Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - суббота, 16 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 11.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

В

Дмитрій Владиміровичъ Веневитиновъ († 1827 г.)

Веневитиновъ (Дмитрій Владиміровичъ) — поэтъ, родился 14 сент. 1805 г., умеръ 15 марта 1827 г. Несмотря на столь кратковременную жизнь, чрезвычайно богата одаренная натура Веневитинова успѣла развернуться съ такой полнотой, что его имя является тѣсно связаннымъ съ исторіей не только русской поэзіи, но и русской мысли. Происходя изъ старинной дворянской семьи, В. уже съ дѣтства попалъ въ самыя благопріятныя условія: для будущей карьеры имѣлись въ запасѣ отличныя родственныя связи, а въ настоящемъ, когда должно было совершаться его первоначальное воспитаніе, съ одной стороны — полная матеріальная обезпеченность, съ другой — заботливое попеченіе его умной и образованной матери. До поступленія въ университетъ В. воспитывался и получалъ образованіе дома: до восьмилѣтняго возраста его учила сама мать, а затѣмъ были приглашены наставники, изъ которыхъ особенное вліяніе оказалъ на В. умный и просвѣщенный французъ-эльзасецъ Дореръ, хорошо ознакомившій его съ французской и римской литературой. Греческому языку В. учился у грека Байло, извѣстнаго своими изданіями нѣкоторыхъ изъ греческихъ классиковъ. далѣе>>

Сочиненія

Д. В. Веневитиновъ († 1827 г.)
Проза.

Разборъ разсужденія г. Мерзлякова «о началѣ и духѣ древней трагедіи» и проч.,
напечатаннаго при изданіи его подражаній и переводовъ изъ греческихъ и латинскихъ стихотворцевъ.

Amicus Plato, magis amica veritas.

Разсужденіе г. Мерзлякова «о началѣ и духѣ древней трагедіи» оправдываетъ истину, давно извѣстную, что тотъ, кто чувствуетъ, не всегда можетъ отдать себѣ и другимъ вѣрный отчетъ въ своихъ чувствахъ. Красоты поэзіи близки сердцу человѣческому, и слѣдственно, легко ему понятны; но чтобы произнесть общее сужденіе о поэзіи, чтобы опредѣлить достоинства поэта, надобно основать свой приговоръ на мысли опредѣленной, и эта мысль не господствуетъ въ теоріи г. Мерзлякова, въ которой главная ошибка есть, можетъ быть, недостатокъ теоріи: ибо нельзя назвать симъ именемъ искры чувствъ, разбросанныя понятія о поэзіи, часто облеченныя прелестью живописнаго слова, но не связанныя между собою, не озаренныя общимъ взглядомъ и перебитыя явными противорѣчіями. Кто изъ сего не замѣтитъ, что рецензенту предстоитъ двойной трудъ? Говоря о такомъ разсужденіи, въ которомъ нѣтъ систематическаго порядка, онъ находится въ необходимости — не только опровергать ошибочныя мнѣнія, но и упоминать часто о томъ, что должно бы заключаться въ сочиненіи объ отрасли изящныхъ искусствъ. Къ несчастію, мы встрѣтимъ довольно доказательствъ къ подтвержденію всего вышесказаннаго. Приступимъ къ дѣлу. Г. Мерзляковъ останавливаетъ насъ на первомъ шагу. Вотъ слова его:

«Трагедія и комедія, такъ какъ и всѣ изящныя искусства, обязаны своимъ началомъ болѣе случаю и обстоятельствамъ, нежели изобрѣтенію человѣческому». Нужно ли доказывать неосновательность сего софизма, когда самъ авторъ опровергаетъ его на слѣдующей страницѣ? «Вѣроятно, говоритъ онъ, что трагедія не принадлежитъ однимъ грекамъ, одному какому-либо народу; но всѣмъ народамъ и всѣмъ вѣкамъ». Оно болѣе, нежели вѣроятно; оно неоспоримо, если мы здѣсь подъ словомъ трагедія понимаемъ драматическую поэзію; но вѣроятно-ли, чтобы эти два періода были писаны однимъ перомъ, въ разстояніи одной страницы. То, что принадлежитъ «всѣмъ народамъ, всѣмъ вѣкамъ», не принадлежитъ ли, однимъ словомъ, человѣку, его природѣ, и можетъ-ли быть обязано своимъ началамъ «случаю?» «Обстоятельства ли» породили въ человѣкѣ мысль и чувства? И что значитъ здѣсь «человѣческое изобрѣтеніе?» Кто изобрѣлъ языкъ? Кто, первый, открылъ движенія тѣла, выражающія состоянія сердца и духа?

