Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - пятница, 15 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 11.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

БІОГРАФІИ

М. Ю. ЛЕРМОНТОВЪ.
(Біографическій очеркъ.)

Лермонтовъ умеръ двадцати семи лѣтъ. Умеръ юношей. Звѣзда его творчества только всходила.

Лермонтовъ началъ писать стихи въ 1828 году, будучи въ Благородномъ пансіонѣ, когда ему было 14 лѣтъ.

Первое произведеніе Лермонтова, «Хаджи Абрекъ» появилось въ печати на страницахъ «Библіотеки для чтенія» въ 1835 году, но Бѣлинскій и другіе критики считаютъ началомъ расцвѣта поэтическаго творчества Лермонтова — 1837 годъ, когда имъ были написаны стихи на смерть Пушкина.

Если мы станемъ читать въ хронологическомъ порядкѣ стихи Лермонтова до 1837 года, а затѣмъ слѣдующіе, то, дѣйствительно, сразу замѣтимъ разницу. Будто, дѣйствительно, какъ писали въ свое время критики, «новый талантъ вышелъ изъ завѣтнаго, только что заколоченнаго гроба поэта».

Всѣ произведенія періода послѣ 1837 года — мы помнимъ, они почти всѣ вошли въ хрестоматіи; красотой внѣшней, правдивостью образовъ они захватываютъ читателя, который, если и не понимаетъ, то чувствуетъ красоту и правду поэзіи Лермонтова.

Съ этого момента Лермонтовъ жилъ только четыре года и въ 1841 году былъ убитъ.

Считаясь съ такимъ мимолетнымъ періодомъ творчества поэта, можно понять, почему столь разнообразны и разнорѣчивы отзывы критики объ его творчествѣ. Но и самъ поэтъ не разъ подчеркивалъ, что и «онъ самъ въ себѣ еще не разобрался». Лермонтовъ не успѣлъ досказать тѣхъ словъ, выявить тѣхъ образовъ, которые могли бы помочь окончательно дорисовать картину полнаго міросозерцанія поэта.

Нельзя, однако, не считаться и съ другимъ. Творчество Лермонтова слишкомъ интимно, слишкомъ тѣсно и неразрывно связано съ личными переживаніями поэта.

Юношѣ свойственно жить прежде всего собой, интересоваться прежде всего собой. Эта сторона человѣческаго духа у Лермонтова всегда въ его жизни оказывалась болѣе выпуклой, даже болѣзненной.

Первые проблески сознанія, вынесенные Лермонтовымъ изъ его дѣтства, уже были связаны съ чувствомъ личнаго страданія, какого то горя, причины котораго онъ не зналъ, но которое мѣшало ему воспринять дѣтскую радость жизни.

Лермонтовъ вспоминалъ себя мальчикомъ трехъ лѣтъ. Онъ вспоминалъ свою мать за роялемъ, она склоняла голову на руки и плакала... Ребенокъ видѣлъ, не понималъ, но ему становилось очень, очень грустно. Запомнились Лермонтову и трогательные звуки колыбельной пѣсни, которые грустно напѣвала ему мать. Затѣмъ она скоро умерла. Вмѣсто радости и смѣха — онъ видѣлъ горе и слезы. Эти чувства первыхъ моментовъ сознанія Лермонтовъ вспоминалъ всю жизнь и ихъ онъ унесъ съ собой въ могилу.


Мать Лермонтова, Марья Михайловна Арсеньева — болѣзненная, романтически настроенная женщина, вышла замужъ за Юрія Петровича Лермонтова, сосѣда по имѣнію въ Тульской губерніи.

Ю. П. Лермонтовъ родился въ 1787 году, учился въ кадетскомъ корпусѣ, потомъ поступилъ въ Кексгольмскій пѣхотный полкъ и оттуда перешелъ на службу въ свой же корпусъ. Въ 1811 году онъ вышелъ въ отставку по болѣзни въ чинѣ капитана и поселился вмѣстѣ съ сестрами въ родовомъ имѣніи Кроптовка, Ефремовскаго уѣзда, Тульской губерніи.

Какъ сообщаютъ лица, близко его знавшія, онъ былъ человѣкъ «добрый, отзывчивый, но легкомысленный, несдержанный, въ минуты раздраженія способный на самыя дикія выходки». Подъ вліяніемъ провинціальной жизни, онъ преждевременно опустился.

По сосѣдству съ Кроптовкой было имѣніе Арсеньевыхъ, Васильевское, куда часто пріѣзжала со своей единственной дочерью Маріей владѣлица имѣнія, Елизавета Алексѣевна Арсеньева, урожденная Столыпина.

Здѣсь познакомился Ю. П. Лермонтовъ со своей будущей женой, которую «плѣнилъ наружностью и столичнымъ лоскомъ». Марья Михайловна полюбила Лермонтова. Она многаго ждала отъ брака съ любимымъ человѣкомъ. Сохранились ея альбомы со стихами на русскомъ и французскомъ языкахъ, повидимому, ея собственнаго сочиненія. Въ этихъ стихахъ отразилась ея чуткая, мягкая, фантастически настроенная душа.

Семейное счастье, однако, продолжалось недолго. Мужъ былъ рѣзокъ и чуждъ тѣмъ «мечтаніямъ», которыя грезились матери Лермонтова.

Осенью 1814 года беременная и больная Марья Михайловна съ мужемъ и матерью переѣхали въ Москву. Тамъ, въ домѣ генерала Ѳ. Толя, противъ Красныхъ воротъ, въ ночь со 2-го на 3-е октября родился Михаилъ Юрьевичъ Лермонтовъ. Онъ былъ названъ Михаиломъ въ честь дѣда по матери.

Когда Лермонтовы вернулись обратно въ деревню (они жили въ Тарханахъ, Чембарскаго уѣзда, Пензенской губерніи, имѣніи матери Марьи Михайловны, которымъ управлялъ Юрій Петровичъ Лермонтовъ), ребенокъ не сблизилъ супруговъ, не улучшилъ ихъ отношеній. На отношенія супруговъ вліяло также вмѣшательство бабушки Лермонтова. Она была умной, но деспотичной женщиной (впослѣдствіи товарищи Лермонтова называли ее Марѳой Посадницей). Въ дальнѣйшемъ отношенія усложнились присутствіемъ «третьей особы», съ которой сблизился Юрій Петровичъ.

