Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - среда, 23 августа 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 18.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

БІОГРАФІИ

В. Г. Бѣлинскій († 1848 г.)

(статья изъ Энциклопедическаго Словаря Брокгауза и Ефрона).

Бѣлинскій (Виссаріонъ Григорьевичъ) — русскій критикъ, внукъ священника въ с. Бѣлыни (нижнеломовскаго уѣзда Пензенской губ.) и сынъ лекаря, служившаго въ балтійскомъ флотѣ, родился 30 мая 1810 г. въ Свеаборгѣ, гдѣ въ то время жилъ его отецъ, переселившійся впослѣдствіи (1816) на службу въ родной край и получившій мѣсто уѣзднаго врача въ гор. Чембарѣ. Выучившись чтенію и письму у учительницы, Б. былъ отданъ въ только что открывшееся въ Чембарѣ уѣздное училище, откуда въ 1825 г. перешелъ въ губернскую гимназію, гдѣ пробылъ 3½ года, но не окончилъ курса (въ то время четырехлѣтняго), потому что гимназія не удовлетворяла его, и задумалъ поступить въ московскій университетъ. Исполненіе этого замысла было очень не легко, потому что отецъ Б., по ограниченности средствъ, не могъ содержать сына въ Москвѣ; но юноша рѣшился бѣдствовать, лишь бы только быть студентомъ. Въ августѣ 1829 г. онъ былъ зачисленъ въ студенты по словесному факультету, а въ концѣ того же года принятъ на казенный счетъ.

Московскій университетъ того времени еще принадлежалъ по своему характеру и направленію къ эпохѣ дореформенной; но въ немъ уже появились молодые профессора, знакомившіе студентовъ съ настоящей наукой и бывшіе предвѣстниками блестящаго періода университетской жизни 40-хъ годовъ. Лекціи Н. И. Надеждина и М. Г. Павлова вводили слушателей въ кругъ идей германской философіи (Шеллинга и Окена), вызвавшихъ среди молодежи сильное умственное возбужденіе. Увлеченіе интересами мысли и идеальными стремленіями соединило наиболѣе даровитыхъ студентовъ въ тѣсные дружескіе кружки, изъ которыхъ впослѣдствіи вышли очень вліятельные дѣятели русской литературы и общественной жизни. Въ этихъ кружкахъ Б. — и въ годы своего студенчества, и позже — нашелъ горячо-любимыхъ друзей, которые ему сочувствовали и вполнѣ раздѣляли его стремленія (Герценъ, Огаревъ, Станкевичъ, Кетчеръ, Е. Коршъ, впослѣдствіи В. Боткинъ и др.). Поддаваясь вліянію носившейся тогда въ воздухѣ философіи и еще болѣе — вліянію литературнаго романтизма, молодой студентъ Б. рѣшился выступить на литературное поприще съ трагедіей въ стилѣ шиллеровскихъ «Разбойниковъ», заключавшей въ себѣ, между прочимъ, сильныя тирады противъ крѣпостного права. Представленная въ цензуру (состоявшую въ то время изъ университетскихъ профессоровъ), эта трагедія не только не была разрѣшена къ печати, но и послужила для Б. источникомъ цѣлаго ряда непріятностей, которыя привели, въ концѣ концовъ, къ исключенію его изъ университета «по неспособности» (1832). Б. остался безо всякихъ средствъ и кое-какъ перебивался уроками и переводами (между прочимъ, перевелъ романъ Поль де-Кока «Магдалина», Москва, 1833). Ближе познакомившись съ проф. Надеждинымъ, основавшимъ въ 1831 г. новый журналъ «Телескопъ», онъ сталъ переводить небольшія статейки для этого журнала и, наконецъ, въ сентябрѣ 1834 г. выступилъ съ первой своей серьезной критической статьей, съ которой, собственно и начинается его настоящая литературная дѣятельность.