Но г. Мерзляковъ, не подтверждая перваго своего предложенія, тотчасъ бросаетъ эту мысль, ни съ чѣмъ не связанную, какъ неудачно избранный эпиграфъ, и продолжаетъ: «Мудрая учительница наша природа явила себя намъ во всемъ своемъ великолѣпіи, красотѣ и благахъ неизчетныхъ, возбудила подражательность и передала милое чадо свое на воспитаніе нашему размышленію, наблюденіямъ и опыту и пр.» Положимъ, что такъ; но читатель едва ли постигаетъ сокрытое отношеніе сей мысли къ трагедіи и комедіи. Поэтъ, безъ сомнѣнія, заимствуетъ изъ природы форму искусства; ибо нѣтъ формы внѣ природы; но и «подражательность» не могла породить искусствъ, которыя проистекаютъ отъ избытка чувствъ и мыслей въ человѣкѣ, и отъ нравственной его дѣятельности. Тайна сей загадки не разрѣшается, и немедленно послѣ сего слѣдуетъ исторія козла, убитаго Икаромъ, и греческихъ праздниковъ въ честь Вакха. Въ семъ разсказѣ не заключается ничего особеннаго. Онъ находится во всѣхъ теоріяхъ, которыя, не объясняя постепенности существеннаго развитія искусствъ, облекаютъ въ забавныя сказочки исторію ихъ происхожденія. И такъ, мы не будемъ слѣдовать за г. Мерзляковымъ, когда онъ самъ не слѣдуетъ своей собственной нити въ разысканіяхъ и воспоминаетъ давно извѣстное и пересказанное. Замѣтимъ только, что, при нынѣшнихъ успѣхахъ эстетики, мы ожидали въ исторіи трагедіи болѣе занимательности. Для чего не показать намъ ея развитія изъ соединенія лирической поэзіи и эпопеи? Для чего не намекнуть на общую колыбель сихъ родовъ поэзіи? Изъ подобныхъ замѣчаній внимательный читатель заключилъ бы, что они неотъемлемо принадлежатъ человѣку, какъ необходимыя формы, въ которыя выливаются его чувства. Мы бы объяснили себѣ, отъ чего находимъ слѣды ихъ у всѣхъ народовъ; увидѣли бы, что не стремленіе къ подражанію правитъ умомъ человѣка, что онъ не есть въ природѣ существо, единственно страдательное. Но здѣсь не кстати распространяться о понятіяхъ такого рода, и воздвигать новую систему на мѣсто мною разбираемой теоріи; тѣмъ болѣе, что г. Мерзляковъ, кажется, отвергаетъ всѣ новѣйшія открытія и, вѣроятно, не уважитъ доказательствъ, на нихъ основанныхъ. Онъ говоритъ рѣшительно, что: «соблазняемые, къ несчастію, затѣйливымъ воображеніемъ нашихъ романтиковъ, мы теперь увлекаемся быстрымъ потокомъ весьма сомнительныхъ временныхъ мнѣній» и видитъ тутъ: «судьбу изящныхъ искусствъ, склоняющихся уже къ униженію». Я осмѣлюсь вступиться за честь нашего вѣка. Новѣйшія произведенія, безъ сомнѣнія, не могутъ сравниться съ древними, въ разсужденіи полноты и подробнаго совершенства. Въ нихъ еще не опредѣлены отношенія частей къ цѣлому. Я съ этимъ согласенъ. Но законы частей не опредѣлятся-ли сами собою, когда цѣлое направлено къ извѣстной цѣли? Нашу поэзію можно сравнить съ сильнымъ голосомъ, который съ высоты взывая къ небу, пробуждаетъ со всѣхъ сторонъ отголоски и усиливается въ своемъ порывѣ [1]. Поэзія древнихъ плѣняетъ насъ, какъ гармоническое соединеніе многихъ голосовъ. Она превосходитъ новѣйшую въ совершенствѣ соразмѣрностей; но уступаетъ ей въ силѣ стремленія и въ обширности объема. Поэзія Гёте, Байрона есть плодъ глубокой мысли, раздробившейся на всѣ возможныя чувства. Поэзія Гомера есть вѣрная картина разнообразныхъ чувствъ, сливающихся, какъ бы невольно, въ мысль полную. Первая, какъ бы потокъ, рвется къ безконечному; вторая, какъ ясное озеро, отражаетъ небо, эмблему безконечнаго. Каждый вѣкъ имѣетъ свой отличительный характеръ, выражающиіся во всѣхъ умственныхъ произведеніяхъ: на всѣ равно распространяется наблюденіе истиннаго филолога, и замѣтимъ, что науки и искусства еще не близки къ своему паденію, когда умы находятся въ сильномъ броженіи, стремятся къ цѣли опредѣленной, и дѣйствуютъ по врожденному побужденію къ дѣйствію. Гдѣ видны усилія, тамъ жизнь и надежда. Но тогда имъ угрожаетъ неминуемая опасность, когда всѣ порывы прекращаются; настоящее тянется раболѣпно по слѣдамъ минувшаго, когда холодное безстрастіе возсѣдаетъ на памятникахъ сильныхъ чувствъ и самостоятельности, и цѣлый вѣкъ представляетъ зрѣлище безнадежнаго однообразія. Вотъ что намъ доказываетъ исторія философіи, исторія литературы. — Но возвратимся къ г. Мерзлякову.