Болѣзненная Марья Михайловна гасла и тосковала. Свою боль и неудовлетворенное чувство любви она изливала надъ колыбелью сына. Ея болѣзнь, чахотка, все усиливалась, и весной 1817 года Марья Михайловна умерла.

Трехлѣтній Лермонтовъ остался на рукахъ бабушки. Безконечно любившая свою покойную дочь, Елизавета Алексѣевна перенесла эту любовь на сына дочери.

Отецъ Лермонтова уже на девятый день послѣ смерти жены покинулъ Тарханы и уѣхалъ въ свое имѣніе.

Хотя любовь бабушки и покрывала все, мальчикъ жилъ окруженный заботами и баловствомъ, но семьи у него не было. Лермонтовъ говоритъ:

Онъ не имѣлъ ни брата ни сестры,
И тайныхъ мукъ его никто не вѣдалъ.

Больной и рахитичный ребенокъ не имѣлъ отказа во всѣхъ своихъ прихотяхъ. Такая система воспитанія вызывала въ немъ своеволіе и впослѣдствіи выразилась въ непріятныхъ чертахъ характера Лермонтова. Въ пору ранняго дѣтства одинокій и больной ребенокъ оставался съ самимъ собой.

До времени, отвыкнувъ отъ игры,
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Онъ началъ думать, строить миръ воздушной
И въ немъ терялся мыслію послушной.

Шести лѣтъ Лермонтовъ задумчиво и долго глядѣлъ на закатъ, усѣянный цвѣтистыми облаками. Воображеніе охватывало его душу, и онъ представлялъ себя волжскимъ разбойникомъ, среди синихъ и студеныхъ волнъ, въ тѣни дремучихъ лѣсовъ, въ шумѣ битвъ, въ ночныхъ наѣздахъ, при звукѣ пѣсенъ, подъ свистъ волжской бури.

Героическіе образы съ ранняго дѣтства захватывали юную душу будущаго поэта. И эти образы большею частью носили печать трагическаго, неудовлетвореннаго.

Воспоминанія современниковъ и сверстниковъ Лермонтова подчеркиваютъ его экзальтированность въ дѣтствѣ и болѣзненное самолюбіе въ отроческіе годы.

Мечтательность мальчика развивалась подъ вліяніемъ бонны-нѣмки Реммеръ, религіозной женщины, разсказывавшей мальчику фантастическія нѣмецкія сказки. О героическихъ похожденіяхъ разбойниковъ Лермонтовъ слышалъ отъ крѣпостныхъ дѣвушекъ въ русскихъ сказкахъ.

Любимыми играми Лермонтова были игры въ разбойника съ дворовыми мальчиками.

Чтобы поправить здоровье внука, бабушка рѣшила лѣтомъ 1825 года свезти Лермонтова на Кавказъ.

Природа Кавказа разбудила въ душѣ мальчика новыя чувства. Восторженными словами Лермонтовъ привѣтствовалъ синія горы Кавказа, которыя взлелѣяли его дѣтство, которыя, говоритъ онъ, «носилп меня на своихъ одичалыхъ хребтахъ, облаками меня одѣвали, пріучили меня къ небу, и я съ той поры все мечтаю о васъ, да о небѣ». «Какъ я любилъ, твои бури, Кавказъ, пишетъ Лермонтовъ, тѣ пустынныя громкія бури, которымъ пещеры, какъ стражи ночей, отвѣчаютъ. Все, все въ этомъ краѣ прекрасно. Воздухъ такъ чистъ, какъ молитва ребенка, и люди, какъ вольныя птицы, живутъ беззаботно».

Кромѣ бонны-нѣмки, первыми учителями Лермонтова были гувернеры-французы. Все это были скорѣе слуги, чѣмъ учителя. Только французъ Капэ сумѣлъ внушить мальчику интересъ и уваженіе къ Наполеону, «герою дивному» и «мужу рока».

Гувернеромъ Лермонтова былъ также англичанинъ Виндсонъ, который научилъ Лермонтова англійскому языку и познакомилъ его съ Байрономъ. Позднѣе любимыми авторами Лермонтова были Жуковскій и Пушкинъ. Лермонтовъ сталъ подражать Пушкину и написалъ «Черкесы» подъ вліяніемъ «Кавказскаго Плѣнника» («въ Чембарѣ за дубомъ», какъ помѣчено на переписанномъ экземплярѣ). Къ 14-ти годамъ Лермонтовъ увлекался стихами Ломоносова, Державина, Дмитріева, Озерова, Козлова и др., перечитывалъ Шиллера, Лессинга и подъ ихъ вліяніемъ писалъ подражанія.

Лермонтовъ росъ въ обществѣ бабушки, никогда не снимавшей траурнаго платья. Она почти всегда была грустна и задумчива, но мальчику она хотѣла дать общество. Съ этой цѣлью она приглашала въ Тарханы его сверстниковъ — Н. Г. Давыдова, двухъ двоюродныхъ братьевъ Миши, М. Пожогина и А. Шанъ-Гирея. Гостили въ Тарханахъ братья Юрьевы и князья Максутовы. Временами въ Тарханахъ было весело. Шумѣли и играли, танцовали и даже устраивали спектакли.

Осенью 1827 года Лермонтовъ былъ опредѣленъ въ Университетскій Благородный пансіонъ. Онъ поступилъ сразу въ ІѴ-й классъ. Инспекторъ пансіона М. Павловъ увлекался литературой и поощрялъ литературныя занятія своихъ питомцевъ. По старой традиціи, въ пансіонѣ издавались рукописные литературные журналы. Здѣсь-то 14-лѣтній Лермонтовъ въ 1828 году сталъ заниматься «сочинительствомъ». До этого онъ хорошо лѣпилъ, рисовалъ, занимался музыкой, но «мараніемъ стиховъ», какъ говорилъ онъ, не увлекался.

Въ ученическомъ журналѣ «Утренняя Заря» было помѣщено первое литературное произведеніе Лермонтова: поэма «Индіанка», задуманная имъ раньше. До этого Лермонтовъ писалъ главнымъ образомъ стихи въ альбомы.

Учился Лермонтовъ въ пансіонѣ очень хорошо. Преподаватель словесности въ старшихъ классахъ, А. Мерзляковъ, съ большимъ интересомъ относился къ поэтическимъ опытамъ Лермонтова, хотя и добавлялъ: «молодо, зелено».

