыцаря, а въ послѣднемъ объясненіи прямо заявилъ, что онъ ее не любитъ и, кажется, никогда не любилъ. Все это, кромѣ сцены разлуки, разсказано самим Л. въ письмѣ къ Верещагиной, при чемъ онъ видитъ лишь «веселую сторону исторіи». Только печальнымъ наслѣдствомъ юнкерскаго воспитанія и стремленіемъ создать себѣ «пьедесталъ» въ «свѣтѣ» можно объяснить эту единственную темную страницу въ біографіи Л. Совершенно равнодушный къ службѣ, неистощимый въ проказахъ, Л. пишетъ застольныя пѣсни самаго непринужденнаго жанра — и въ тоже время такія произведенія, какъ «Я, матерь Божія, нынѣ съ молитвою»... До сихъ поръ поэтическій талантъ Л. былъ извѣстенъ лишь въ офицерскихъ и свѣтскихъ кружкахъ. Первое его произведеніе, появившееся въ печати — «Хаджи Абрекъ» — попало въ «Библ. для Чтенія» безъ его вѣдома, и послѣ этого невольнаго, но удачнаго дебюта Л. долго не хотѣлъ печатать своихъ стиховъ. Смерть Пушкина явила Л. русской публикѣ во всей силѣ поэтическаго таланта. Л. былъ боленъ, когда совершилось страшное событіе. До него доходили разнорѣчивые толки; «многіе», разсказываетъ онъ, «особенно дамы, оправдывали противника Пушкина», потому что Пушкинъ былъ дуренъ собой и ревнивъ и не имѣлъ права требовать любви отъ своей жены. Невольное негодованіе охватило поэта, и онъ «излилъ горечь сердечную на бумагу». Стихотвореніе оканчивалось сначала словами: «И на устахъ его печать». Оно быстро распространилось въ спискахъ, вызвало бурю въ высшемъ обществѣ, новыя похвалы Дантесу; наконецъ, одинъ изъ родственниковъ Л., Н. Столыпинъ, сталъ въ глаза порицать его горячность по отношенію къ такому джентльмену, какъ Дантесъ. Л. вышелъ изъ себя, приказалъ гостю выйти вонъ и въ порывѣ страстнаго гнѣва набросалъ заключительную отповѣдь «надменнымъ потомкамъ»... Послѣдовалъ арестъ; нѣсколько дней спустя корнетъ Л. былъ переведенъ прапорщикомъ въ нижегородскій драгунскій полкъ, дѣйствовавшій на Кавказѣ. Поэтъ отправлялся въ изгнаніе, сопровождаемый общимъ вииманіемъ: здѣсь были и страстное сочувствіе, и затаенная вражда. Первое пребываніе Л. на Кавказѣ длилось всего нѣсколько мѣсяцевъ. Благодаря хлопотамъ бабушки, онъ былъ сначала переведенъ въ гродненскій гусарскій полкъ, расположенный въ Новгородской губ., а потомъ — въ апрѣлѣ 1838 г. — возвращенъ въ лейбъ-гусарскій. Не смотря на кратковременную службу въ Кавказскихъ горахъ, Л. успѣлъ сильно измѣниться въ нравственномъ отношеніи. Природа приковала все его вниманіе; онъ готовъ «цѣлую жизнь» сидѣть и любоваться ея красотой; общество будто утратило для него привлекательность, юношеская веселость исчезла и даже свѣтскія дамы замѣчали «черную меланхолію» на его лицѣ. Инстинктъ поэта-психолога влекъ его, однако, въ среду людей. Его здѣсь мало цѣнили, еще меньше понимали, но горечь и злость закипали въ немъ, и на бумагу ложились новые пламенныя рѣчи, въ воображеніи складывались безсмертные образы. Л. возвращается въ петербургскій «свѣтъ», снова играетъ роль льва, тѣмъ болѣе, что за нимъ теперь ухаживаютъ всѣ любительницы знаменитостей и героевъ; но одновременно онъ обдумываетъ могучій образъ, еще въ юности волновавшій его воображеніе. Кавказъ обновилъ давнишнія грезы; создаются «Демонъ» и «Мцыри». И та, и другая поэма задуманы были давно. О «Демонѣ» поэтъ думалъ еще въ Москвѣ, до поступленія въ университетъ, позже нѣсколько разъ начиналъ и передѣлывалъ поэму; зарожденіе «Мцыри», несомнѣнно, скрывается въ юношеской замѣткѣ Л., тоже изъ московскаго періода: «написать записки