Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - воскресенiе, 17 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 7.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

БІОГРАФІИ

Біографія В. Г. Бенедиктова составленная Я. П. Полонскимъ.

I.

В. Г. Бенедиктовъ родился въ 1807 году, 5 ноября, въ С.-Петербургѣ. Дѣтство его прошло въ Олонецкой губерніи, въ Петрозаводскѣ, гдѣ отецъ его получилъ мѣсто совѣтника губернскаго правленія, и куда привезъ семью свою.

Весма возможно, что суровая природа: лѣса, камни, озера, поѣздки на Кивачъ, яркія вечернія краски и пасмурные, бурные дни, вліяли на впечатлительную душу ребенка, — будущаго поэта; но какъ вліяли? Это вопросъ трудный, и никто безъ натяжекъ не разрѣшитъ его. Не природа, для всѣхъ одинаковая, играетъ тутъ главную роль... Бенедиктовъ же, какъ мальчикъ, конечно не высказывалъ, да и не могъ никому высказать, что происходило въ ребяческой душѣ его. Стихотворныхъ способностей онъ еще ничѣмъ не обнаруживалъ, находилъ писаніе стиховъ очень труднымъ, и не разъ наивно допрашивалъ своего родителя: «какъ это пишутъ стихи?!» Эти вопросы, конечно, намекаютъ только на то, что стихи рано начали интересовать его. Въ 1817 году, девяти лѣтъ, поступилъ онъ въ Олонецкую губернскую гимназію.

Гимназія была четырехклассная, и Бенедиктову не было еще 14 лѣтъ, какъ онъ уже кончилъ гимназическій курсъ: значитъ, зналъ уже грамматику Греча и риторику Кошанскаго.

Способности Бенедиктова были многосторонни; онъ могъ-бы сдѣлаться и замѣчательнымъ математикомъ, если-бы съ раннихъ лѣтъ встрѣтилъ въ одномъ изъ своихъ наставниковъ человѣка, способнаго заинтересовать или увлечь его математическими науками. Онъ жаждалъ истины, и чтобъ поддержать въ немъ эту жажду, нуженъ былъ наставникъ недюженный. Къ счастью, одинъ такой наставникъ нашелся и въ Олонецкой гимназіи. Это былъ нѣкто Яконовскій, учитель словесности, — единственный, который могъ заставить ученика полюбить предметъ свой, такъ какъ самъ не только искренно любилъ свою грамматику или риторику, не только любилъ поэзію и поэтовъ, но и самъ стихи писалъ. Стихи эти, по большей части, праздничные и именинные, хотя и канули въ вѣчность или въ такъ называемую Лету — рѣку забвенія, но не прошли безслѣдно. Они дали отроку Бенедиктову первый толчокъ къ стихотворнымъ упражненіямъ. Упражненія эти были неудачны и подвергались той-же участи, какъ и поздравительные куплеты его наставника.

Классическіе языки едва ли были въ то время изучаемы въ нашихъ гимназіяхъ въ такихъ предѣлахъ, чтобъ Овидій, Горацій, Виргилій и другіе классическіе поэты настолько понимались, чтобъ могли имѣть какое-нибудь эстетическое вліяніе на умъ или хотя на слогъ даровитыхъ мальчиковъ; по крайней мѣрѣ, даже въ лучшихъ стихотвореніяхъ Бенедиктова, даже въ переводахъ изъ Андрея Шенье мы ни на каплю не замѣчаемъ вліянія классической школы. Но, если и въ настоящее время чувствуется замѣтный недостатокъ въ преподавателяхъ латыни, способныхъ пріохотить учениковъ своихъ къ изученію духа и красотъ переводимыхъ ими подлинниковъ, — то что же было тогда?!!

Недаромъ Н. П. Гербель, въ своей краткой біографіи Бенедиктова (см. Русскіе поэты, стр. 419), говоритъ (и вѣроятно говоритъ со словъ самого Бенедиктова), что даже въ столицѣ, во 2-мъ кадетскомъ корпусѣ, куда поступилъ Бенедиктовъ въ 1821 году, преподаватели были такъ плохи, что служили только предметомъ насмѣшекъ для учениковъ своихъ. Въ этомъ корпусѣ, куда Бенедиктовъ, выдержавъ экзаменъ, поступилъ въ одинъ изъ среднихъ классовъ, не нашлось даже и такого преподавателя, какимъ былъ Яконовскій. Кадеты не смѣли и показывать учителямъ плоды своихъ юношескихъ поползновеній къ сочинительству, и только другъ другу, по-товарищески, сообщали ихъ, переписывали въ свои тетрадки, и пользовались взаимно одобрительными или насмѣшливыми замѣтками.

Бенедиктовъ и въ корпусѣ продолжалъ заниматься стихотворствомъ, что помѣшало ему хорошо учиться всѣмъ предметамъ, въ особенности математикѣ; впрочемъ, о кадетскихъ стихахъ его (по большей части смѣхотворныхъ) между его товарищами сохранилось очень смутное преданіе.

Жаль, что Бенедиктовъ не поступилъ въ университетъ, такъ какъ едва ли не въ однихъ нашихъ университетахъ, даже и въ то время, мелькали искорки кой-какихъ идей, — во всякомъ случаѣ взгляды на науку и жизнь были шире и требовательнѣе. Мы говоримъ жаль, потому что нельзя писателю имѣть вліяніе на своихъ современниковъ, если самъ онъ въ ранніе годы ни разу не подчинялся никакимъ вліяніямъ и не побѣждалъ ихъ собственнымъ умомъ своимъ. Что же можетъ быть благотворнѣе вліянія идей, разработываемыхъ умственными силами всего человѣчества? Мы говоримъ жаль, потому что Бенедиктовъ, какъ литературный дѣятель, не смотря на всѣ свои способности и поэтическій даръ, остался безъ всякаго замѣтнаго вліянія на развитіе нашего мыслящаго общества. Первымъ ученикомъ вышелъ онъ изъ корпуса, 25 іюня 1827 г. (т. е. двадцатилѣтнимъ юношей) и тотчасъ же, въ чинѣ прапорщика, поступилъ въ л.-гв. Измайловскій полкъ.

Черезъ три года произведенъ онъ въ поручики, и въ январѣ 1831 года выступилъ въ походъ противъ польскихъ мятежниковъ.

Остановимся на этомъ промежуткѣ времени. Что это было время страстей и увлеченій, свойственныхъ всякой здоровой юности, — это несомненно; но современный намъ юноша быть можетъ даже и не пойметъ того, что происходило въ кроткой душѣ молодаго Бенедиктова.