Поступивъ въ пансіонъ, Лермонтовъ, естественно, столкнулся со своими сверстниками. Лермонтову хотѣлось имѣть друга, и онъ искалъ его. Но, къ сожалѣнію, выборъ все оказывался неудачнымъ. Удовлетворенія въ дружбѣ Лермонтовъ не нашелъ. Онъ стремился заключить «священной дружбы узы», а его близкіе товарищи не могли ни почувствовать, ни понять «мятежной и пылкой души» будущаго поэта. Сближеніе съ Сабуровымъ было неудачнымъ. Также не укрѣпилась дружба и съ Дурновымъ, котораго Лермонтовъ называетъ своимъ «первымъ и послѣднимъ» другомъ. Съ грустью Лермонтовъ пишетъ:

...въ свѣтѣ нѣтъ друзей,
Нѣтъ дружбы нѣжно постоянной
И безкорыстной, и простой.

Но не только Лермонтовъ былъ требователенъ къ друзьямъ. Большинство его товарищей недолюбливало Лермонтова за его насмѣшливый характеръ, колкости и приставанія.

Въ Москвѣ жило много родственниковъ Лермонтова. Онъ у всѣхъ бывалъ. Чаще онъ бывалъ въ семействѣ Лопухиныхъ, состоявшемъ изъ старика отца и трехъ кузинъ Лермонтова. Старшей, Маріи, Лермонтовъ позднѣе часто писалъ дружескія письма, называлъ ее «наперсницей своихъ юношескихъ мечтаній». Но влюбленъ онъ былъ въ младшую, Вареньку Лопухину. Это была восторженная, поэтически настроенная дѣвушка, и Лермонтовъ до конца жизни сохранилъ къ ней лучшія чувства, «какъ къ блѣдному призраку лучшихъ лѣтъ».

На лѣто бабушка Лермонтова уѣзжала со своимъ внукомъ въ Средниково, подмосковное имѣніе своего брата. Здѣсь собиралось много молодежи, Верещагины, Сушковы и другіе. Устраивали пикники, кавалькады. Лермонтовъ все время ухаживалъ за барышнями, влюблялся то въ одну, то въ другую. Но и здѣсь было разочарованіе. Дѣвушки, хотя и были почти одного возраста съ Лермонтовымъ, но чувствовали уже себя невѣстами и подчеркивали то, что Миша еще мальчикъ. Между тѣмъ Лермонтовъ хотѣлъ казаться юношей. Онъ притворялся задумчивымъ и ушедшимъ въ размышленія, пускался въ длинныя разсужденія, декламировалъ поэтовъ, «а мы, говоритъ одна изъ барышень, С. Хвостова, чтобы подразнить его, подавали ему воланъ или веревочку и старались увѣрить его, что ему свойственнѣе прыгать и скакать, чѣмъ прикидываться непонятымъ и неоцѣненнымъ поэтомъ».

Барышни подсмѣивались и надъ тѣмъ, что Лермонтовъ не только былъ неразборчивъ въ пищѣ, но никогда не зналъ, что ѣлъ, телятину или свинину, дичь или барашка, и говорили, что современемъ онъ, какъ Сатурнъ, будетъ глотать булыжники. Одинъ день очень много спорили объ его гастрономическомъ вкусѣ. Въ тотъ же самый день, послѣ прогулки верхомъ, барышни велѣли напечь къ чаю булочекъ съ опилками. «Мы вернулись домой утомленные, голодные и съ жадностью принялись за чай; и нашъ то гастрономъ, Мишель, говоритъ Хвостова, не поморщась проглотилъ одну булочку, принялся за другуго и уже придвинулъ къ себѣ третью, но его остановили за руку, показывая на неудобоваримую для желудка начинку». Лермонтовъ не на шутку обидѣлся, не показывался нѣсколько дней, притворившись больнымъ. Насмѣхались и надъ его наружностью — «неуклюжій, косолапый, съ красными, но умными и выразительными глазами, съ вздернутымъ носомъ и язвительно-насмѣшливой улыбкой». Особенно издѣвалась надъ нимъ Сушкова, которая являлась его страстью и которой позднѣе Лермонтовъ жестоко отомстилъ за воспоминанія юности.

Однако, молодежь любила общество Мишеля: онъ былъ веселымъ, говорилъ экспромты, эпиграммы и былъ нѣженъ во время ухаживанія.

Весною 1830 года Лермонтовъ былъ принятъ въ Московскій университетъ на нравственно-политическое отдѣленіе, которое потомъ перемѣнилъ на словесный факультетъ. Экзамены Лермонтовъ сдалъ хорошо. Постановка образованія въ университетѣ стояла чрезвычайно низко. Если что и развивало учащихся, такъ это общеніе студентовъ между собою. Въ 11-й камерѣ казенныхъ студентовъ гремѣлъ кружокъ Бѣлинскаго, философствовалъ кружокъ Станкевича, фрондировалъ кружокъ Герцена. Ни съ кѣмъ изъ нихъ не сблизился Лермонтовъ. Онъ все время держался въ сторонѣ, углублялся въ чтеніе какой-либо книги, не слушалъ профессорскихъ лекцій. Со студентами онъ обращался почти грубо, рѣзко отвѣчалъ профессорамъ, подчеркивая ихъ отсталось отъ науки.

Только когда поднималась въ университетѣ какая-нибудь исторія или скандалъ, онъ приставалъ къ массѣ, какая бы опасность ему ни угрожала. Онъ принялъ участіе въ извѣстной Маловской исторіи, когда студенты, выведенные изъ себя грубостью и придирчивостью профессора исторіи римскаго законодательства Малова, выгнали его изъ университета на улицу.

Въ результатѣ различныхъ столкновеній Лермонтова съ профессорами, послѣдніе срѣзали его на экзаменѣ и предложили остаться на второй годъ. Лермонтовъ обидѣлся и рѣшилъ перейти изъ Московскаго Университета въ Петербургскій.

Отъѣздъ въ Петербургъ для продолженія образованія вызвалъ у Лермонтова чувство сожалѣнія и тоски по Москвѣ, которая, по его словамъ, была «его родина и такою будетъ навсегда».

Письма Лермонтова этого періода къ М. Лопухиной, Бахметьевой, Верещагиной наполнены жалобами на усталость, тоску, скуку. Проскальзываютъ опредѣленныя мысли о непригодности поэта для общества, для людей. Онъ боится, что изъ него ничего не выйдетъ. Ему кажется, что поэзія души его погасла.