Онъ переноситъ насъ въ первыя времена Греціи и живописуетъ намъ начальные успѣхи гражданственной ея образованности. Въ этой части разсужденія, какъ и во многихъ другихъ, видно клеймо истиннаго таланта. Ясное воображеніе автора не рѣдко увлекаетъ читателя; жаль, что мысли его не выходятъ изъ сферы, очерченной, кажется, предубѣжденіемъ. Въ литературѣ право давности не должно бы существовать, а г. Мерзляковъ жертвуетъ ему часто собственнымъ сужденіемъ; потому и порывы чувствъ его бываютъ подобны блуждающимъ огнямъ, которые принимаютъ путника, но сбиваютъ его съ дороги. Кто ожидалъ бы, чтобъ въ нашемъ вѣкѣ взирали на поэзію, какъ на «орудіе политики»; чтобъ мы были обязаны трагедіей «мудрымъ правителямъ первобытныхъ обществъ?» Какъ? — поэзія, «получившая свое существованіе отъ случая», должна, сверхъ того, влачить оковы рабства отъ самой колыбели? Безполезно опровергать эту мысль. — Тотъ, кто питаетъ въ сердцѣ страсть къ искусствамъ, страсть къ просвѣщенію, самъ ее отброситъ. Въ первобытномъ состояніи Греціи, безъ сомнѣнія, политика умѣла извлекать пользу изъ произведеній великихъ поэтовъ. Мы видимъ, что Солонъ, Пизистратъ и Пизистратиды распространяли рапсодіи Гомера и дѣйствовали тѣмъ на духъ цѣлаго народа; но оно не доказываетъ ли, что политика, имѣвшая одну только цѣль въ виду: любовь къ отечеству, свободѣ и славѣ, не уклонялась отъ духа вѣка, который былъ вечернею зарею героическои эпохи, воспѣтой Гомеромъ? Можно ли изъ сего заключить, что поэзія была орудіемъ правителей? Нѣтъ! она была принаровлена къ современнымъ нравамъ и узаконеніямъ — безъ сомнѣнія; но потому только, что и сама философія, во время рожденія трагедіи въ Греціи, была болѣе нравоучительною, нежели умозрительною. Понятія о двухъ началахъ, перешедшія въ Грецію, вѣроятно изъ Египта, гдѣ они были господствующими, начинали уже искореняться; аллегоріи Гомера, въ которыхъ заключалась вся философія ихъ времени, теряли уже высокія свои значенія, когда явился Эсхилъ, облекъ въ форму своихъ трагедій народныя преданія и воскресилъ на сценѣ забытыя мысли древней философіи. Многіе укоряли его въ томъ, что онъ обнаруживалъ въ своихъ твореніяхъ сокровенныя истины элевзинскихъ таинствъ, въ которыхъ хранился ключъ къ загадкамъ древней миѳологіи. Этотъ укоръ не доказываетъ ли, что сей писатель стремился соединить поэзію съ любомудріемъ? Ав. Шлегель, съ большею основательностію, предполагаетъ, что аллегорическое его произведеніе, Прометей, принадлежитъ къ трилогу, коего двѣ части для насъ потеряны. Эта форма, заключающая въ себѣ развитіе полной философической мысли, кажется принадлежностію трагедій Эсхила, который въ Агамемнонѣ, Коефорахъ и Умоляющихъ, оставилъ намъ примѣръ полнаго трилога. Теперь мы легко объяснимъ себѣ, отчего Гомеръ былъ обильнымъ источникомъ для греческихъ поэтовъ. И подлинно: гдѣ имъ было черпать, какъ не въ твореніяхъ такого генія, который былъ зеркаломъ минувшаго, являлся имъ въ атмосферѣ высокихъ, ясныхъ понятій, дышалъ свободнымъ чувствомъ красоты, въ пѣсняхъ своихъ открывалъ передъ ними великолѣпный міръ со всѣми его отношеніями къ мысли человѣка. Послѣ сихъ замѣчаній, естественно представляется вопросъ: былъ-ли Гомеръ философомъ? Стремился-ли онъ сосредоточить и развить разсѣянныя понятія религіи? Вопросъ тѣмъ болѣе любопытный, что, не разрѣшивъ его, нельзя опредѣлить достоинства поэтовъ, послѣдователей Гомера, нельзя даже судить объ успѣхахъ самаго искусства.