Эта критическая статья Б., помѣщенная въ нѣсколькихъ №№ издававшейся при «Телескопѣ» — «Молвы», подъ названіемъ: «Литературныя мечтанія. Элегія въ прозѣ», представляетъ горячо и блестяще написанный обзоръ историческаго развитія русской литературы. Установивъ понятіе литературы въ идеальномъ смыслѣ и сличая съ нимъ положеніе нашей литературы отъ Кантемира до новѣйшаго времени, Б. высказываетъ убѣжденіе, что «у насъ нѣтъ литературы» въ томъ широкомъ, возвышенномъ смыслѣ, какъ онъ ее понимаетъ, а есть лишь небольшое число писателей. Онъ съ увѣренностью высказываетъ этотъ отрицательный выводъ, но именно въ немъ то и находитъ залогъ богатаго будущаго развитія: этотъ выводъ важенъ и дорогъ, какъ первое сознаніе истиннаго значенія литературы; съ него и должны были начаться ея дѣятельное развитіе и успѣхи. «У насъ нѣтъ литературы», говоритъ Б.: «я повторяю это съ восторгомъ, съ наслажденіемъ, ибо въ сей истинѣ вижу залогъ нашихъ будущихъ успѣховъ… Присмотритесь хорошенько къ ходу нашего общества, — и вы согласитесь, что я правъ. Посмотрите, какъ новое поколѣніе, разочаровавшись въ геніальности и безсмертіи нашихъ литературныхъ произведеній, вмѣсто того, чтобы выдавать въ свѣтъ недозрѣлыя творенія, съ жадностью предается изученію наукъ и черпаетъ живую воду просвѣщенія въ самомъ источникѣ. Вѣкъ ребячества проходитъ видимо, — и дай Богъ, чтобы онъ прошелъ скорѣе. Но еще болѣе дай Богъ, чтобы поскорѣе всѣ разувѣрились въ нашемъ литературномъ богатствѣ. Благородная нищета лучше мечтательнаго богатства! Придетъ время, — просвѣщеніе разольется въ Россіи широкимъ потокомъ, умственная физіономія народа выяснится, — и тогда наши художники и писатели будутъ на всѣ свои произведенія налагать печать русскаго духа. Но теперь намъ нужно ученье! ученье! ученье!..»

Въ этой первой своей статьѣ, которая произвела на читателеи очень сильное впечатлѣніе, Б. явился, съ одной стороны, прямымъ продолжателемъ Надеждина, а съ другой — выразителемъ тѣхъ мнѣній о литературѣ и ея задачахъ, какія высказывались въ то время въ кружкѣ Станкевича, имѣвшемъ рѣшительное вліяніе на развитіе убѣжденій нашего критика. Надеждинъ, возставая противъ современнаго ему романтизма съ его дикими страстями и заоблачными мечтаніями, требовалъ отъ литературы болѣе простого и непосредственнаго отношенія къ жизни; кружокъ Станкевича, все болѣе и болѣе увлекавшійся направленіемъ философскимъ, ставилъ на первый планъ воспитаніе въ себѣ «абсолютнаго человѣка», т. е. личное саморазвитіе, безотносительно къ окружающей насъ дѣйствительности и общественной средѣ. Оба эти требованія и были положены Б. въ основу его критическихъ разсужденій. Ихъ горячій тонъ, страстное отношеніе критика къ своему предмету остались навсегда отличительною особенностью всего, чтó выходило изъ-подъ его пера, потому что вполнѣ соотвѣтствовало его личному характеру, главною чертою котораго всегда было, по словамъ Тургенева, «стремительное домогательство истины». Въ этомъ «домогательствѣ» Б., одаренный крайне воспріимчивою и впечатлительною натурою, провелъ всю жизнь, всей душой отдаваясь тому, чтó въ данную минуту считалъ правдою, упорно и мужественно отстаивая свои воззрѣія, но не переставая, въ то же время, искать новыхъ путей для разрѣшенія своихъ сомнѣній. Эти новые пути и указывались ему русскою жизнью и русскою литературою, которая именно со второй половины 30-хъ годовъ (съ появленіемъ Гоголя) начала становиться выраженіемъ дѣйствительной жизни.