«Назвать Вамъ, спрашиваетъ Лермонтовъ М. Лопухину, всѣхъ у кого я бываю? Я самъ та особа, у которой бываю съ наибольшимъ удовольствіемъ... Я нашелъ, что лучшій мой родственникъ — это я самъ». С. Бахметьевой онъ пишетъ: «Надоѣло. Всѣ люди — такая тоска. Хоть бы черти для смѣха попадались. Что толку жить?» спрашиваетъ Лермонтовъ, и — отвѣчаетъ: «Безъ приключеній и съ приключеніями тоска вездѣ».

Именно для этого періода характерно его стихотвореніе «Парусъ», въ которомъ онъ спрашиваетъ: «что ищетъ онъ въ странѣ далекой?» — и отвѣчаетъ: «Увы, онъ счастія не ищетъ... Онъ мятежной проситъ бури...»

Въ Петербургскій университетъ Лермонтова не хотѣли принять безъ экзамена и не хотѣли зачесть ему двухъ пройденныхъ имъ семестровъ. Ему предстояло, такимъ образомъ, поступить снова на первый курсъ и кончить образованіе только въ 1836 году. Лермонтову же хотѣлось скорѣе сдѣлаться независимымъ человѣкомъ. Ему казалось, что онъ сможетъ тогда устроить свою жизнь иначе. По совѣту своего друга Столыпина, Лермонтовъ рѣшилъ избрать болѣе короткій путь. Онъ рѣшилъ поступилъ въ Школу гвардейскихъ прапорщиковъ, чтобы затѣмъ быть принятымъ въ лейбъ-гвардіи гусарскій полкъ.

Рѣшеніе внука такъ опечалило бабушку, что она даже захворала при мысли, что внукъ, поступивъ на военную службу, рискуетъ подвергаться всѣмъ опасностямъ войны. Родственники Лермонтова также были противъ его рѣшенія. Лермонтовъ, все же, настоялъ на своемъ, сдалъ вступительный экзаменъ и былъ принятъ въ школу 10 ноября 1832 года.

Два года пребыванія въ военной школѣ внесли новое въ личную жизнь Лермонтова. Поступая туда, Лермонтовъ писалъ М. Лопухиной: «До сихъ поръ я жилъ для литературной карьеры, принесъ столько жертвъ своему неблагодарному кумиру и вотъ теперь я — воинъ». Лермонтовъ хочетъ убѣдить себя и Лопухину, что такова воля Провидѣнія, и что это — «путь кратчайшій къ первой цѣли», чтобы скорѣе оказаться на свободѣ.

Попавъ снова въ общество молодежи, въ военной школѣ Лермонтовъ встрѣтилъ среду, въ которой не существовало никакихъ умственныхъ интересовъ, а книги были большой рѣдкостью. На первомъ мѣстѣ стояли ухарство грубою физическою силою и кутежи. И тотъ же самый Лермонтовъ, который сторонился философствующихъ товарищей въ Московскомъ университетѣ, старается быть такимъ, какъ всѣ, дѣлать все то же, что дѣлали веселые юнкера.

За два года пребыванія въ военной школѣ Лермонтовъ очень мало писалъ. Правда, «послѣ занятій онъ уходилъ въ пустые классы незамѣтнымъ и тамъ предавался своимъ размышленіямъ», но до насъ за этотъ періодъ дошли главнымъ образомъ нецензурныя произведенія поэта и каррикатуры. Проведенное же въ военной школѣ время Лермонтовъ самъ называетъ «двумя страшными годами».

По словамъ Шанъ-Гирея, послѣ окончанія школы Лермонтовъ снова перемѣнился.

Во время его пребыванія въ военной школѣ, кому-то пришло въ голову издавать журналъ «Школьная Заря». Желавшіе участвовать клали свои статьи въ опредѣленные для этого ящики одного изъ столиковъ, стоявшихъ около кроватей. Статьи вынимались изъ ящиковъ по средамъ и затѣмъ прочитывались въ собраніи товарищей при общемъ смѣхѣ. Именно здѣсь Лермонтовъ помѣстилъ свои поэмы «Уланша», «Госпиталь», «Петергофскій Праздникъ». Юнкера, покидая школу, развозили съ собой эти произведенія Лермонтова.

Къ пребыванію же въ школѣ относится и первое напечатанное произведеніе Лермонтова «Хаджи Абрекъ», которое отнесъ въ «Библіотеку для Чтенія», безъ вѣдома автора, въ 1835 году, товарищъ Лермонтова, Николай Юрьевъ.

По окончаніи военной школы, приказомъ отъ 22 ноября 1834 года Лермонтовъ былъ произведенъ въ корнеты лейбъ-гвардіи гусарскаго полка, расположеннаго въ Царскомъ Селѣ. Тамъ, вмѣстѣ съ А. Столыпинымъ, поселился Лермонтовъ. Бабушка богато экипировала своего внука, подарила ему тройку лошадей, выписала изъ Тарханъ двухъ кучеровъ, повара и лакея и обѣщала давать каждые три мѣсяца по 2500 рублей.

Еще до окончанія военной школы въ письмѣ къ М. Лопухиной Лермонтовъ писалъ о томъ, что «онъ будетъ жить новой свободной жизнью, наполненной чудачествами и поэзіей, залитой шампанскимъ». Но въ томъ же письмѣ уже чувствуются сомнѣнія. Лермонтовъ пишетъ: «Что будетъ со мной черезъ годъ, я не знаю. Моя жизнь до сихъ поръ была рядомъ разочарованій. Я только вкусилъ удовольствія жизни и, не насладившись ими, пресытился».

Въ воспоминаніяхъ друзей Лермонтова въ «офицерскій» періодъ жизни онъ казался всегда веселымъ, даже жизнерадостнымъ, любителемъ кутежей. Онъ бывалъ въ общетвѣ, ухаживалъ за женщинами, забавлялся тѣмъ, что старался сводить съ ума дѣвушекъ, чтобы потомъ ихъ покинуть, разстраивалъ готовившіяся супружескія партіи и какъ будто хотѣлъ доказать самому себѣ, что женщины могутъ его любить, несмотря на его малый ростъ и некрасивую наружность. М. Лопухиной онъ писалъ: «Я ухаживаю, а вслѣдъ за объясненіемъ въ любви говорю дерзости. Это еще забавляетъ меня немного».

Въ тотъ день, когда Пушкинъ былъ смертельно раненъ на дуэли, Лермонтовъ бросилъ свой громкій вызовъ «свободѣ генія и славы палачамъ».