молодаго монаха: 17 лѣтъ. Съ дѣтства онъ въ монастырѣ, кромѣ священныхъ книгъ не читалъ... Страстная душа томится. Идеалы». Въ основѣ «Демона» лежитъ сознаніе одиночества среди всего мірозданія. Черты демонизма въ творчествѣ Л.: гордая душа, отчужденіе отъ міра и небесъ, презрѣніе къ мелкимъ страстямъ и малодушію. Демону міръ тѣсенъ и жалокъ; для Мцыри — міръ ненавистенъ, потому что въ немъ нѣтъ воли, нѣтъ воплощенія идеаловъ, воспитанныхъ страстнымъ воображеніемъ сына природы, нѣтъ исхода могучему пламени, съ юныхъ лѣтъ живущему въ груди. «Мцыри» и «Демонъ» дополняютъ другъ друга. Разница между ними — не психологическая, а внѣшняя, историческая. Демонъ богатъ опытомъ, онъ цѣлые вѣка наблюдалъ человѣчество — и научился презирать людей сознательно и равнодушно. Мцыри гибнетъ въ цвѣтущей молодости, въ первомъ порывѣ къ волѣ и счастью; но этотъ порывъ до такой степени рѣшителенъ и могучъ, что юный узникъ успѣваетъ подняться до идеальной высоты демонизма. Нѣсколько лѣтъ томительнаго рабства и одиночества, потомъ нѣсколько часовъ восхищенія свободой и величіемъ природы подавили въ немъ голосъ человѣческой слабости. Демоническое міросозерцаніе, стройное и логическое въ рѣчахъ Демона, у Мцыри — крикъ преждевременной агоніи. Демонизмъ — общее поэтическое настроеніе, слагающееся изъ гнѣва и презрѣнія; чѣмъ зрѣлѣе становится талантъ поэта, тѣмъ реальнѣе выражается это настроеніе и аккордъ разлагается на болѣе частные, но зато и болѣе опредѣленные мотивы. Въ основѣ «Думы» лежатъ тѣже лермонтовскія чувства относительно «свѣта» и «міра», но они направлены на осязательныя, исторически-точныя общественныя явленія: «земля», столь надменно унижаемая Демономъ, уступаетъ мѣсто «нашему поколѣнію», и мощныя, но смутныя картины и образы кавказской поэмы превращаются въ жизненные типы и явленія. Таковъ же смыслъ и новогодняго привѣтствія на 1840 г. Очевидно, поэтъ быстро шелъ къ ясному реальному творчеству, задатки котораго коренились въ его поэтической природѣ; но не безъ вліянія оставались и столкновенія со всѣмъ окружающимъ. Именно они должны были намѣчать болѣе опредѣленныя цѣли для гнѣва и сатиры поэта и постепенно превращать его въ живописца общественныхъ нравовъ. Романъ «Герой нашего времени» — первая ступень на этомъ совершенно логическомъ пути... Роль «льва» въ петербугскомъ свѣтѣ заключилась для Л. крупнымъ недоразумѣніемъ: ухаживая за кн. Щербатовой — музой стихотворенія «На свѣтскія цѣпи», — онъ встрѣтилъ соперника въ лицѣ сына французскаго посланника Баранта. Въ результатѣ — дуэль, окончившаяся благополучно, но для Л. повлекшая арестъ на гауптвахтѣ, потомъ переводъ въ тенгинскій пѣхотный полкъ, на Кавказѣ. Во время ареста Л. посѣтилъ Бѣлинскій. Когда онъ познакомился съ поэтомъ, достовѣрно неизвѣстно: по словамъ Панаева — въ СПб., у Краевскаго, послѣ возвращенія Л. съ Кавказа; по словамъ товарища Л. по университетскому пансіону, И. Сатина — въ Пятигорскѣ, лѣтомъ 1837 года. Вполнѣ достовѣрно одно, что впечатлѣніе Бѣлинскаго отъ перваго знакомства осталось неблагопріятное. Л., по привычкѣ, уклонялся отъ серьезнаго разговора, сыпалъ шутками и остротами по поводу самыхъ важныхъ темъ — и Бѣлинскій, по его словамъ, не раскусилъ Л. Свиданіе на гауптвахтѣ окончилось совершенно иначе: Бѣлинскій пришелъ въ восторгъ и отъ личности, и отъ художественныхъ воззрѣній Л. Онъ увидѣлъ поэта «самимъ собой»; «въ словахъ его было столько истины, глубины и простоты!» Впечатлѣнія Бѣлинскаго повторились на