Онъ былъ влюбленъ въ сестру одного изъ своихъ полковыхъ товарищей — Козлова. Въ ту-же дѣвушку былъ влюбленъ и другой его товарищъ, нѣкто Колз—въ. Оба ухаживали; но Бенедиктовъ ухаживалъ безуспѣшно — и скоро догадался, что соперникъ его имѣетъ всѣ шансы на успѣхъ, такъ какъ сердце любимой имъ дѣвушки, очевидно, клонилось къ тому, чтобъ предпочесть красиваго молодаго человѣка, человѣку далеко не красивому, не ловкому, и вдобавокъ очень бѣдному, т. е. ему, В. Г. Бенедиктову. Какъ же онъ поступилъ въ этомъ случаѣ? Неужели презрѣлъ ее и возненавидѣлъ соперника или, въ минуты ревности, тоски и и отчаянья, сталъ проклинать судьбу свою? Нисколько. Доброта его и самообладаніе были такъ велики, что всѣ свои стихотворенія, вдохновляемые красотой и любовью, онъ приносилъ своему счастливому сопернику, прося его, чтобъ тотъ отъ своего имени, какъ собственные свои стихи, передавалъ ихъ той, котороя отвергла любовь его. Страстный Бенедиктовъ, какъ человѣкъ, стоялъ выше страсти и въ этомъ находилъ, быть можетъ, свое единственное утѣшеніе... Дѣвушка жила на петербургской сторонѣ, и недаромъ, въ одномъ изъ своихъ стихотвореній, «Петербургская сторона», онъ говоритъ:

Зачѣмъ туда летѣли взгляды?
Зачѣмъ туда, чрезъ невскіи токъ,
Убогій несъ меня челнокъ
Въ часъ тихій вечера прохлады?
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
Зачѣмъ? Друзья мои, не скрою,
Тотъ край любви моей страна
                                              и т. д.

Другое чувство, это — побужденіе, общее многимъ юношамъ того времени, побужденіе поэтизировать трудности военной службы. Я родился позднѣе Бенедиктова, и помню еще до сихъ поръ одного изъ моихъ гимназическихъ товарищей, Сашу Красницкаго, который, поступивъ въ юнкера, жаждалъ смерти въ бою съ непріятелемъ, и какъ первые христіане мечтали о счастіи погибнуть за Христа, такъ и онъ мечталъ о погибели за отечество.

Не это-ли чувство заставляло Бенедиктова воспѣвать бивакъ и даже къ саблѣ своей относится, какъ къ существу дорогому и милому? — Какъ это смѣшно воспѣвать саблю! Но, какъ видно, для юноши Бенедиктова она имѣла особое, намъ уже непонятное, значеніе... Иначе трудно и объяснить себѣ нѣкоторыя изъ его молодыхъ стихотвореній.

Однажды на походѣ, кажется въ Ломжѣ, Бенедиктовъ зашелъ въ одну цукерню, и сидѣлъ въ толпѣ своихъ сотоварищей: вдругъ вламывается къ нимъ какой-то офицеръ и спрашиваетъ; не тутъ ли поэтъ Бенедиктовъ, который въ корпусѣ былъ ему товарищемъ? И затѣмъ при всѣхъ наизусть декламируетъ какіе-то стихи его, писанные имъ еще въ кадетскомъ корпусѣ, по поводу наводненія 1824 г. Стихи, изъ которыхъ одинъ изъ присутствующихъ запомнилъ только два стиха, а именно:

Бревно стучитъ, стучитъ и тянетъ душу робку...
Такъ штопоръ изъ моей бутылки тянетъ пробку.

Сравненіе болѣе чѣмъ странное; но какъ въ этамъ сравненіи виденъ уже будущій Бенедиктовъ, какъ писатель! На мои разспросы, былъ ли Бенедиктовъ въ какомъ-нибудь сраженіи, — мнѣ сказали, что нѣтъ, но если Бенедиктовъ получилъ орденъ св. Анны 4-й степени за храбрость, то вѣроятно и онъ участвовалъ въ какой-нибудь стычкѣ съ непріятелемъ. Впослѣдствіи онъ никода не говорилъ о своемъ прошломъ. Что касается до службы Бенедиктова, то ни военная, ни гражданская служба не могла на талантъ его дѣйствовать подавляющимъ образомъ, ибо ни та, ни другая нисколько не противорѣчили ни его политическимъ убѣжденіямъ ни его религіозному міросозерцанію. Бенедиктовъ былъ человѣкъ 30-хъ годовъ, и носилъ на себѣ печать этого, по преимуществу, бюрократическаго времени. Онъ не былъ тѣмъ геніемъ, который, по словамъ Лермонтова, прикованный къ канцелярскому столу, непремѣнно бы съ ума сошелъ. Обладая математическими способностями, памятью цифръ и вѣрностью счета, Бенедиктовъ не только могъ спокойно служить въ государственномъ банкѣ, но и быть однимъ изъ лучшихъ, цѣнимыхъ начальствомъ, чиновниковъ. На Бенедиктова мы смотримъ, какимъ онъ былъ, и не обязаны смотрѣть какъ на человѣка, какимъ онъ могъ бы быть при другихихъ обстоятельствахъ или при иныхъ душевныхъ и тѣлесныхъ качествахъ.

II.

Съ выходомъ изъ военной службы, для Владиміра Григорьевича Бенедиктова не порвались прежнія, товарищескія связи съ офицерами измайловскаго полка, а прибавились новыя. Нельзя было не любить этого честнаго, добраго и въ высшей степени кроткаго человѣка. — Кенечно, гулъ похвалъ и слава не могли не льстить поэту, и не могли его не радовать; но не сдѣлали его ни гордымъ, ни заносчивымъ. Если другіе и ставили на пьедесталъ поэта Бенедиктова, то самъ онъ никогда не лѣзъ на эту высоту. Падать ему было не съ чего, и стало-быть ему ничего не стоило сохранить въ себѣ то же человѣческое достоинство, ту же кротость и то же спокойствіе въ тѣ дни, когда эта слава отъ него отвернулась и охладѣла къ стихамъ его легкомысленная и измѣнчивая публика.

Но и мимолетная слава не дается даромъ, и не проходитъ безъ друзей лицемѣрныхъ и друзей искреннихъ: у Бенедиктова были и лицемѣрные друзья; но онъ едва ли замѣчалъ ихъ, постоянно вращаясь среди людей, дѣйствительно отъ всей души ему преданныхъ. До 1836 г. самый интимный кружокъ Бенедиктова составляли: П. П. Ершовъ, авторъ сказки «Конекъ-горбунокъ», и нѣкто Бахтуринъ, неизвѣстный свѣту стихотворецъ (въ родѣ Соболевскаго), острякъ и кутила... Это дружеское тріо — Ершовъ (тогда еще только-что окончившій курсъ въ С.-П.-Б. университетѣ), Бахтуринъ и Бенедиктовъ, задумывали издать альманахъ, наполнить его своими произведеніями и, подъ заглавіемъ «Мы Вамъ», выпустить въ свѣтъ съ виньеткой, изображающей несущуюся тройку, и съ эпиграфомъ:

«Вотъ мчится тройка; но какая?
Вдоль по дорогѣ; но какой?!»