«Смерть поэта» произвела исключительное впечатлѣніе на петербургское общество. Стихи ходили по рукамъ, ихъ переписывали. Всѣ сразу узнали имя Лермонтова.

По словамъ А. Б. Смирновой, Николай I, прочитавъ стихи Лермонтова, отозвался о нихъ съ большой похвалой: «Стихи прекрасны и правдивы; за нихъ однихъ можно простить ему всѣ его безумства».

Въ концѣ февраля мѣсяца, по запискѣ генерала Бенкендорфа, началось дѣло «о непозволительныхъ стихахъ, написанныхъ Корнетомъ Лейбъ-Гвардіи Гусарскаго Полка Лермонтовымъ и распространеніи оныхъ губернскимъ секретаремъ Раевскимъ».

Былъ судъ. Лермонтовъ и Раевскій давали показанія. Несмотря на заступничество бабушки, Е. Арсеньевой, и ряда другихъ вліятельныхъ лицъ, Лермонтовъ былъ переведенъ тѣмъ же чиномъ въ Нижегородскій полкъ, а Раевскій былъ высланъ въ Олонецкую губернію. Новый полкъ Лермонтова находился на Кавказѣ, куда онъ и долженъ былъ ѣхать.

По дорогѣ на Кавказъ, въ Кахетію, поэтъ простудился, получилъ ревматизмъ и долженъ былъ остаться продолжительное время въ Пятигорскѣ.

Въ письмѣ къ М. Лопухиной изъ Пятигорска Лермонтовъ описываетъ красоту Кавказа и Эльбруса, говоритъ о своихъ планахъ отправиться въ экспедицію противъ черкесовъ.

22-лѣтній юноша переживалъ первое признаніе обществомъ его таланта. Въ его письмахъ изъ Пятигорска нѣтъ тоски, нѣтъ нотокъ разочарованія. Лермонтовъ будто почувствовалъ силу.

Послѣ болѣзни Лермонтовъ сталъ бывать въ мѣстномъ обществѣ, принималъ участіе въ различныхъ курортныхъ развлеченіяхъ. Здѣсь же познакомился Лермонтовъ съ Бѣлинскимъ. Знакомство, правда, носило нѣсколько странный характеръ, ибо Лермонтовъ недостаточно серьезно отнесся къ разговору съ критикомъ и на этотъ разъ оставилъ у послѣдняго непріятное впечатлѣніе.

Въ одномъ изъ писемъ Лермонтовъ пишетъ: «Горный воздухъ для меня бальзамъ, хандра къ черту, сердце бьется, грудь высоко дышетъ, ничего не надо въ эту минуту, такъ сидѣлъ бы, да смотрѣлъ цѣлую жизнь». Увлеченіе путешествіемъ настолько было сильно, что Лермонтовъ составлялъ уже планы о поѣздкѣ въ Мекку, Персію и проч. Лермонтовъ все говоритъ о томъ, что онъ именно расположенъ къ бродяжескому образу жизни и не разъ называетъ себя цыганомъ.

10-го октября 1837 г. въ Тифлисѣ былъ высочайшій смотръ четыремъ эскадронамъ Нижегородскаго полка. Государь нашелъ все въ порядкѣ, что отчасти и повліяло на судьбу Лермонтова. Графу Бенкендорфу удалось выпросить, ссылаясь на Жуковскаго, который цѣнилъ талантъ Лермонтова, помилованіе опальному поэту. Онъ былъ переведенъ въ Петербургъ.

Вернувшись въ Петербургъ, Лермонтовъ «пустился въ большой свѣтъ», въ тотъ «свѣтъ», куда раньше онъ такъ добивался попасть. Теперь онъ былъ извѣстный поэтъ, пострадавшій за свои стихи, и всѣ за нимъ ухаживали. Лермонтовъ пишетъ М. Лопухиной: «Самыя хорошенькія женщины выпрашиваютъ у меня стиховъ и хвастаются ими». Лермонтовъ сталъ бывать въ извѣстныхъ салонахъ, встрѣчался съ писателями и даже принималъ участіе въ нелегальномъ обществѣ, «Кружкѣ 16-ти», гдѣ съ полной свободой говорили обо всемъ.

Вскорѣ жизнь въ «большомъ свѣтѣ» стала Лермонтову скучной. Онъ жалуется на тоску въ письмахъ къ М. Лопухпной, просится у начальства то въ отпускъ, то снова на Кавказъ. Въ этомъ же году Лермонтовъ познакомился съ И. С. Тургеневымъ. Тургеневъ говорилъ о Лермонтовѣ, что «въ наружности поэта было что-то зловѣщее и трагическое. Какой то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрительностью и страстью вѣяло отъ его смуглаго лица, отъ его большихъ и неподвижно-темныхъ глазъ».

Попытки Лермонтова уѣхать изъ Петербурга не удавались, и, продолжая скучать, онъ бывалъ на маскарадахъ, балахъ. На одномъ изъ баловъ, у графини Лаваль, 16-го февраля 1838 года у Лермонтова произошло столкновеніе съ сыномъ французскаго посланника Э. Барантомъ. Баранту стали извѣстны слухи о томъ, будто Лермонтовъ распространяетъ на его счетъ «невыгодныя вещи», стараясь скомпрометировать его въ глазахъ «извѣстной ему особы». Это была княгиня Щербатова, которой интересовался и Лермонтовъ. Во время объясненія Барантъ бросилъ фразу: «Вы слишкомъ пользуетесь тѣмъ, что мы находимся въ странѣ, въ которой дуэли запрещены». Лермонтовъ сказалъ, что онъ вполнѣ къ его услугамъ и принимаетъ вызовъ.

Дуэль состоялась на Черной Рѣчкѣ по Парголовской дорогѣ 18-го февраля. Предполагали сначала драться на шпагахъ, но въ самомъ началѣ дуэли шпага Лермонтова сломалась, французъ оцарапалъ ему грудь, и рѣшили взять пистолеты. Барантъ выстрѣлилъ и далъ промахъ. «Я выстрѣлилъ, говоритъ Лермонтовъ, на воздухъ, мы помирились и разъѣхались».

Слухи о дуэли стали распространяться. Лермонтова арестовали и посадили на гауптвахту.