Второе литературное обозрѣніе Бѣлинскаго, явившееся въ «Телескопѣ» черезъ 1½ года послѣ перваго (1836), проникнуто тѣмъ же отрицательнымъ духомъ; существенная мысль его достаточно выражается самымъ заглавіемъ: «Нѣчто о ничемъ, или отчетъ г. издателя «Телескопа» за послѣднее полугодіе (1835) русской литературы». Но появленіе повѣстей Гоголя и стихотвореній Кольцова уже заставляетъ критика надѣяться на лучшее будущее: въ этихъ произведеніяхъ онъ уже видитъ начало новой эпохи въ русской литературѣ. Эта мысль еще яснѣе выступаетъ въ большой статьѣ: «О русской повѣсти и повѣстяхъ Гоголя», за которою слѣдовали статьи о стихотвореніяхъ Баратынскаго, Бенедиктова и Кольцова.

Въ 1835 г. Надеждинъ, уѣзжая на время за-границу, поручилъ изданіе «Телескопа» Бѣлинскому, который старался, сколько было возможно, оживить журналъ и привлечь къ сотрудничеству свѣжія литературныя силы изъ круга близкихъ къ нему людей; по возвращеніи Надеждина, Б. также продолжалъ принимать очень дѣятельное участіе въ журналѣ до его запрещенія (1836), которое оставило Б. безъ всякихъ средствъ къ жизни. Всѣ попытки найти работу были безуспѣшны; иной трудъ, кромѣ литературнаго, былъ для Бѣлинскаго почти немыслимъ; изданная имъ въ половинѣ 1837 года «Русская грамматика» не имѣла никакого успѣха; наконецъ, онъ заболѣлъ и долженъ былъ ѣхать на воды на Кавказъ, гдѣ провелъ три мѣсяца. Въ этомъ безвыходномъ положеніи онъ могъ существовать только помощью друзей и долгами, которые были для него источникомъ большихъ тревогъ. Это тяжелое матеріальное положеніе Бѣлинскаго нѣсколько улучшилось только въ началѣ 1838 г., когда онъ сдѣлался негласнымъ редакторомъ «Московскаго Наблюдателя», перешедшаго отъ прежнихъ издателей въ другія руки. Въ этомъ журналѣ Б. явился такимъ же неутомимымъ работникомъ, какимъ былъ прежде въ «Телескопѣ»; здѣсь помѣщенъ цѣлый рядъ его крупныхъ критическихъ статей (между прочимъ, подробный трактатъ о «Гамлетѣ»), 5-актная драма: «Пятидесятилѣтній дядюшка или странная болѣзнь», послѣ которой Б. окончательно убѣдился, что его призваніе — только въ критикѣ.