Боденштедтѣ, впослѣдствіи переводчикѣ производеній поэта. Казаться и быть для Л. были двѣ вещи совершенно различныя; предъ людьми мало знакомыми онъ предпочиталъ казаться, но былъ совершенно правъ, когда говорилъ: «Лучше я, чѣмъ для людей кажусь». Близкое знакомство открывало въ поэтѣ и любящее сердце, и отзывчивую душу, и идеальную глубину мысли. Только Л. очень немногихъ считалъ достойными этихъ своихъ сокровищъ... Прибывъ на Кавказъ, Л. окунулся въ боевую жизнь и на первыхъ же порахъ отличился «мужествомъ и хладнокровіемъ»; такъ выражалось оффиціальное донесеніе. Въ стихотвореніи Валерикъ и въ письмѣ къ Лопухину Л. ни слова не говоритъ о своихъ подвигахъ... Тайныя думы Л. давно уже были отданы роману. Онъ былъ задуманъ еще въ первое пребываніе на Кавказѣ; княжна Мери, Грушницкій и докторъ Вернеръ, по словамъ того же Сатина, были списаны съ оригиналовъ еще въ 1837 г. Послѣдующая обработка, вѣроятно, сосредоточивалась преимущественно на личности главнаго героя, характеристика котораго была связана для поэта съ дѣломъ самопознанія и самокритики... По окончаніи отпуска, весной 1841 г., Л. уѣхалъ изъ Петербурга съ тяжелыми предчувствіями — сначала въ Ставрополь, гдѣ стоялъ тенгинскій полкъ, потомъ въ Пятигорскъ. По нѣкоторымъ разсказамъ, онъ еще въ 1837 г. познакомился здѣсь съ семьей Верзилиныхъ и одну изъ сестеръ — Эмилію Верзилину — прозвалъ «La Rose du Caucase». Теперь онъ встрѣтилъ рядомъ съ ней гвардейскаго отставного офицера, Мартынова, «мрачнаго и молчаливаго», игравшаго роль непонятаго и разочарованнаго героя, въ черкесскомъ костюмѣ съ громаднымъ кинжаломъ. Л. сталъ поднимать его на смѣхъ, въ присутствіи красавицы и всего общества. Столкновенія были неминуемы; въ результатѣ одного изъ нихъ произошла дуэль — и 15 іюня поэтъ палъ бездыханнымъ у подножія Машука. Кн. А. И. Васильчиковъ, очевидецъ событій и секундантъ Мартынова, разсказалъ исторію дуэли съ явнымъ намѣреніемъ оправдать Мартынова, который былъ живъ во время появленія разсказа въ печати. Основная мысль автора: «въ Л. было два человѣка: одинъ — добродушный, для небольшого кружка ближайшихъ друзей и для тѣхъ немногихъ лицъ, къ которымъ онъ имѣлъ особенное уваженіе; другой — заносчивый и задорный, для всѣхъ прочихъ знакомыхъ». Мартыновъ, слѣдовательно, былъ сначала жертвой, а потомъ долженъ былъ явиться мстителемъ. Несомнѣнно, однако, что Л. до последней минуты сохранялъ добродушное настроеніе, а его соперникъ пылалъ злобнымъ чувствомъ. При всѣхъ смягчающихъ обстоятельствахъ, о Мартыновѣ еще съ бòльшимъ правомъ, чѣмъ о Дантесѣ, можно повторить слова поэта: «не могъ понять въ сей мигъ кровавый, на что онъ руку подымалъ»... Похороны Л. не могли быть совершены по церковному обряду, не смотря на всѣ хлопоты друзей. Оффиціальное извѣстіе объ его смерти гласило: «15-го іюня, около 5 часовъ вечера, разразилась ужасная буря съ громомъ и молніей; въ это самое время между горами Машукомъ и Бештау скончался лѣчившійся въ Пятигорскѣ М. Ю. Лермонтовъ». По словамъ кн. Васильчикова въ Петербургѣ, въ высшемъ обществѣ, смерть поэта встрѣтили отзывомъ: «туда ему и дорога»... Спустя нѣсколько мѣсяцевъ Арсеньева перевезла прахъ внука въ Тарханы. — Въ 1889 г., по всероссійской подпискѣ, поэту воздвигнутъ памятникъ въ Пятигорскѣ. — Поэзія Л. неразрывно связана съ его личностью, она въ полномъ смыслѣ поэтическая автобіографія. Основныя черты лермонтовской природы — необыкновенно развитое самосознаніе, цѣльность и глубина нравственнаго