Альманахъ не состоялся, и мы остаемся въ неизвѣстности на счетъ стихотвореній г. Бахтурина: одно только его четырестишіе сохранилось въ памяти одного изъ его пріятелей; вотъ оно:

Переплывъ чрезъ Ахеронъ,
Бахтуринъ выскочилъ изъ лодки:
— Гдѣ тутъ трактиръ, мой другъ Харонъ?
Нельзя ли выпить водки?

Затѣмъ пріятелями Бенедиктова были Желтухинъ, редакторъ «Журнала земледѣльцевъ», Филимоновъ — авторъ поэмы: «Дурацкіи колпакъ», П. А. Коровкинъ — театралъ и авторъ нѣсколькихъ водевилей, И. П. Корниловъ, бывшій его полковой товарищъ, Д. С. Муравьевъ, офицеръ Измайловскаго полка, въ домѣ котораго была своя, домашняя сцена; А. К. Баумгартенъ, мастерской чтецъ трагическихъ ролей, и почти что всѣ тогдашнія знаменитости Александринскаго театра: братья Каратыгины, Дюръ, Сосницкій и Мартыновъ.

Судя же по литературнымъ воспоминаніямъ И. И. Панаева, Бенедиктовъ былъ всюду приглашаемъ, и былъ знакомъ почти что со всѣми тогдашними литераторами, начиная съ отживавшаго вѣкъ свой Воейкова, и кончая самимъ И. И. Панаевымъ. Конечно, всѣ эти свѣдѣнія не полны, но мы записываемъ ихъ въ надеждѣ, что, можетъ быть, нѣкоторые изъ современниковъ Бенедиктова, лично его знавшіе, пополнятъ или исправятъ ихъ. Скажемъ только, что то веселое, полное надеждъ и силъ, по свóему любящее искусство, общество, было именно таково, что могло ненарушимо поддерживать въ Бенедиктовѣ и его идеальныя воззрѣнія на жизнь, и его оптимизмъ, и его вѣру въ Россію, въ людей и жизнь иную. Бенедиктовъ же и не былъ склоненъ къ анализу или отрицанію — духъ сомнѣнія, какъ увидимъ, очень поздно посѣтилъ его, уже среди иныхъ людей, среди инаго, подрастающаго поколѣнія.

III.

Обезпеченный дешевизною тогдашней жизни и небольшимъ жалованьемъ, Бенедиктовъ могъ еще кое-какъ существовать, но на свои средства не могъ напечатать и перваго выпуска своихъ стихотвореній. Кто же въ этомъ случаѣ помогъ ему? Отвѣтимъ на это выпиской изъ воспоминаній г-жи К—фъ, напечатавшей въ «Русскомъ Вѣстникѣ» интересныя записки свои, подъ заглавіемъ: «Жизнь прожить — не поле перейти».

«По возвращеніи изъ Пензы въ Петербургъ», пишетъ г-жа К—фъ: — «я познакомилась съ В. Г. Бенедиктовымъ, который былъ съ дѣтства пріятелемъ моего мужа. Знали, что онъ писалъ стихи, но онъ никому ихъ не показывалъ; наконецъ, мы упросили его прочесть и были въ восторгѣ. Мой мужъ, какъ и я, страстно любилъ поэзію и былъ увлеченъ стихами Бенедиктова: онъ носился съ ними, какъ съ неожиданно найденнымъ сокровищемъ, прочиталъ ихъ многимъ литераторамъ, которымъ они также чрезвычайно понравились, и всѣ радовались появленію въ русской литературѣ новаго поэта съ такимъ выдающимся дарованіемъ. Не смотря на огромный успѣхъ, который имѣли въ гостиныхъ стихотворенія Бенедиктова, онъ не рѣшался печатать ихъ, тѣмъ болѣе, что находился тогда въ довольно стесненныхъ обстоятельствахъ и не имѣлъ на это средствъ. Мой мужъ взялся напечатать на свой счетъ. Точно такую же услугу онъ оказалъ Нестору Васильевичу Кукольнику, напечатавъ его «Торквато Тассо». Авторъ, тогда еще неизвѣстный, не рѣшался истратить деньги, чтобы представить свое произведеніе на сомнительный судъ публики. Мой мужъ уговорилъ его, самъ напечаталъ и, такимъ образомъ, первый познакомилъ публику съ двумя замѣчательными поэтами. Печатаніе, потомъ появленіе стихотвореній Бенедиктова меня чрезвычайно занимали. Томикъ его стихотвореній скоро былъ раскупленъ, и они имѣли необыкновенный успѣхъ. О нихъ вездѣ говорили, и клали на музыку, учили наизустъ. Во всѣхъ журналахъ ихъ расхвалили, только въ Москвѣ Бѣлинскій ихъ отдѣлалъ, на что я очень негодовала. Всѣ желали познакомиться съ новымъ поэтомъ. Жуковскій, который жилъ тогда въ Зимнемъ дворцѣ и принималъ по субботамъ, написалъ мужу премилую записку, прося его привезти непремѣнно Бенедиктова. Успѣхи поэта чрезвычайно насъ радовали. Въ скоромъ времени Бенедиктовъ самъ уже приступилъ ко второму изданію, которое посвятилъ мнѣ со слѣдующими стихами.

Необиженный судьбами,
Награжденный за мечты,
Повергаю передъ вами
Вамъ знакомые цвѣты:
Вы ихъ, сирыхъ, обласкали,
Изъ безвѣстности нѣмой
Къ свѣту путь имъ указали
Благосклонной похвалой,
И теперь, чтобъ вышелъ краше
Скудный сборъ стиховъ моихъ,
Свѣтлый видъ улыбки вашей
Отпечатайте на нихъ.

«Бенедиктовъ самъ по себѣ не очень былъ интересенъ. Онъ былъ малъ ростомъ, имѣлъ круглое, красное одутловатое лицо, свѣтлые, блуждающіе глаза; по физіономіи онъ былъ не симпатиченъ, но онъ былъ умный, благородный человѣкъ, и съ большими способностями. Университетскаго образованія онъ не получилъ, но любилъ науки, особливо естественныя, занимался ими и написалъ пространную популярную астрономію, какъ говорили, замѣчательную; жаль что она осталась подъ спудомъ.

«Въ молодости Бенедиктовъ былъ очень влюбчивъ и не óдна «Незабвенная» заставляла трепетать его сердце, не къ одной только писалъ онъ страстные стихи; но привязанности его были, какъ-то, неудачны: то ему измѣняли, то онъ самъ перемѣнялся. Наконецъ, его влюбила въ себя какая-то полька почтенныхъ лѣтъ и сомнительной репутаціи. Она жила съ мужемъ, Бенедиктовъ хлопоталъ о разводѣ, чтобы вступить съ нею въ законный бракъ; не знаю, почему это не удалось, и они всю жизнь провели въ незаконной связи, не удовлетворяющей, какъ это всегда бываетъ, ни ума, ни сердца. Онъ не представлялъ ей даже близкихъ друзей своихъ и никуда съ нею не показывался. Онъ имѣлъ хорошее мѣсто въ министерствѣ финансовъ, съ казенною квартирой, былъ совершенно обеспеченъ и могъ com amore заниматься стихотворствомъ.

«Бенедиктовъ имѣлъ огромный успѣхъ, но не продолжительный. Нѣкоторые писанные имъ впослѣдствіи не совсѣмъ удачные стихи были жестоко осмѣяны. Явились критики, которые отвергали въ немъ даже всякое дарованіе; въ числѣ ихъ былъ и Полевой, за что я вела съ нимъ жаркіе споры. Бездарность не могла бы пріобрѣсти столько почитателей, и не возбудила бы такого восторга посреди людей самыхъ образованныхъ и даровитыхъ. Жуковскій, Пушкинъ и Крыловъ высоко ставили поэтическій даръ Бенедиктова, и находили, что онъ представляетъ собой отрадное явленіе въ нашей литературѣ. Бенедиктова упрекали въ изысканности, въ злоупотребленіи метафорой, но и у Виктора Гюго встрѣчаются смѣлыя метафоры, такія натянутыя, нелѣпыя выраженія, что деретъ по кожѣ, а онъ считается первымъ поэтомъ Франціи. Невозможно отвергать, чтобы Бенедиктовъ не имѣлъ самобытности, сильнаго стиха и поэтическаго вымысла. Нѣкоторыя изъ его стихотвореній глубоко западаютъ въ сердце. Можетъ быть стихи Бенедиктова потому произвели на меня такое сильное впечатлѣніе, что ихъ съ увлеченіемъ читалъ мой добрый мужъ. Онъ такъ любилъ поэзію, какъ любить теперь сочли бы смѣшнымъ.

«Бенедиктовъ прекрасно владѣлъ стихомъ; этого никто отнять у него не можетъ, даже когда писалъ наскоро.

«Вотъ стихи, которые, мы не успѣли оглянуться, какъ онъ написалъ мнѣ въ альбомъ.

«Вы новой жизнію дарили
Меня, въ тотъ памятный мнѣ часъ,
Когда стихи мои хвалили
Хвалой мнѣ лестной въ первый разъ.
Не дорожу я крикомъ свѣта;
Весь міръ мнѣ холоденъ и пустъ;
Но мило мнѣ изъ вашихъ устъ
Именованіе поэта.
Итакъ, да буду я пѣвецъ,
Да буду возвеличенъ вами,
И мой сомнительный вѣнецъ
Пусть блещетъ вашими лучами».
                    (См. Собр. сочин. Бенед.)


IV.

О славѣ, прогремѣвшей по всему Питеру о поэтическомъ талантѣ Бенедиктова, пишетъ не одна г-жа Каргофъ, — о томъ же свидѣтельствуетъ и И. Панаевъ въ своихъ литературныхъ воспоминаніяхъ.

(См. Современность 1861 г.)

«Появленіе стихотвореній Бенедиктова», пишетъ онъ: «произвели страшный гвалтъ и шумъ не только въ литературномъ, но и въ чиновническомъ мірѣ... О статьяхъ Полевого и Бѣлинскаго отзывались съ негодованіемъ, и были очень довольны статьею профессора Шевырева, провозгласившаго Бенедиктова поэтомъ мысли. Жуковскій, говорятъ, до того былъ пораженъ, что нѣсколько дней сряду не разставался съ нею и, гуляя по Царскосельскому саду, оглашалъ воздухъ Бенедиктовскими звуками. Одинъ Пушкинъ остался хладнокровенъ. Прочитавъ Бенедиктова, на вопросы, какого онъ мнѣнія о новомъ поэтѣ, отвѣчалъ, что у него есть превосходное сравненіе неба съ опрокинутой чашей...»

Къ этому онъ ничего не прибавилъ. Но мы, мы прибавимъ, что не одинъ Петербургъ, вся читающая Россія упивалась стихами Бенедиктова. Онъ былъ въ модѣ — учителя гимназій въ классахъ читали стихи его ученикамъ своимъ, дѣвицы ихъ переписывали, пріѣзжіе изъ Петербурга, молодые франты, хвастались, что имъ удалось заучить наизусть, только что написанные, и еще нигдѣ не напечатанные стихи Бенедиктова. И эти восторги происходили именно въ то время, когда публика съ каждымъ годомъ холодѣла къ высокохудожественнымъ произведеніямъ Пушкина, находила, что онъ исписался, утратилъ звучность, — измѣнилъ рифмѣ, и все чаще и чаще пишетъ бѣлыми стихами.

Бѣлые стихи, безъ риѳмъ, въ особенности многимъ не нравились, даже Соболевскому, одному изъ близкихъ пріятелей Пушкина.

«Для меня», сказалъ онъ разъ на вечерѣ у Плетнева (въ С.-Петербургѣ) «для меня стихи безъ риѳмъ не сущеществуютъ, я не понимаю ихъ.

Что же все это доказываетъ? Не доказываетъ ли это страшнаго упадка литературнаго вкуса — и не значитъ ли это, что любители литературы о поэзіи имѣли самое поверхностное, и, быть можетъ, превратное понятіе: — не даромъ же въ то время каждая повѣсть Марлинскаго читалась нарасхватъ и съ жадностью, и весьма немногіе понимали красоту и значеніе Пушкинскихъ разсказовъ, изданныхъ имъ подъ заглавіемъ: «Повѣсти Бѣлкина». — Пушкинъ, чѣмъ болѣе совершенствовался какъ художникъ, тѣмъ болѣе падалъ въ мнѣніи толпы, и имѣлъ полное право говорить:

Поэтъ, не дорожи любовію народной...
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
Ты самъ свой высшій судъ.

Бенедиктовъ разсказывалъ въ одномъ домѣ, что, благоговѣя передъ Пушкинымъ, онъ послалъ ему книжку своихъ стихотвореній, и затѣмъ хотѣлъ сдѣлать ему визитъ — но по пути къ нему встрѣтилъ его на улицѣ, и Пушкинъ, очень любезно поблагодаривъ его за стихи, сказалъ: «У васъ удивительныя риѳмы — ни у кого нѣтъ такихъ риѳмъ! — Спасибо, спасибо!»

Бенедиктовъ, конечно, былъ настолько уменъ, что понялъ ироническій отзывъ Пушкина, и, быть можетъ, даже задумался.