Этого вопроса не сдѣлалъ себѣ г. Мерзляковъ; отъ-того, можетъ быть, и ошибается онъ въ своемъ мнѣніи о началѣ трагедіи и вообще о достоинствѣ поэзіи. Вся философія Гомера заключается, кажется, въ ясной простотѣ его разсказовъ и въ совершенной искренности его чувствъ. Въ немъ, какъ въ безоблачномъ возрастѣ младенчества, нѣтъ усилій ума, нѣтъ опредѣленнаго стремленія; но вездѣ видно вѣрное созерцаніе окружающаго міра, вездѣ слабыя, но пророческія предчувствія высокихъ истинъ. Вотъ характеръ Гомеровыхъ поэмъ; онѣ духомъ близки къ счастливому времени, въ которомъ мысли и чувства соединялись въ одной очаровательной области, заключающей въ себѣ вселенную; къ тому времени, въ которомъ философія и всѣ искусства, тѣсно связанныя между собою, изъ общаго источника разливали дары свои на смертныхъ, и волшебная сила гармоніи, воздвигая стѣны и образуя общества, въ мѣрныхъ тонахъ, преподавала человѣчеству простые, но безсмертные законы.

Слабость доводовъ г. Мерзлякова обнаруживается еще болѣе, когда онъ принаравливаетъ свою теорію къ характеру трехъ трагиковъ. Тутъ тщетно играетъ его воображеніе; онъ теряется въ лабиринтѣ мелочныхъ мыслей, и часто противорѣчитъ даже доказательствамъ исторіи и неоспоримой очевидности. Предложимъ хотя одинъ примѣръ. Г. Мерзляковъ, говоря объ Эврипидѣ, объясняется слѣдующими словами: «иногда на сценѣ его являлись государи, униженные судьбою до послѣдней крайности, покрытые рубищами и просящіе подаянія на стогнахъ града. Сіи картины, чуждыя Эсхилу и Софоклу, сначала вскружили умы». Но это положеніе совершенно принадлежитъ Эдипу Колонейскому и, слѣдственно, не могло быть чуждымъ Софоклу и составить отличительную черту въ характерѣ Эврипида. Г. Мерзляковъ говоритъ далѣе, что онъ имѣлъ много почитателей, какъ философъ. Мнѣ кажется, что тутъ смѣшана схоластика съ философіею. Онѣ имѣли совсѣмъ различный ходъ и разное вліяніе. Конечно, схоластика всегда влачилась по стопамъ философіи, но никогда не досягала возвышенныхъ ея понятій и терялась обыкновенно въ случайныхъ примѣненіяхъ, распложаясь въ сентенціяхъ и притчахъ. Удивительно ли, что многія частныя секты были защитниками Эврипидовыхъ трагедій, когда онѣ всѣ носятъ печать школы; но въ глазахъ литератора-философа это не достоинство. Творенія Эврипида не отражаютъ души его; въ нихъ нѣтъ этого совершеннаго согласія между идеаломъ и формою, которое такъ плѣняетъ воображеніе въ Эдипѣ Колонейскомъ и вообще въ трагедіяхъ Софокла. Въ самыхъ пламенныхъ изліяніяхъ его чувствъ невольно подозрѣваешь его искренность.