Въ эту пору своей дѣятельности Б. находился подъ особенно сильнымъ вліяніемъ кружка Станкевича, — кружка, направившаго теперь всѣ свои умственныя силы на изученіе философской системы Гегеля, которая разбиралась до мельчайшихъ подробностей и комментировалась въ безконечныхъ спорахъ. Главнымъ ораторомъ кружка являлся М. А. Бакунинъ, поражавшій своею начитанностью и діалектикою. Идя вслѣдъ за нимъ, Б. всецѣло усвоилъ одно изъ основныхъ положеній Гегелевскаго міросозерцанія, именно, — что «все дѣйствительное разумно», — и явился страстнымъ защитникомъ этого положенія въ самыхъ крайнихъ логическихъ его послѣдствіяхъ и особенно въ примѣненіи къ дѣйствительности русской. Б. и его друзья, можно сказать, жили въ ту пору только одной философіей, на все смотрѣли и все рѣшали съ философской точки зрѣнія. То было время нашего перваго знакомства съ Гегелемъ, и восторгъ, возбужденный новизною и глубиною его идей, на нѣкоторое время взялъ верхъ надъ всѣми остальными стремленіями передовыхъ представителей молодого поколѣнія, сознавшихъ на себѣ обязанность быть провозвѣстниками невѣдомой у насъ истины, которая казалась имъ, въ пылу перваго увлеченія, все объясняющей, все примиряющей и дающей человѣку силы для сознательной дѣятельности. Органомъ этой философіи и явился «Московскій Наблюдатель» въ рукахъ Б. и его друзей. Его характерными особенностями были: проповѣдь полнаго признанія «дѣйствительности» и примиренія съ нею, какъ съ фактомъ законнымъ и разумнымъ: теорія чистаго искусства, имѣющаго цѣлью не воспроизведеніе жизни, а лишь художественное воплощеніе «вѣчныхъ» идей; преклоненіе передъ нѣмцами, въ особенности передъ Гёте, за такое именно пониманіе искусства, и ненависть или презрѣніе къ французамъ за то, что они вмѣсто культа вѣчной красоты вносятъ въ поэзію временную и преходящую злобу дня. Всѣ эти идеи и развивались Б-мъ въ статьяхъ «Московскаго Наблюдателя» съ обычною страстностью, съ которою онъ всегда выступалъ на защиту того, во чтó вѣрилъ; прежняя проповѣдь личнаго самосовершенствованія, внѣ всякаго отношенія къ вопросамъ внѣшней жизни, смѣнилась теперь поклоненіемъ общественному statu quo. Б. утверждалъ, что дѣствительность значительнѣе всѣхъ мечтаній, но смотрѣлъ на нее глазами идеалиста, не столько старался ее изучать, сколько переносилъ въ нее свой идеалъ и вѣрилъ, что этотъ идеалъ имѣетъ себѣ соотвѣтствіе въ нашей дѣйствительности или что, по крайней мѣрѣ, важнѣйшіе элементы дѣйствительности сходны съ тѣми идеалами, какіе найдены для нихъ въ системѣ Гегеля. Такая увѣренность, очевидно, была лишь временнымъ и переходнымъ увлеченіемъ системою и скоро должна была поколебаться. Этому содѣйствовали, главнымъ образомъ, два обстоятельства: во-первыхъ, жаркіе споры Б. и его друзей съ кружкомъ Герцена и Огарева, уже давно покинувшихъ теоретическое философствованіе ради изученія вопросовъ общественныхъ и политическихъ, и оттого постоянно указывавшихъ на рѣзкія и непримиримыя противорѣчія дѣйствительности съ идеалами, и во-вторыхъ, болѣе тѣсное и непосредственное соприкосновеніе съ русскою общественвою жизнью того времени, вслѣдствіе переѣзда Б. въ Петербургъ.