Не даромъ-же, въ вышеприведенныхъ стихахъ его, написанныхъ имъ экспромптомъ въ альбомъ г-жѣ К., онъ говоритъ: и мой сомнительный вѣнецъ.

Весьма возможно, что онъ смутно сознавалъ недостатки своего творчества, невольно вѣрилъ Бѣлинскому, и предчувствовалъ, что слава не переживетъ его. V.

Но хоть мы и упомянули объ упадкѣ литературнаго вкуса въ тѣ годы царствованія Николая I, когда появился Бенедиктовъ, мы все-таки должны сказать, что Бенедиктовъ былъ явленіе необыкновенное.

Онъ явился самородкомъ. Никого изъ прежнихъ поэтовъ не напоминалъ онъ звонкимъ, часто блестящимъ стихомъ своимъ, ни Батюшкова, ни Баратынскаго, ни Козлова, ни Жуковскаго, ни Пушкина.

Такая самобытность есть уже несомнѣнный признакъ таланта.

Это во-первыхъ.

Бенедиктовъ оказался вполнѣ по плечу тогдашней, значительно уже опошлившейся публикѣ. Онъ смѣло могъ быть пѣвцомъ для такого общества, гдѣ никто не занимался, даже не думалъ о политикѣ; гдѣ философія считалась чѣмъ-то въ родѣ запрещеннаго плода, и гдѣ не только признаться въ чтеніи знаменитыхъ европейскихъ мыслителей, даже имена ихъ произносить въ салонѣ — казалось преступленіемъ. — «Послушайте», сказалъ тогда поэту Щербинѣ одинъ изъ тогдашнихъ государственныхъ сановниковъ: «будьте осторожнѣе и если хотите получить мѣсто, не говорите ни о Кантѣ, ни о Гегелѣ. — Этимъ вы можете только себя скомпроментировать».

Что же мудренаго, что вальсъ «Кудри дѣвы» или «Альдеборанъ», воспѣваемые неслыханно-звучными стихами, даже профессору Шевыреву показались преисполненными мыслями, и привели въ восторгъ всѣхъ, кромѣ эстетика Бѣлинскаго (который лучше всѣхъ показалъ великое значеніе Пушкина), чуткаго ко всему, Полевого, который самъ себя образовалъ и вышелъ въ литераторы, и нашего Пушкина, который сталъ гораздо требовательнѣе къ собственнымъ стихамъ своимъ и быстро приближался къ тому совершенству формы, къ той художеетвенной простотѣ и стройности, которыя никогда не перестанутъ считаться образцовыми.

Это во вторыхъ.

Бенедиктовъ, не смотря на всѣ свои недостатки, обладалъ истиннымъ лиризмомъ, напоминающимъ Державина, и этотъ лиризмъ часто до такой степени выручалъ его, что и до сихъ поръ нѣкоторые изъ его куплетовъ поражаютъ огнемъ, свѣжестью и красотой своей.

Это въ третьихъ.

Стало быть, даже и та мимолетная, громкая слава, которая досталасъ на долю Бенедиктова, была имъ вполнѣ заслужена и весьма объяснима. Все хорошо въ свое время. Явился Лермонтовъ и — слава Бенедиктова поблекла. Это былъ уже воистину художникъ и поэтъ мысли... Словесникъ и профессоръ Шевыревъ отнесся къ нему не совсѣмъ одобрительно, но зато недоучка Бѣлинскій и всѣ тѣ, которые признали въ немъ настоящаго критика и пошли по слѣдамъ его, въ одномъ Лермонтовѣ видѣли поэта, достойнаго этого имени.

VI.

Бенедиктовъ, всю жизнь свою оставаясь вѣренъ своей неугомонной музѣ, постоянно развивался, постоянно стремился къ Пушкинской простотѣ стиха, постоянно стараяся совершенствоваться, и, повременамъ, достигалъ своихъ усилій; но въ общемъ, никакъ не могъ измѣнить своей Бенедиктовщинѣ.

Въ чемъ заключалась эта Бенедиктовщина, слово, которое въ нѣкоторыхъ литературныхъ кружкахъ, стало такимъ же типичнымъ, какъ и слово «обломовщина», — объ этомъ мы скажемъ въ концѣ нашихъ біографическихъ отрывковъ.

Бенедиктовъ, не обладая древними языками, превосходно зналъ французскій языкъ, самъ выучился по-нѣмецки, и, быть можетъ; той связи съ полькой, о которой намекаетъ г-жа К., обязанъ былъ знаніемъ польскаго языка и любовію къ лучшимъ представителямъ польской поэтической литературы. Любовь этой, — но выраженію г-жи К., — почтенныхъ лѣтъ польки, была, быть можетъ, единственнымъ, реальнымъ романомъ въ жизни Бенедиктова, — романомъ, который, вѣроятно кончился разрывомъ и разочарованіемъ, такъ какъ эта подруга его жизни едва-ли оставалась при немъ до конца дней его.

Бенедиктовъ умеръ на рукахъ родной сестры, которая жила съ нимъ, была его хозяйкой и берегла покой его.

Я впервые увидѣлъ Бенедиктова въ 1854 г., въ домѣ архитектора А. И. Штакеншнейдера, съ семействомъ котораго онъ былъ коротко знакомъ, гдѣ былъ принимаемъ дружески, и гдѣ былъ почти что еженедѣльно. И нечего мнѣ прибавлять къ описанію его наружности, такъ мастерски, немногими словами, очерченной въ выпискѣ, приведенной нами изъ записокъ К. Несчастная наружность Бенедиктова была поразительно не въ его пользу. Онъ казался чистенькимъ, скромнымъ, даже нѣсколько застѣнчивымъ чиновникомъ — глядѣлъ нѣсколько изподлобья, говорилъ мало, улыбался добродушно, и только изрѣдка въ глазахъ его мелькалъ огонекъ свѣтлаго ума, и только иногда, когда читалъ онъ стихи (свои или чужіе), голосъ его, густой и пѣвучій, возвышался и становился неузнаваемымъ.

Читалъ стихи Бенедиктовъ превосходно, и все, что ни читалъ, казалось хорошимъ и увлекательнымъ.

Въ этомъ же домѣ видѣлъ я его и на домашней сценѣ. Завернутый въ римскую тогу онъ игралъ роль Деція изъ «Трехъ смертей» К. Н. Майкова.

Слушая его, забывалась его невзрачная, слишкомъ обыденная физіономія, и неинтересный Бенедиктовъ становился интереснѣе всѣхъ, его окружающихъ, интереснѣе, но не симпатичнѣе. — Лично для меня онъ не былъ симпатиченъ, чувствовалось, что онъ несообщителенъ, неоткровененъ и, быть можетъ, внутренно недоволенъ собой, и что, какъ улитка въ раковину, при постороннихъ уходитъ и прячется душа его.