Здѣсь на гауптвахтѣ Лермонтова посѣщали его друзья. Среди другихъ былъ Бѣлинскій. О свиданіи съ Лермонтовымъ Бѣлинскій писалъ Боткину: «Недавно былъ я у Лермонтова въ заточеньи и въ первый разъ поразговорился съ нимъ отъ души. Глубокій и могучій духъ. Какъ онъ вѣрно смотритъ на искусство, какой глубокій, чисто непосредственный вкусъ изящнаго. О, это будетъ русскій поэтъ съ Ивана Великаго. Чудная натура. Передъ Пушкинымъ онъ благоговѣетъ и больше всего любитъ Онѣгина. Женщинъ ругаетъ... мужчинъ онъ также презираетъ, но любитъ однихъ женщинъ и въ жизни только ихъ и видитъ. Взглядъ — чисто Онѣгинскій. Печоринъ — это онъ самъ, какъ есть... Я съ нимъ робокъ, меня давятъ такія цѣлостныя, полныя натуры...» Бѣлинскій также подчеркиваетъ, что «въ разсудочномъ, охлажденномъ и озлобленномъ взглядѣ Лермонтова на жизнь и людей — сѣмена глубокой вѣры въ достоинство того и другого».

Здѣсь на гауптвахтѣ сидѣлъ уже болѣе опредѣлившійся духовно человѣкъ, непохожій на того Лермонтова, котораго встрѣтилъ Бѣлинскій въ Пятигорскѣ. Теперь Лермонтовъ уже пережилъ не только первые моменты славы, извѣстности, но онъ совершенно ясно видѣлъ пустоту тѣхъ людей, признанія которыхъ онъ добивался.

Во время военнаго слѣдствія по поводу дуэли до Лермонтова дошли слухи, будто Барантъ недоволенъ его показаніями на судѣ. Лермонтовъ вызвалъ Баранта къ себѣ на гауптвахту для объясненій. Результатъ объясненій оказался благопріятнымъ для обѣихъ сторонъ, но мать Баранта пожаловалась начальству, сказавъ, будто Лермонтовъ снова вызывалъ ея сына на дуэль.

13 апрѣля 1838 г. Лермонтовъ былъ переведенъ тѣмъ же чиномъ въ Тенгинскій пѣхотный полкъ. Поэтъ долженъ былъ немедленно уѣхать изъ Петербурга. Передъ самымъ отъѣздомъ Лермонтовъ былъ у Карамзиныхъ и, стоя у окна и любуясь тучами надъ Невою и Лѣтнимъ Садомъ, онъ набросалъ стихотвореніе:

Тучки небесныя, вѣчные странники,
Степью лазурною, цѣпью жемчужною
Мчитесь вы, будто, какъ я же, изгнанники,
Съ милаго сѣвера въ сторону южную.

Когда онъ кончилъ декламировать, глаза его были влажны отъ слезъ. Лермонтовъ уѣхалъ на югъ и, уѣзжая, писалъ:

Прощай, немытая Россія,
Страна рабовъ, страна господъ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, послушный имъ народъ.

По дорогѣ на Кавказъ Лермонтовъ прожилъ около мѣсяца въ Москвѣ, гдѣ познакомился съ Ю. Самаринымъ, Аксаковыми и др.

Интересно отмѣтить отзывъ Самарина о Лермонтовѣ: «Это чрезвычайно артистическая натура, неуловимая и неподдающаяся никакому внѣшнему вліянію. Вы еще не успѣли съ нимъ заговорить, а онъ уже васъ раскусилъ. Онъ все замѣчаетъ. Этотъ человѣкъ никогда не слушаетъ то, что вы ему говорите, онъ васъ самихъ слушаетъ и наблюдаетъ; и послѣ того, какъ онъ васъ понялъ, вы продолжаете оставаться для него чѣмъ-то совершенно внѣшнимъ, не имѣющимъ никакого права что-либо измѣнить въ его жизни».

9-го мая 1840 г. Лермонтовъ вмѣстѣ съ И. С. Тургеневымъ, кн. П. А. Вяземскимъ, Н. Дмитріевымъ, М. Загоскинымъ и др. былъ на именномъ обѣдѣ у Гоголя и читалъ наизусть отрывки изъ поэмы «Мцыри». 10-го іюня Лермонтовъ пріѣхалъ въ Ставрополь, главную квартиру командующаго войсками Кавказской линіи и былъ прикомандированъ къ отряду ген.-лейт. Галафѣева.

Служа на Кавказѣ, Лермонтову пришлось принимать участіе въ двухъ большихъ походахъ: съ 6 по 14 іюля въ Малую Чечню и съ 27 сентября по 18 октября въ Большую Чечню.

11 іюля Лермонтовъ участвовалъ въ сраженіи при Валерикѣ — «рѣчкѣ Смерти». Во время битвы Лермонтовъ занималъ очень отвѣтственный и опасный для жизни постъ наблюдателя за дѣйствіями передовой штурмовой колонны. «Лермонтовъ съ первыми рядами храбрѣйшихъ ворвался въ непріятельскіе завалы». За дѣло при Валерикѣ Лермонтовъ, не имѣвшій никакого ордена, былъ сразу представленъ къ Владиміру IV-й степени. Въ Петроградѣ, однако, въ наградѣ ему отказали.

Въ поэмѣ «Валерикъ» Лермонтовъ писалъ извѣстные стихи:

.  .  .  .  .  жалкій человѣкъ...
Чего онъ хочетъ?... Небо ясно,
Подъ небомъ мѣста много всѣмъ, —
Но безпрестанно и напрасно
Одинъ враждуетъ онъ... Зачѣмъ?...

На походѣ въ Большую Чечню Лермонтовъ командовалъ отрядомъ охотниковъ, прозваннымъ «Лермонтовскимъ отрядомъ». Это была команда головорѣзовъ. Лермонтовъ храбро всегда водилъ свой отрядъ впередъ. По окончаніи экспедиціи Лермонтовъ получилъ въ награду золотую саблю съ надиисыо «3а храбрость».

Конецъ года Лермонтовъ провелъ въ Ставрополѣ, гдѣ собралось много военной молодежи, пріѣхавшей на Кавказъ «за лаврами».