міра, мужественный идеализмъ жизненныхъ стремленій. Всѣ эти черты воплотились въ его произведеніяхъ, начиная съ самыхъ раннихъ прозаическихъ и стихотворныхъ изліяній и кончая зрѣлыми поэмами и романомъ. Еще въ юношеской «Повѣсти» Л. прославлялъ волю, какъ совершенную, непреодолимую душевную энергію: «хотѣть — значитъ ненавидѣть, любить, сожалѣть, радоваться, жить»... Отсюда его пламенные запросы къ сильному открытому чувству, негодованіе на мелкія и малодушныя страсти; отсюда его демонизмъ, развивавшійся среди вынужденнаго одиночества и презрѣнія къ окружающему обществу. Но демонизмъ — отнюдь не отрицательное настроеніе: «любить необходимо мнѣ» — сознавался поэтъ, и Бѣлинскій отгадалъ эту черту послѣ первой серьезной бесѣды съ Л.: «мнѣ отрадно было видѣть въ его разсудочномъ, охлажденномъ и озлобленномъ взглядѣ на жизнь и людей сѣмена глубокой вѣры въ достоинство того и другого. Я это и сказалъ ему; онъ улыбнулся и сказалъ: дай Богъ». Демонизмъ Л. — это высшая ступень идеализма, тоже самое, что мечты людей XVIII в. о всесовершенномъ естественномъ человѣкѣ, о свободѣ и доблестяхъ золотого вѣка; это поэзія Руссо и Шиллера. Такой идеалъ — наиболѣе смѣлое, непримиримое отрицаніе дѣйствительности — и юный Л. хотѣлъ бы сбросить «образованности цѣпи», перенестись въ идиллическое царство первобытнаго человѣчества. Отсюда фанатическое обожаніе природы, страстное проникновеніе ея красотой и мощью. И всѣ эти черты отнюдь нельзя связывать съ какимъ бы то ни было внѣшнимъ вліяніемъ; онѣ существовали въ Л. еще до знакомства его [съ] Байрономъ и слились только въ болѣе мощную и зрѣлую гармонію, когда онъ узналъ эту дѣйствительно ему родную душу. Въ противоположность разочарованію шатобріановскаго Ренэ, коренящемуся исключительно въ эгоизмѣ и самообожаніи, лермонтовское разочарованіе — воинствующій протестъ противъ «низостей и странностей», во имя искренняго чувства и мужественной мысли. Предъ нами поэзія не разочарованія, а печали и гнѣва. Всѣ герои Л. — Демонъ, Измаилъ-Бей, Мцыри, Арсеній — переполнены этими чувствами. Самый реальный изъ нихъ — Печоринъ — воплощаетъ самое, повидимому, будничное разочарованіе; но это совершенно другой человѣкъ, чѣмъ «московскій Чайльдъ-Гарольдъ» — Онѣгинъ. У него множество отрицательныхъ чертъ: эгоизмъ, мелочность, гордость, часто безсердечіе, но рядомъ съ ними — искреннее отношеніе къ самому себѣ. «Если я причиною несчастья другихъ, то и самъ не менѣе несчастливъ» — совершенно правдивыя слова въ его устахъ. Онъ не разъ тоскуетъ о неудавшейся жизни; на другой почвѣ, въ другомъ воздухѣ этотъ сильный организмъ несомнѣнно нашелъ бы болѣе почтенное дѣло, чѣмъ травля Грушницкихъ. Великое и ничтожное уживаются въ немъ рядомъ, и если бы потребовалось разграничить то и другое, великое пришлось бы отнести къ личности, а ничтожное — къ обществу... Творчество Л. постепенно спускалось изъ-за облаковъ и съ кавказскихъ горъ. Оно остановилось на созданіи вполнѣ реальныхъ типовъ и сдѣлалось общественнымъ и національнымъ. Въ русской новѣйшей литературѣ нѣтъ ни одного благороднаго мотива, въ которомъ бы не слышался безвременно замолкшій голосъ Л.: ея печаль о жалкихъ явленіяхъ русской жизни — отголосокъ жизни поэта, печально глядѣвшаго на свое поколѣніе; въ ея негодованіи на рабство мысли и нравственное ничтожество современниковъ звучатъ лермонтовскіе дѣмоническіе порывы; ея смѣхъ надъ глупостью и пошлымъ комедіанствомъ слышится уже въ уничтожающихъ сарказмахъ Печорина надъ Грушницкимъ.