Какъ заботливо, скрывалъ онъ отъ всѣхъ предметъ своей привязанности, такъ, казалось, скрывалъ онъ отъ всѣхъ и свое сердце, и свои завѣтныя думы. Чтобъ любить Бенедиктова, надо было такъ же коротко знать его, какъ знали его старые товарищи, — но едва ли и тѣ, въ послѣдніе годы жизни его, посѣщали домъ его, по крайней мѣрѣ при мнѣ никогда никого не приглашалъ онъ, и, если ходилъ часто въ семейные дома, то не только по расположенію, но и по привычкѣ. Разъ онъ отъ кого-нибудь отвыкалъ, — не помогало и расположеніе: — онъ переставалъ ходить къ самимъ короткимъ людямъ, и только изрѣдка на улицѣ можно было встрѣтить его.

VII.

Бенедиктовъ былъ въ своемъ родѣ литературный фономенъ, рѣдко повторяющійся. Онъ соединялъ въ себѣ лиризмъ самый возвышенный, и самую пошлую прозу; чувство красоты, и отсутствіе вкуса; самый искренній патріотизмъ, и полнѣйшее невѣдѣніе русскаго народа; любовь къ природѣ, и желаніе украшать ее, какъ будто собственныхъ, ей вѣчно присущихъ красотъ, было ей недостаточно.

Читая стихи его, мѣстами изумляешься красотѣ стиха, — мѣстами хочется смѣяться или сожалѣть. Мало такихъ стихотвореній, которыя онъ бы не испортилъ какимъ-нибудь водевильнымъ стишкомъ, безобразной фразой, или тривіальнымъ словцомъ, въ родѣ «мужское мясо», «тѣльцо», «яичность» «стервенить» и т. п. Конечно, въ массѣ стихотвореній, имъ оставленныхъ, есть и бесукоризненныя съ эстетической точки зрѣнія. Но вотъ что удивительно: ему не удавались самыя искреннія стихотворенія, вдохновляемыя современностью, освобожденіемъ крестьянъ, преданностью Государю Императору или какимъ-нибудь историческимъ русскимъ дѣятелямъ, въ родѣ Петра Великаго. Простонародный языкъ, къ которому онъ иногда прибѣгалъ, въ устахъ его музы казался неестественнымъ или даже приторнымъ, выходилъ какой-то фальшивый тонъ, не смотря на всю его искренность. Бенедиктовъ же былъ одинъ изъ числа тѣхъ немногихъ, которые, не смотря на отрицательное направленіе, охватившее наше тогдашнее общество, не боялись быть искренними.

Нельзя, впрочемъ, не замѣтить, что время, т. е. приливъ новыхъ впечатлѣній, все-таки замѣтно измѣнило въ немъ направленіе прежнихъ кадетскихъ идей его. — Вмѣсто воспѣванія меча-головосѣка и окровавленной стали — онъ уже воспѣвалъ ненависть къ войнѣ и стыдилъ христіанскіе народы за ихъ братоубійственную воинственность. Онъ уже пересталъ вѣрить въ дѣву-чародѣйку, и повременамъ къ прекрасному полу сталъ относиться не безъ ироніи. Онъ стоялъ уже за свободу мысли, за свободу совѣсти, за свободу слова, онъ вѣрилъ въ прогрессъ Россіи, хотя конечно вѣрилъ не такъ, какъ вѣрили въ него журналисты и молодые писатели. Онъ вѣрилъ въ мирный, безкровный прогрессъ и, быть можетъ, съ этою вѣрой ушелъ въ могилу.

Не смотря на то, что Бенедиктовъ былъ истиннымъ христіаниномъ, духъ скептицизма не могъ, наконецъ, не затронуть младенчески чистой души его — и что-же! этотъ скептицизмъ, слабо выраженный въ одномъ изъ его стихотвореній «Недоумѣніе», до такой степени возмутилъ одного изъ его прежнихъ поклонниковъ, что тотъ написалъ и напечаталъ слѣдующее посланіе къ Бенедиктову:

Стихъ твой въ сердце проникаетъ,
               Безпощадной острой сталью
Душу мучитъ онъ отравой
               И глубокою печалью...

Ты ль, постигшій совершенно
               Все значенье человѣка,
Вдругъ упалъ до примиренья
               Съ духомъ суетнаго вѣка?

Ты ль, пѣвецъ всего что въ мірѣ
               Есть высокаго, святаго,
Сомнѣваешься въ ученьѣ
               Искупителя благаго?

Ты ль сердца отвлечь желаешь
               Отъ небесныхъ упованій,
Отъ единственнаго блага
               Въ часъ безвыходныхъ страданій?

За предѣломъ здѣшней славы
               Всполни, часъ суда настанетъ;
Вспомни, голосъ не отъ міра
               Надъ тобою страшно грянетъ.

Скажетъ Онъ: «Былъ посланъ мною
               Пѣсенъ даръ тебѣ въ отраду,
Даръ высокій; благодатный —
               Что ты сдѣлалъ съ нимъ, о чадо?»

И въ слезахъ, передъ престоломъ
               Славы вѣчной, лучезарной,
Скажешь ты: «Его на Бога
               Я воздвигъ, неблагодарный...»

Нѣтъ, прости меня! Быть можетъ
               Твой порывъ сужу я строго,
Но мнѣ больно видѣть падшимъ
               Воспріявшаго такъ много!

Больно мнѣ, въ толпѣ безбожной
               Легкомысленнаго свѣта,
Слышать голосъ дорогаго
               Благороднаго поэта!
                                     1-го апрѣля 1860 г.

На стихи безъимяннаго автора, Бенедиктовъ тотчасъ-же отвѣчалъ слѣдующими стихами:

Се — за стихъ мой нечестивой,
               Въ Лету канувшій безъ спора,
Отъ одной души правдивой
               Удостоенъ я укора.

Не въ краю же я пустынномъ,
               Нѣтъ, не все на свѣтѣ глухо:
Есть же въ сердцѣ хоть единомъ
               Искра жизни, свѣточъ Духа.

Сердце то не охладѣло,
               Не одной землѣ послушно,
И за божеское дѣло
               Возстаетъ неравнодушно.

И его укоръ мнѣ строгой
               Крестной замкнутый печатью,
Надъ душой моей убогой
               Вѣетъ горной благодатью.

Сознаюсь; въ семъ мірѣ бренномъ,
               Средь прошедшаго развалинъ,
При движеньѣ современномъ
               Я однимъ былъ опечаленъ.

Тѣмъ, что старой лжи оковы
               Давятъ лучшія стремленья,
И для сердца нѣтъ обновы,
               Нѣтъ для духа обновленья;

И съ неправдой неразлученъ,
               Беззаботно, въ видѣ стада,
Грузомъ золъ своихъ навьюченъ,
               Міръ идетъ путемъ обряда.