Близко знавшій Лермонтова въ этотъ періодъ его пріятель К. Мамацевъ, артиллерійскій офицеръ, говоритъ: «Натуру Лермонтова постичь было трудно. Въ кругу своихъ товарищей, гвардейскихъ офицеровъ, онъ былъ всегда веселъ, любилъ остроты, но его остроты часто переходили въ мѣткіе и злые сарказмы». «Когда онъ оставался одинъ или съ людьми, которыхъ онъ любилъ, тогда лицо его принимало необыкновенно выразительное, серьезное и даже грустное выраженіе; но стоило появиться хоть одному гвардейцу, какъ онъ тотчасъ же возвращался къ своей банальной веселости, точно стараясь выдвинуть впередъ одну пустоту свѣтской петербургской жизни, которую онъ презиралъ глубоко. Въ эти минуты трудно было узнать, что происходило въ тайникахъ его великой души». Мамацевъ говоритъ, что Лермонтовъ былъ отчаянно храбръ, удивлялъ своей удалью даже старыхъ кавказскихъ джигитовъ. Но военное дѣло не было его призваніемъ, и военной карьеры онъ сдѣлать не могъ.

Въ половинѣ января 1841 года Лермонтовъ уѣхалъ въ отпускъ въ Петербургъ. Общество встрѣтило его здѣсь сердечнымъ радушіемъ и окружило вниманіемъ. Три мѣсяца провелъ Лермонтовъ въ Петербургѣ. Друзья старались выхлопотать отсрочку его отъѣзда. Лермонтовъ же надѣялся получить вообще полную отставку, въ связи съ чѣмъ тянулъ моментъ отъѣзда, пропустилъ всѣ сроки и въ концѣ концовъ получилъ приказъ оставить Петербургъ въ 48 чассвъ.

Изъ Петербурга Лермонтовъ уѣхалъ въ очень угнетенномъ состояніи духа. Онъ увѣрялъ всѣхъ друзей, что живымъ въ Петербургъ онъ больше не вернется.

Проѣзжая черезъ Москву, Лермонтовъ познакомился съ новыми людьми и, между прочимъ, съ нѣмецкимъ поэтомъ Ф. Боденштедтомъ, который говорилъ о Лермонтовѣ, что поэтъ былъ человѣкъ такой, который, если отдавался кому нибудь, то отъ всего сердца. Обычно люди не понимали его и не видѣли обаятельныхъ качествъ его души. Въ характерѣ его преобладало задумчивое, часто грустное настроеніе. Серьезная мысль была главной чертой его благороднаго лица.

Прощаясь съ Ю. Самаринымъ, Лермонтовъ, какъ и въ Петербургѣ, говорилъ о своей близкой смерти. Отправившись вмѣстѣ съ А. Столыпинымъ на югъ, Лермонтовъ останавливался въ Тулѣ, заѣзжалъ къ будущему секунданту своей послѣдней дуэли, М. Глѣбову, въ имѣніе Орловской губерніи.

По пріѣздѣ въ Пятигорскъ, Лермонтовъ подалъ рапортъ о болѣзни и просилъ разѣшенія пользоваться минеральными водами въ Пятигорскѣ. Разрѣшеніе, въ виду его болѣзненнаго состоянія, было ему дано. Лермонтовъ со Столыпинымъ сняли квартиру въ домѣ В. Чиляева на краю города, у подошвы Машука. По сосѣдству поселились знакомые Лермонтова и Столыпина: кн. А. И. Васильчиковъ, М. Н. Глѣбовъ, Н. С. Мартыновъ и князь С. Трубецкой.

«Мы всѣ, пишетъ князь Васильчиковъ, жили дружно. Время проходило въ пикникахъ, вечеринкахъ съ музыкой и танцами. Чаще всего бывали въ домѣ вдовы генерала, Маріи Ивановны Верзилиной, имѣвшей трехъ дочерей. За одной изъ нихъ, Эмиліей, ухаживалъ Лермонтовъ. Правда, онъ скорѣе изводилъ ее своими злыми шутками. На одной же изъ вечеринокъ въ домѣ Верзилиныхъ произошла роковая ссора Лермонтова съ Мартыновымъ.

Николай Соломоновичъ Мартыновъ, отставной маіоръ Гребенскаго казачьяго полка, служившій раньше въ кавалергардахъ, былъ товарищемъ Лермонтова по юнкерской школѣ и потомъ всегда былъ въ короткихъ отношеніяхъ съ поэтомъ. Лермонтовъ былъ знакомъ съ семьей Мартынова и былъ неравнодушенъ къ его сестрѣ. Мартыновъ былъ недалекій человѣкъ, любилъ оригинальничать, рисоваться, желалъ обращать на себя вниманіе. То онъ изображалъ себя джигитомъ, брилъ голову, то «напускалъ на себя байронизмъ», ходилъ молчаливымъ, задумчивымъ. Лермонтовъ зналъ слабости «мартышки», какъ онъ называлъ своего пріятеля. Часто онъ говорилъ по поводу наружности Мартынова разныя колкости, особенно въ присутствіи дамъ. По рукамъ ходило много каррикатуръ Лермонтова на Мартынова.

Въ одно изъ воскресеній, 13-го іюля 1841 г., молодежь собралась у Верзилиныхъ. Рѣшили никуда не ѣхать и провести этотъ вечеръ дома. Во время танцевъ сидѣли вмѣстѣ: Э. Верзилина, Л. С. Пушкинъ и Лермонтовъ. Шутили, смѣялись. Они смотрѣли на Мартынова, который стоялъ у рояля съ младшей Верзилиной. Лермонтовъ началъ острить на его счетъ и назвалъ его: montagnard au grand poignard. Въ это время Трубецкой ударилъ послѣдній аккордъ, и «poignard» раздалось по всей залѣ. Мартыновъ поблѣднѣлъ, закусилъ губы, его глаза сверкнули гнѣвомъ, онъ подошелъ къ Лермонтову и сдержаннымъ тономъ сказалъ: «Сколько разъ просилъ я Васъ оставить свои шутки при дамахъ», и быстро отошелъ. Лермонтовъ замѣтилъ, обращаясь къ Э. Верзилиной: «Cen’ est rien; damain nous serons bons amis». Казалось, что этимъ все и кончилось.

По уходѣ гостей, Мартыновъ снова возобновилъ разговоръ съ Лермонтовымъ. «Я, говоритъ Мартыновъ, удержалъ его за руку, чтобы онъ шелъ рядомъ со мной. Тутъ я сказалъ ему, что прежде я просилъ его прекратить эти несносныя для меня шутки, но что теперь предупреждаю, что если бы онъ еще вздумалъ выбрать меня предметомъ для своей остроты, то я заставлю его перестать».