Ив. Ивановъ.       

Хронологическій порядокъ появленія важнѣйшихъ произведеній Л.: «Хаджи-Абрекъ» («Библіотека для Чтенія», 1835, томъ IX); «Бородино» («Современникъ», 1837, т. VI); «Пѣсня про царя Ивана Васильевича» («Литературныя Прибавл.» къ «Рус. Инвалиду», 1838, № 18; съ подписью —въ); «Дума» («Отеч. Зап.», 1839, т. I); «Бэла» (ib., т. II); «Вѣтка Палестины» (ib., т. III); «Три Пальмы» (ib., т. IV); «Фаталистъ» (ib., т. VI); «Дары Терека» (ib., т. VII); «Тамань» (ib., 1840, т. VIII); «Воздушный корабль» (ib., т. X); «Ангелъ» («Одесскій Альманахъ», 1840); «Послѣднее новоселье» («Отеч. Зап.», 1841, т. XVI); «Парусъ» (ib., т. VIII); «Споръ» («Москвитянинъ», 1841, ч. 3); «Сказка для дѣтей» («Отеч. Записки», 1842, т. XX). Послѣ смерти поэта появились: «Измаилъ-Бей» («Отеч. Зап.», 1843, т. XXVII); «Тамара» (ib.); «На смерть Пушкина» («Библіогр. Зап.», 1858, № 20; до стиха: «И на устахъ его печать») и мн. др. Отдѣльныя изданія: «Герой нашего времени» (СПб., 1840; здѣсь впервые «Максимъ Максимычъ» и «Княжна Мери»; 2 изд., 1842; 3 изд., 1843); «Стихотворенія» (СПб., 1840; впервые: «Когда волнуется желтѣющая нива», «Мцыри» и др.); «Сочиненія» (СПб., 1847, изданіе Смирдина); то-же (СПб., 1852; изд. Глазунова); то-же (СПб., 1856; изд. его-же); «Демонъ» (Б., 1857 и Карлсруэ, 1857); «Ангелъ смерти» (Карлсруэ, 1857), «Сочиненія» (СПб., 1860, подъ редакціею С. С. Дудышкина; впервые помѣщенъ по довольно полному списку «Демонъ», данъ конецъ «На смерть Пушкина» и др.; 2 изд., 1863); «Стихотворенія» (Лпц., 1862); «Стихотворенія, не вошедшія въ послѣднее изданіе сочиненій» (Б., 1862); «Сочиненія» (СПб., 1865 и 1873 и позднѣе, подъ редакц. П. А. Ефремова; къ изд. 1873 г. вступительная статья А. Н. Пыпина). Когда, въ 1892 г., истекло право на собственность сочиненій Л., принадлежавшее книгопродавцу Глазунову, одновременно явился рядъ изданій, изъ которыхъ имѣютъ научный интересъ провѣренныя по рукописямъ изданія подъ редакціей П. А. Висковатова, А. И. Введенскаго и И. М. Болдакова. Тогда же вышло иллюстрированное изданіе, со статьею И. И. Иванова (М.); большое количество дешевыхъ изданій отдѣльныхъ произведеній. На иностранные языки переведены: «Герой нашего времени» — на нѣмецкій неизвѣстнымъ (1845), Больтцемъ (1852), Редигеромъ (1855); на англійскій: Пульскимъ (1854) и неизвѣстнымъ (1854); на французскій: Ледюкомъ (1845) и неизвѣстнымъ (1863); на польскій: Кёномъ (1844) и Л. Б. (1848); на шведскій: неизвѣстными (1844 и 1856); на датскій: неизвѣстнымъ (1855) и Торсономъ (1856). Стихотворенія — на нѣмецкій: Будбергомъ-Беннисгаузеномъ (1843), Боденштедтомъ (1852), Ф. Ф. Фидлеромъ (1894; образцовый переводъ поблизости къ подлиннику); на франц.: Шопеномъ (1853), Д’Анжеромъ (1866); «Демонъ» — на нѣм.: Сенкеромъ (1864); на франц.: Д’Анжеромъ (1858) и Акосовой (1860); на сербскій — неизвѣстн. (1862); «Мцыри» — на нѣм.: Будбергомъ-Беннисгаузеномъ (1858); на польскій: Сырокомлею (1844; 2 изд. 1848); «Бояринъ Орша» — на польскій Г. Ц. (1858). Литература о Л. очень обширна. Помимо біографическихъ и критическихъ очерковъ, приложенныхъ къ изданіямъ сочиненій: «Русскіе акты о предкахъ поэта» («Рус. Старина» 1873, VII, 548); «Шотландскія извѣстія о родоначальникѣ Л.» (ib.); «О прадѣдѣ Л.» («Русскій Архивъ» 1875, III, 107); «Указъ объ отставкѣ отца Л.» («Рус. Старина» 1873, VII, 563); «Родословная Л. въ Россіи» («Рус. Старина» 1873, VII, 551); «Отзывъ Сперанскаго объ отцѣ Л.» («Рус. Арх.» 1872, II, 1851); «Дворянская грамота, выданная отцу Л.» («Рус. Ст.» 1882, XXXIII, 469); «Свѣдѣнія о матери Л.» («Рус. Арх.» 1872, II, 1851), «Альбомъ матери Л.» («Ист. Вѣстн.», 1881, VI, 375); «Документъ о рожденіи Л.» («Рус. Ст.» 1873, VIII, 113); «Свѣдѣнія о бабушкѣ Л.» («Рус. Ст.» 1884, XLIII, 122); «Дѣтство Л.» («Рус. Обозр.» 1890, авг., 794; «Ист. Вѣстн.» 1881, VI, 377); «Л. въ Москвѣ, пребываніе въ пансіонѣ» («Рус. Ст.» 1881, LXI, 162; «Ист. Вѣстн.» 1884, XVI, 606; «Рус. Ст.» XLIV, 589; «Рус. Арх.» 1875, III, 384, свѣдѣнія о Мерзляковѣ); «Ученическія тетради Л.» («Отеч. Зап.» 1859, VII, XI); «Л. въ университетѣ» («Рус. Ст.» 1875, XIV, 60); «Свѣдѣнія о профессорахъ» («Рус. Арх.» 1875, III, 384); «Л. въ школѣ гвардейскихъ подпрапорщиковъ» («Рус. Стар.» 1890, LXV, 591); Л. какъ Маешка («Рус. Ст.» 1873, VII, 390; 1882, XXXV, 616; «Рус. Арх.» 1872, II, 1778; «Рус. Ст.» 1884, XLIV, 590; «Атеней» 1858, XLVIII); Л. по выходѣ изъ школы («Рус. Ст.» 1873, VII, 383; 1882, XXXV, 616; «Рус. Арх.» 1872, II, 1772); Стихи на смерть Пушкина («Рус. Арх.» 1872, II, 1813; «Рус. Ст.» 1873, VII, 384; «Рус. Обозр.» ib.); Первое пребываніе на Кавказѣ, возвращеніе, дуэль съ Барантомъ («Рус. Ст.» 1882, XXXV, 617; 1884, XLIV, 592; 1873, VII, 385). «Изъ воспоминаній И. М. Сатина» («Сборн. общ. люб. росс. слов.»); А. Н. Пыпинъ, въ «Вѣстн. Европы» 1895). Второе пребываніе на Кавказѣ («Рус. Ст.» 1884, XLI, 83; 1873, VII, 387; 1882, XXXV, 619; 1885, XLV, 474; 1875, XIV, 61; 1879, XXIV, 529; «Ист. Вѣстн.» 1886, XXIV, 321, 555; 1880, I, 880; 1885, XIX, 473; XX, 712; 1890, XXXIX, 726; «Рус. Обозр.», «Атеней», ib.; «Рус. Арх.» 1874, II, 661; 1872, I, 206); Дуэль съ Мартыновымъ («Рус. Ст.» 1873, VII, 385; 1875, XIV, 60; 1882, XXXV, 620; «Рус. Арх.» 1872, I, 206; II, 1829; 1874, II, 687; «Ист. Вѣстн.» 