Всюду съ духомъ я встрѣчался
               Фарисейства, лицемѣрья,
И въ отчаяньѣ склонялся
               Надъ кромѣшной тьмой безвѣрья,

И хотѣлъ, въ часы боренья,
               Чтобъ смѣнился для безвѣрца
Хоть бы сумракомъ сомнѣнья
               Мракъ тоскующаго сердца.

Я просилъ, я жаждалъ чуда,
               Я хотѣлъ разрыть могилу,
Гробъ растрогнуть и оттуда
               Вызвать жизненную силу.

Богъ смиряетъ вольнодумца;
               Чудо есть — изъ тайной сферы
Прилетѣлъ на кликъ безумца
               Безъименный откликъ вѣры.


VIII.

Не потому, что стихъ Бенедоктова оригиналенъ, а потому, что онъ иногда слишкомъ уродливъ или хитеръ, въ родѣ стиховъ:

              «Проще самой простоты!»

или,

              «Сынъ громовъ — Орелъ-мужчина»

или,

              «Поцѣлуемъ припекать»,

возникло характерное словцо Бенедиктовщина. Бенедиктовщина — это все то, что и побуждаетъ людей съ развитымъ литературнымъ вкусомъ не признавать въ немъ таланта и преслѣдовать его своими насмѣшками, словомъ, — то, что составляло главный недостатокъ стиховъ его.

Мы говорили про лиризмъ Бенедиктова, но, представьте себѣ лиризмъ безъ сильнаго воображенія — и вы получите нѣчто очень странное, получите натянутые, ничего ясно не обрисовывающіе эпитеты, получите фразы, которыя портятъ эффектъ картины, получите художника, владѣющаго колоритомъ или яркими красками и не умѣющаго рисовать. Мало того, что Бенедиктовъ прибѣгалъ къ самымъ изысканнымъ, натянутымъ эпитетамъ и дикимъ сравненіямъ, — онъ сочинялъ свои собственныя слова ради метра, ради риѳмы, ради особаго щегольства... Часто превосходныя стихотворенія портилъ онъ двумя-тремя стихами, отъ которыхъ становилось тошно, которые мгновенно нарушали всякое впечатлѣніе. У Бенедиктова коротенькія стихотворенія рѣдки — онъ слишкомъ многословенъ, и часто не знаетъ на чемъ остановиться, гдѣ поставить послѣднюю точку.

Если вы пробѣжите при семъ прилагаемый списокъ словъ, имъ сочиненныхъ, искаженныхъ или рѣдко употребляемыхъ, вы поймете, что слѣдуетъ разумѣть подъ словомъ Бенедиктовщины.

Но не одинъ Бенедиктовъ отличался странностью выраженій. Въ 1837 году Соколовскій напечаталъ поэму подъ заглавіемъ «Хеверь», и въ ней вы встрѣтите слѣдуюшій стихъ:

«Субботствовать въ объятіяхъ любви!»

или хоть такія слова, какъ напримѣръ «благота». Что же это такое, какъ не та же Бенедиктовщина? Только безъ таланта и блестящихъ стиховъ самого Бенедиктова.

И все-таки смѣемъ думать, что разборъ въ классѣ словесности нѣкоторыхъ его стихотвореній, въ устахъ умнаго и опытнаго учителя, не безполезенъ. Учить слѣдуетъ по всевозможнымъ образцамъ, и показывать недостатки писателя иногда такъ же полезно, какъ и выяснять выдающіяся его достоинства.

Вообще, на вопросъ: полезенъ ли Бенедиктовъ, иначе сказать, нужно или не нужно, чтобъ онъ стоялъ на полкахъ нашихъ библіотекъ, отвѣчаю: для многихъ онъ совершенно не нуженъ, для нѣкоторыхъ же полезенъ, въ особенности для начинающихъ писать стихи.

Многому могутъ отъ него поучиться тѣ молодые наши поэты, которые, безпрестанно появляясь въ нашихъ журналахъ, едва блеснутъ, какъ уже ихъ уноситъ вѣтеръ и нѣтъ слѣда отъ нихъ.

— Отчего? — Да оттого, что стихи ихъ не поютъ и не запоминаются. Публика прочитавши тотчасъ забываетъ ихъ, въ особенности же та публика, которая до сихъ поръ еще кое-что помнитъ и читаетъ наизусть кое-что изъ стихотвореній отжившаго Бенедиктова.

Въ особенности будущій геніальный поэтъ непремѣнно заглянетъ и въ Бенедиктова — такъ же, какъ заглядывалъ въ него и Лермонтовъ. Прислушайтесь къ стихамъ его: «Дары Терека».

Воетъ Терекъ, дикъ и злобенъ,
Межъ утесистыхъ громадъ,
Бурѣ плачъ его подобенъ,
Слезы брызгами летятъ.

Не напоминаетъ ли это своими звуками хоть бы слѣдующіе стихи Бенедиктова:

Буйный вѣтеръ тучи двинулъ,
Зашатался ночи мракъ.
Тучи лопнули, и хлынулъ
Крупный ливень на бивакъ.

Я говорю о звукахъ, а не о достоинствѣ стиховъ. Лермонтовъ никогда не сказалъ бы, даже не могъ бы сказать: Тучи лопнули. Это Бенедиктовщина, это нѣчто такое, чего мы себѣ и представить не можемъ, такъ какъ знаемъ, что тучи — это не стекляные сосуды и не пузыри, надуваемые газомъ или воздухомъ.

IX.

Мы сказали, что Бенедиктовъ совершенствовался на сколько могъ, и это тоже можетъ послужить небезполезнымъ урокомъ для начинающихъ, хотя мы должны пріэтомъ сказать, что Бенедиктовъ, чѣмъ больше совершенствовался, тѣмъ меньше находилъ себѣ поклонниковъ.

Такіе переводы, какъ пероводъ изъ Шиллера: Боги Греціи (хоть онъ по своему и измѣнилъ конецъ этого стихотворенія), или такое прелестное стихотвореніе, какъ... «Посмотри», проходили совершенно незамѣченными нашими любителями поэзіи и тѣми, кто восторгался его стихами:

«Кудри дѣвы-чародѣйки. —
Кудри — блескъ и ароматъ...»

Но это едва ли не общая участь тѣхъ, которые, не имѣя мыслей и только удовлетворяя вкусу публики, забываютъ, что ея вкусы измѣнчивы, какъ и моды. — И къ Бенедиктову толпа охладѣла гораздо скорѣй, чѣмъ къ Пушкину.