Этотъ переѣздъ состоялся въ концѣ 1839 года, когда Б., убѣдившись въ матеріальной невозможности продолжать изданіе «Наблюдателя» и бороться съ увеличивающеюся нуждою, вошелъ, черезъ И. И. Панаева, въ переговоры съ А. А. Краевскимъ и принялъ его предложеніе взять на себя критическій отдѣлъ въ «Отеч. Запискахъ». Съ болью въ сердцѣ оставлялъ онъ Москву и друзей своихъ, и въ Петербургѣ долго еще не могъ освоиться со своимъ новымъ положеніемъ; его первыя статьи въ «Отеч. Запискахъ» (о «Бородинской годовщинѣ», о Менцелѣ, о «Горѣ отъ ума») еще носятъ на себѣ «московскій» отпечатокъ, даже усиленный, какъ будто критикъ хотѣлъ во что бы то ни стало довести свои выводы о разумной дѣйствительности до самаго крайняго предѣла. Но дѣйствительность, при болѣе близкомъ знакомствѣ съ нею, ужаснула его, — и старые вопросы, занимавшіе его мысль, мало-по-малу стали являться передъ нимъ въ другомъ свѣтѣ. Весь запасъ нравственныхъ стремленій къ высокому, пламенной любви къ правдѣ, направлявшійся прежде на идеализмъ личной жизни и на искусство, обратился теперь на скорбь объ этой дѣйствительности, на борьбу съ ея зломъ, на защиту безпощадно попираемаго ею достоинства человѣческой личности. Съ этого времени критика Б. пріобрѣтаетъ значеніе общественное; она все больше и больше проникается живыми интересами русской жизни и вслѣдствіе этого становится все болѣе и болѣе положительною. Съ каждымъ годомъ въ статьяхъ Б. мы находимъ все меньше и меньше разсужденій о предметахъ отвлеченныхъ; все рѣшительнѣе становится преобладаніе элементовъ данныхъ жизнью, все яснѣе признаніе жизненности — главною задачею литературы. Вмѣстѣ съ тѣмъ, въ служеніи обществу на поприщѣ литературномъ и въ воспитаніи общества путемъ литературнымъ Б. видитъ теперь задачу всей своей дѣятельности. «Мы живемъ въ страшное время», писалъ онъ еще въ 1839 году, — «судьба налагаетъ на насъ схиму, мы должны страдать, чтобы нашимъ внукамъ легче было жить... Нѣтъ ружья, — бери лопату, да счищай съ «расейской» публики (грязь). Умру на журналѣ, и въ гробъ велю положить подъ голову книжку «Отеч. Зап.». Я — литераторъ; говорю это съ болѣзненнымъ и вмѣстѣ радостнымъ и горькимъ убѣжденіемъ. Литературѣ расейской — моя жизнь и моя кровь... Я привязался къ литературѣ, отдалъ ей всего себя, т. е. сдѣлалъ ее главнымъ интересомъ своей жизни...»

И въ самомъ дѣлѣ, «Отеч. Записки» поглощали теперь всю дѣятельность Б., работавшаго съ чрезвычайнымъ увлеченіемъ и вскорѣ успѣвшаго завоевать своему журналу, по вліянію на тогдашнихъ читателей, первое мѣсто въ литературѣ. Въ цѣломъ рядѣ большихъ статей Б. является теперь уже не отвлеченнымъ эстетикомъ, а критикомъ-публицистомъ, безпощадно разоблачающимъ всякую фальшь въ литературѣ, бичующимъ общество за отсутствіе умственныхъ интересовъ, за рутинныя воззрѣнія, узкій мѣщанскій эгоизмъ, самодовольное филистерство, патріархальную распущенность провинціальныхъ нравовъ, отсутствіе гуманности и азіатское звѣрство въ отношеніи къ низшимъ, рабство женщинъ и дѣтей подъ гнетомъ семейнаго деспотизма, и пр. Отъ литературы онъ требуетъ возможно болѣе полнаго изображенія дѣйствительной жизни: «Свобода творчества (говоритъ онъ въ одной изъ своихъ статей) легко согласуется со служеніемъ современности; для этого не нужно принуждать себя писать на темы, насиловать фантазію; для этого нужно только быть гражданиномъ, сыномъ своего общества и своей эпохи, усвоить себѣ его интересы, слить свои стремленія съ его стремленіями; для этого нужна симпатія, любовь, здоровое практическое чувство истины, которое не отдѣляетъ убѣжденія отъ дѣла, сочиненія отъ жизни».