1881, VI, 449; «Всемірный Трудъ» 1870, X); Костелецкій, «Воспоминанія о Л.» («Рус. Ст.» 1875); К. Бѣлевичъ, «Нѣсколько картинъ изъ кавказской жизни и нравовъ горцевъ» (СПб., 1891); «Военно-судное дѣло» (письмо Мартынова, разсказъ о похоронахъ Л. въ приложеніи къ «Зап. Хвостовой»); «Документы о дуэли и похоронахъ Л.» («Рус. Обозр.» 1895); о знакомствѣ Л. съ Бѣлинскимъ «Лит. Восп.» И. Панаева, СПб., 1888); Пыпинъ, «Жизнь и переписка Бѣлинскаго» (II, 38); Бѣлинскій («Сочиненія», III, IV); Добролюбовъ («Сочиненія», III); Михайловскій, «Литература и жизнь» (СПб., 1892), «О Л.», «Поэтъ безвременья» (отд. «Критич. очерки», СПб. 1894); Спасовичъ, «Байронизмъ у Л.» («Сочиненія», 1888, т. II); Андреевскій, «Литературныя чтенія» (СПб., 1891); Котляревскій, «М. Ю. Л.» (СПб. 1891: разборъ этой книги В. Д. Спасовича, въ «Вѣстн. Европы» (1891, XII); Владиміровъ, «Историческіе и народные бытовые сюжеты въ поэзіи Л.» (Кіевъ, 1892); А. Камковъ, «Л.» («Ученыя Зап. Казан. унив.» 1856, ч. 1); Чернышевскій, «Очерки гоголевскаго періода рус. литературы» («Соврем.» 1854 и отд. СПб. 1892); Е. Хвостова, «Воспоминанія о Л.» («Русск. Вѣстникъ», 1856, № 18); С. Шестакова, «Юношескія произведенія Л.» (ib., № 10); Галаховъ, «Л.» (ib. 1857, № 13); Ап. Григорьевъ, «Взглядъ на рус. литературу со смерти Пушкина» («Русское Слово», 1859, №№ 2 и 3; перепечатано въ «Сочиненіяхъ» Григорьева); А. Любавскій, «Дѣла о дуэляхъ» («Русск. угол. процессы», СПб. 1866-1867); Н. Шелгуновъ, «Рус. идеалы» («Дѣло» 1868, №№ 6 и 7); Е. А. Хвостова, «Воспоминанія» («Вѣстн. Европы» 1869, № 8 и отд. СПб. 1871); кн. А. И. Васильчиковъ, «Нѣсколько словъ о кончинѣ М. Ю. Л. и о дуэли его съ Н. Мартыновымъ» («Русскій Архивъ», 1872, № 1); «Случай изъ жизни Л.» («Древняя и Новая Россія», 1877); Бурнашевъ, «Воспоминанія» (ib. № 9); С. Шашковъ, «Пушкинъ и Лермонтовъ» («Дѣло» 1873, № 7); П. А. Висковатовъ, обширная біографія, занимающая весь VI т. «Сочиненій Л.» изд. Рихтера, переработка статей раньше напечатанныхъ въ «Русск. Мысли», «Рус. Стар.» и др. журн. (М. 1892); В. Сторожевъ, «Родоначальникъ русс. вѣтви Лермонтовыхъ» («Книговѣдѣніе», 1894, №№ 5-8) и мн. др. Орловъ, «М. Ю. Л.» (СПб., 1883). Отдѣльно отъ прочихъ критиковъ стоитъ В. А. Зайцевъ («Русское Слово», 1862, № 9), охарактеризовавшій Л., какъ «юнкерскаго поэта». Л. часто приписывали стихотворенія другихъ авторовъ. Такъ съ его именемъ появились: барона Розена, «Смерть» («Развлеченіе», 1859); гр. В. А. Соллогуба, «Разлука» («Современникъ», 1854, т. 46); М. Розенгейма, «А годы несутся» («Русскій Вѣстникъ», 1856, № 14) и др.

Источникъ: Энциклопедическій словарь. Томъ XVIIA. Ледье-Лопаревъ. / Издатели: Ф. А. Брокгаузъ (Лейпцигъ). И. А. Ефронъ (С.-Петербургъ). — СПб.: Типо-Литографія И. А. Ефрона, 1896. — С. 579-586.

/ Сочиненія Михаила Юрьевича Лермонтова /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0