Но между поэтическимъ усовершенствованіемъ Пушкина и Бенедиктова была великая разница. Первый, чѣмъ дальше шелъ впередъ, тѣмъ становился оригинальнѣе, второй, напротивъ, начиналъ подражать и утрачивалъ свою оригинальность. Первый учился у народа и у своего генія, — второй учился у другихъ, возымѣвшихъ успѣхъ, современныхъ ему писателей. За перваго, въ концѣ его поприща, стоялъ Бѣлинскій и все поколѣніе, которое на немъ воспитывалось; за втораго, въ началѣ его поприща, стоялъ Шевыревъ, — лекціи котораго были кимваломъ бряцающимъ, — отживающіе свой вѣкъ литераторы, свѣтская толпа и увлекающіеся всякой новизною школьники.

X.

Что касается до служебной карьеры Бенедиктова, то вотъ выписка изъ некролога Бенедиктова, помѣщеннаго въ № 230, «Всемірной Иллюстраціи». Полагаемъ, что этой выписки будетъ слишкомъ достаточно, для того, чтобы образъ Бенедиктова сталъ еще яснѣе для тѣхъ, кто никогда не зналъ его.

«Принятый, вслѣдствіе литературной своей извѣстности, въ общество Жуковскаго, онъ познакомился тамъ съ графомъ Канкринымъ, который, не смотря на свою, по преимуществу, финансовую дѣятельность, «любилъ царицъ Геликона и самъ не былъ позабытъ ими». Онъ перевелъ молодаго поэта изъ военной службы въ гражданскую, далъ ему сперва незначительное мѣсто въ своей канцеляріи, а потомъ вскорѣ сдѣлалъ его своимъ секретаремъ.

«На этой должности Бенедиктовъ составилъ себѣ служебную свою карьеру. Перенося неутомимо самые тяжелые труды, проводя за работой не только цѣлые дни, но зачастую и ночи (такъ какъ графъ Канкринъ, страдавшій болѣзнію глазъ, любилъ заниматься преимущественно по ночамъ, при искусственномъ свѣтѣ), пылкій и необузданный въ стихахъ поэтъ былъ самымъ терпѣливымъ и аккуратнѣйшимъ чиновникомъ. Казалось бы и самый родъ чиновничьей службы, имъ избранный, совершенно расходился съ его натурой; что общаго у цыфръ со стихами? Эти два элемента между собою не въ постоянной ли враждѣ.

«Такъ бываетъ дѣйствительно у большинства поэтовъ; но не такъ было у Бенедиктова. Въ немъ, на ряду съ поэтическими способностями, были развиты математическія, и математику — науку онъ любилъ не менѣе, чѣмъ поэзію — искусство. Кромѣ математическихъ занятій ex-officio онъ еще занимался высшей математикой по охотѣ, и одно время особенно пристрастился къ изученію астрономіи. Тогда онъ даже самъ построилъ, по изобрѣтенной имъ же самимъ системѣ, маленькій ручной глобусъ, съ нагляднымъ изображеніемъ теченія планетъ. Впослѣдствіи, съ ослабленіемъ силъ и здоровья и накопленіемъ новыхъ занятій по службѣ, онъ оставилъ свои астрономическія занятія. Но все же онъ показалъ, до какой изумительной степени обладалъ терпѣніемъ и энергіей этотъ замѣчательный человѣкъ.

«Такія рѣдкія качества не остались незамѣченными и неоцѣненными на службѣ. Преемникъ графа Канкрина, Ѳ. П. Вронченко, не менѣе его любилъ и уважалъ Бенедиктова, много лѣтъ уже продолжавшаго служить въ званіи директора государственнаго заемнаго банка. Не ранѣе, какъ при министрѣ Княжевичѣ, Владиміръ Григорьевичъ оставилъ службу, въ чинѣ дѣйствительнаго статскаго совѣтника, и съ полнымъ пенсіономъ, по 2,500 руб. въ годъ.

«Говорятъ, что во время министерства Вронченко, Бенедиктову открывалась болѣе широкая, болѣе блестящая служебная карьера, но что на этомъ пути помѣшали ему нѣкоторыя обстоятельства его частной жизни, вовсе постороннія для службы...

«Безукоризненно-честный не только по службѣ, но и въ общественныхъ отношеніяхъ и въ домашнемъ быту, Бенедиктовъ не жертвовалъ никакимъ выгодамъ тѣмъ, что онъ почиталъ своимъ долгомъ.

«В. Г. Бенедиктовъ сталъ прежде всего печатать стихотворенія свои въ «Библіотекѣ для чтенія», журналѣ, редактируемомъ Сенковскимъ и лучшемъ въ свое время, по крайней мѣрѣ самомъ популярномъ, до появленія «Отечественныхъ Записокъ» и «Современника».

Затѣмъ стихотворенія его стали, по большей части, появляться въ «Сынѣ Отечества»: попадались изрѣдка въ журналѣ «Шехеразада», въ «Всемірной Иллюстраціи», въ «Подснѣжникѣ» и «Общеполезномъ Вѣстникѣ». До 1860 года наши журналы, двинутые впередъ такими литературными силами, какими были В. Г. Бѣлинскій, Гоголь, Островскій, Тургеневъ, Гончаровъ, Лермонтовъ, Некрасовъ и Добролюбовъ, какъ видно не принимали или не приглашали къ своему сотрудничеству стихотворное перо уже выходящаго изъ моды В. Г. Бенедиктова.

Но съ 1860 года, когда начались публичныя лекціи, на которыхъ читалъ и Бенедиктовъ, нѣкоторыя изъ стихотвореній его, проникнутыя новыми вѣяньями, попали въ «Современникъ» и даже въ «Искру».

Если не ошибаемся, самое позднее изъ напечатанныхъ имъ стихотвореній появилось въ «Литературной Библіотекѣ» 1860 г., въ № 2.

Въ этихъ изданіяхъ читатели наши найдутъ не мало и такихъ стихотвореній, оригинальныхъ и переводныхъ, которыя нигдѣ еще не были напечатаны, и между которыми попадаются лучшія изъ его произведеній. Полагаемъ, что В. Г. въ послѣдніе годы своей жизни писалъ уже не столько для того, чтобы печатать стихи свои, сколько оттого, что, не могъ не писать. — Это стало его жизнію, его потребностью, его единственнымъ трудомъ и развлеченіемъ, когда онъ, бросивъ службу, уединился и жилъ такъ, что когда умеръ, то многіе, даже изъ его знакомыхъ, не знали, гдѣ его квартира, и весьма немногіе проводили на вѣчный покой...

Я. Полонскій.       

Источникъ: Сочиненія В. Г. Бенедиктова подъ редакціею Я. П. Полонскаго. Второе посмертное изданіе съ біографіей и портретомъ автора. Томъ I. — СПб.: Изданіе поставщиковъ   Е г о   И м п е р а т о р с к а г о   В е л и ч е с т в а   Товарищества М. О. Вольфъ, 1902. — С. I-XXVII.

/ Сочиненія В. Г. Бенедиктова /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0