Кромѣ ежегодныхъ обозрѣній текущей литературы, въ которыхъ взгляды Б-го высказывались съ особенною полнотою и послѣдовательностью, кромѣ статей о театрѣ и массы библіографическихъ и политическихъ замѣтокъ, Б. помѣстилъ въ «От. Зап.» 1840-46 гг. замѣчательныя статьи о Державинѣ, Лермонтовѣ, Майковѣ, Полежаевѣ, Марлинскомъ, о русской народной поэзіи и рядъ большихъ статей о Пушкинѣ (1844 г.), составившихъ цѣлый томъ и представляющихъ, въ сущности, полную исторію нашей литературы отъ Ломоносова до смерти Пушкина. Между тѣмъ здоровье Б-го, изнуряемое спѣшной журнальной работой, становилось все хуже и хуже: у него уже развивалась чахотка. Осенью 1845 г. онъ выдержалъ сильную болѣзнь, грозившую опасностью его жизни; срочная работа становилась ему невыносима; отношенія съ редакціей «От. Зап.» стали разстраиваться, и въ началѣ 1846 года Б. совсѣмъ оставилъ журналъ. Лѣто и осень этого года онъ провелъ вмѣстѣ съ артистомъ Щепкинымъ на югѣ Россіи, а по возвращеніи въ Петербургъ сдѣлался постояннымъ сотрудникомъ новаго журнала «Современникъ», изданіе котораго взяли на себя Н. А. Некрасовъ и И. И. Панаевъ, собравшіе вокругъ себя лучшія литературныя силы того времени. Но дни Б-го были уже сочтены. Не считая мелкихъ библіографическихъ замѣтокъ, ему удалось напечатать въ «Современникѣ» только одну большую статью: «Обозрѣніе литературы 1847 года». Усилившаяся болѣзнь заставила его предпринять поѣздку за-границу (съ мая по ноябрь 1847 г.); но эта поѣздка не принесла ожидаемаго облегченія; Б. медленно угасалъ и 28 мая 1848 г. скончался.

Значеніе Б-го и его вліяніе въ нашей литературѣ было громадно и чувствуется до сихъ поръ. Онъ не только впервые установилъ правильныя понятія объ искусствѣ и литературѣ и указалъ тотъ путь, по которому должна итти литература, чтобы стать общественною силою, но явился учителемъ и руководитеіемъ молодого поколѣнія писателей, — нашей славной плеяды 40-хъ годовъ, всѣ представители которой прежде всего и больше всего обязаны идейною стороною своихъ произведеній именно Б-му. Съ восторгомъ привѣтствуя всякое вновь появляющееся дарованіе, Б. почти всегда безошибочно угадывалъ будущій путь развитія и своею искреннею, увлекательною и страстною проповѣдью неотразимо вліялъ на направленіе молодыхъ дѣятелей литературы. Выработанныя имъ теоретическія положенія сдѣлались общимъ достояніемъ и въ большинствѣ сохраняютъ свою силу до настоящаго времени; а благородное и неустанное исканіе истины и высокій взглядъ на просвѣтительное и освободительное значеніе литературы останется навсегда дорогимъ завѣтомъ для новыхъ литературныхъ поколѣній.

А. Н. Пыпинъ, «В. Г. Бѣлинскій, его жизнь и переписка» (2 т., Спб., 1870); его же, «Характеристики литературныхъ мнѣній» (гл. VII); Н. Г. Чернышевскій, «Очерки гоголевскаго періода русск. литературы» («Соврем.» 1855, дек., и 1856); «Воспоминанія И. С. Тургенева» (Соч., X); Ап. Григорьевъ, «Б. и отрицательный взглядъ въ литературѣ» (Соч., I). Множество мелкахъ статей біографическаго и критическаго содержанія указано въ книгѣ А. Н. Пыпина и въ Словарѣ Геннади. Собраніе сочиненій Б. вышло въ 12-ти томахъ, М. 1859 г.; съ тѣхъ поръ было еще три изданія.

П. М.       

Источникъ: Энциклопедическій словарь. Томъ V. Буны-Вальтеръ. / Издатели: Ф. А. Брокгаузъ (Лейпцигъ). И. А. Ефронъ (С.-Петербургъ). — СПб.: Типо-Литографія (И. А. Ефрона), 1891. — С. 191-194.

/ Сочиненія В. Г. Бѣлинскаго /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0