Лермонтовъ отвѣтилъ: «Вмѣсто пустыхъ угрозъ, ты гораздо бы лучше сдѣлалъ, если бы дѣйствовалъ. Ты знаешь, что я никогда не отказываюсь отъ дуэлей». Въ это время они подошли къ дому Лермонтова. «Я сказалъ ему, говоритъ дальше Мартыновъ, что въ такомъ случаѣ пришлю къ нему своего секунданта».

Возвратившись къ себѣ, Мартыновъ позвалъ Глѣбова, просилъ его быть секундантомъ и пойти къ Лермонтову.

На другой день Глѣбовъ и князь Васильчиковъ старались уговорить Мартынова взять свой вызовъ назадъ. «Но, говоритъ Мартыновъ, увѣрившись, что они все это говорятъ отъ себя, но что со стороны Лермонтова нѣтъ даже и тѣни сожалѣнія о случившимся, я сказалъ имъ, что не могу этого сдѣлать, что мнѣ на другой же день пришлось бы пойти съ нимъ на то же».

Было назначено время и мѣсто дуэли. Друзья поэта, какъ говоритъ князь Васильчиковъ, до послѣдней минуты были увѣрены, что дуэль кончится пустыми выстрѣлами, что, обмѣнявшись, для соблюденія чести, двумя пулями, противники подадутъ другъ другу руки и поѣдутъ... ужинать.

Лермонтовъ, ожидая конца переговоровъ, уѣхалъ въ Желѣзноводскъ. Онъ все время упрашивалъ пріѣхать туда m-elle Быховецъ, съ которой онъ былъ въ дружескихъ отношеніяхъ, такъ какъ она напоминала ему Вареньку Лопухину.

Быховецъ пишетъ своей сестрѣ, что она обѣщала исполнить просьбу Лермонтова, и 15 іюля въ 6 часовъ утра она съ нѣсколькими знакомыми отправилась въ Желѣзноводскъ. Тамъ ихъ встрѣтилъ Лермонтовъ. Быховецъ все время ходила съ нимъ подъ руку. При всѣхъ онъ былъ веселъ, шутилъ, а «когда мы были вдвоемъ, говоритъ Быховецъ, онъ ужасно грустилъ и говорилъ такъ, что сейчасъ можно догадаться, но мнѣ въ голову не приходила дуэль». Онъ все уговаривалъ, чтобы я пошла къ нему на квартиру закусить, но я не согласилась. «Поѣхали назадъ, онъ поѣхалъ тоже съ нами. Въ колонкѣ обѣдали. Уѣзжавши, онъ цѣлуетъ нѣсколько разъ мою руку и говоритъ: Cousine, душенька, счастливѣе этого часа не будетъ больше въ моей жизни. Я еще надъ нимъ смѣялась; такъ мы и отправились. Это было въ 5 часовъ, а въ 8 пришли сказать, что онъ убитъ».

Дуэль состоялась 15-го іюля въ 7 часовъ вечера въ верстахъ 4-хъ отъ Пятигорска, у подошвы Машука, на самой дорогѣ въ Нѣмецкую Колонію. Секундантами были князь А. И. Васильчиковъ и М. Н. Глѣбовъ. Здѣсь же находились А. А. Столыпинъ и князь С. В. Трубецкой.

«Мы, передаетъ князь Васильчиковъ, отмѣрили съ Глѣбовымъ 30 шаговъ. Разведя противниковъ, зарядили пистолеты и скомандовали «сходись». Лермонтовъ остался неподвижнымъ и, взведя курокъ, поднялъ пистолетъ дуломъ вверхъ, заслонясь рукой и локтемъ, по всѣмъ правиламъ опытнаго дуэлиста. Въ эту минуту и въ послѣдній разъ, я взглянулъ на него и никогда не забуду того спокойнаго, почти веселаго выраженія, которое играло на лицѣ поэта передъ дуломъ пистолета, уже направленнаго на него».

Мартыновъ быстрыми шагами подошелъ къ барьеру и выстрѣлилъ.

«Лермонтовъ упалъ, какъ будто его скосило на мѣстѣ, не сдѣлавъ движенія, ни взадъ, ни впередъ, не успѣвъ даже захватить больное мѣсто, какъ это обыкновенно дѣлаютъ люди, раненые или ушибленные. Мы подбѣжали. Въ правомъ боку дымилась рана, въ лѣвомъ — сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкія.

Рѣшили позвать доктора, такъ какъ всѣ доктора отказались присутствовать на дуэли. «Я, говоритъ Васильчиковъ, поскакалъ верхомъ въ Пятигорскъ, заѣзжалъ къ двумъ господамъ медикамъ, но оба заявили, что по случаю дурной погоды (шелъ проливной дождь) на мѣсто поединка они не поѣдутъ».

Когда Васильчиковъ вернулся, Лермонтовъ уже мертвый лежалъ на томъ же мѣстѣ, гдѣ упалъ.

«Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонтѣ, разразилась страшной грозой, и перекаты грома будто пѣли вѣчную память новопреставленному рабу Михаилу».

Столыпинъ и Глѣбовъ уѣхали въ Пятигорскъ, а Васильчиковъ и Трубецкой остались у трупа Лермонтова, ожидая извозчиковъ, которые, слѣдуя, говоритъ Васильчиковъ, примѣру храбрости господъ докторовъ, тоже отказались одинъ за другимъ ѣхать для перевозки тѣла убитаго.

«Наконецъ, въ одиннадцать часовъ ночи явились товарищи съ извозчикомъ, наряженнымъ, если не ошибаюсь, отъ полиціи».

На слѣдующій день начались хлопоты съ похоронами убитаго поэта. Священникъ Александровскій готовъ былъ совершить обрядъ погребенія, но другой священникъ той же Скорбященской церкви, Эрастовъ, не только отказался принять участіе въ погребеніи, но даже унесъ съ собою ключъ отъ церкви. Это повліяло и на священника Александровскаго, такъ что онъ рѣшилъ, вмѣсто погребенія, ограничиться «препровожденіемъ тѣла до склепа съ пропѣтіемъ пѣсни «Святый Боже».

Весною 1842 года тѣло Лермонтова было перевезено въ Тарханы и погребено 23 апрѣля 1842 г. на фамильномъ кладбищѣ.

Вл. Тукалевскій.       

Источникъ: Полное собраніе сочиненій М. Ю. Лермонтова. Томъ первый. — Берлинъ: Издательство «Слово», 1921. — С.V-XXXII.

/ Сочиненія Михаила Юрьевича Лермонтова /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0