Не буду далѣе распространяться, чтобы не утомить читателей излишними подробностями. Отдавая имъ на судъ мои замѣчанія на главныя предложенія г. Мерзлякова, предоставляю имъ рѣшить: справедливы ли онѣ, или нѣтъ. Во всякомъ случаѣ, любопытные могутъ примѣнить тѣ мнѣнія, которыя имъ покажутся болѣе опредѣленными, къ характеру каждаго изъ трагиковъ, и такимъ образомъ оцѣнить статью г. Мерзлякова во всѣхъ ея частяхъ. Многіе замѣтятъ, можетъ быть, что я часто не высказывалъ своихъ мыслей и въ самыхъ любопытныхъ вопросахъ налагалъ на нихъ оковы. Я это дѣлалъ потому, что понятія, мною кое-гдѣ изложенныя, требуютъ подробнаго развитія и постоянной нити въ разсужденіи, чего не позволяетъ форма критической статьи, въ которой рецензентъ дѣлается во многихъ отношеніяхъ рабомъ разбираемаго имъ сочиненія.

Въ дополненіе къ рецензіи моей на разсужденіе г. Мерзлякова, скажу, что еслибъ оно появилось за нѣсколько лѣтъ передъ симъ, то безспорно бы имѣло успѣшное вліяніе; но теперь уже можно требовать отъ литератора болѣе самостоятельности. Слѣды французскихъ сужденій исчезаютъ въ нашихъ теоріяхъ, и Россія можетъ назвать нѣсколько сочиненій въ семъ родѣ, по всему праву ей принадлежащихъ. Между ними заслуживаетъ особеннаго вниманія Амалтея г. Кронеберга, харьковскаго профессора. Въ сей книгѣ не должно искать теоретической полноты и порядка; но въ ней заключаются ясныя понятія о поэзіи, и она доказываетъ, что авторъ искренно посвятилъ себя изящнымъ наукамъ и слѣдуетъ за ихъ успѣхами.

Скажемъ нѣсколько словъ о переводахъ г. Мерзлякова. Они представляютъ обильную жатву для того, кто бы захотѣлъ разсмотрѣть подробно ихъ красоты. Мы съ особеннымъ удовольствіемъ прочли послѣднюю рѣчь Алцесты, разговоръ Ифигеніи съ Орестомъ, пророчество Кассандры и превосходный отрывокъ изъ Одиссеи. Вездѣ видны духъ пламенный и языкъ выразительный. Хоры г. Мерзлякова исполнены лирическаго огня. Но вообще въ слогѣ его можно бы желать болѣе гибкости и легкости, въ стихахъ болѣе отдѣлки; напримѣръ, Тезей говоритъ Антигонѣ и Исменѣ:

Утѣшьтесь нѣжны дщери,
Страдальцу наконецъ въ покой отверсты двери.

Здѣсь слово:   п о к о й   представляетъ явное двусмысліе. Еще можно замѣтить, что г. Мерзляковъ, вопреки тирану — употребленію, часто въ стихахъ своихъ вызываетъ изъ пыльной старины выраженія, обреченныя, кажется, забвенію; конечно чрезъ такое приращеніе языкъ его не бѣднѣетъ, не теряетъ своей силы; но онъ не имѣетъ, совершенной плавности, необходимой въ нашемъ вѣкѣ, какъ счастливѣйшей приманки для читателей. Этого нельзя сказать о его прозѣ, которая всегда останется увлекательною.

Я кончаю такъ, какъ началъ, увѣряя читателей, что одна любовь къ наукѣ заставила меня возстать противъ мнѣній г. Мерзлякова. Я увѣренъ, что если критика моя дойдетъ до него, онъ самъ оправдаетъ въ ней по крайней мѣрѣ намѣреніе, съ которымъ я вооружился противъ собственнаго удовольствія, невольно ощущаемаго при чтеніи такого разсужденія, гдѣ кисть искусная умѣла соединить силу выраженія со всею прелестію разнообразія.

Amicus Plato, sed magis amica veritas.       

Примѣчаніе:
[1] Замѣтимъ, что мы здѣсь говоримъ о тѣхъ только произведеніяхъ, которыя опредѣляютъ общее направленіе мыслей въ нашемъ вѣкѣ. Extrema coëunt. Весь міръ составленъ изъ противуположпостей, и нашъ литературный міръ ими богатъ. Но для чего судить по каррикатурамъ? Бездушныя поэмы, въ которыхъ нѣтъ ни начала, ни конца, безхарактерные романы и повѣсти, бранчивыя критики, писанныя единственно во зло врожденнымъ законамъ логики и условнымъ правиламъ приличія, еще менѣе принадлежатъ къ числу романтическихъ сочиненій, нежели поэмы Шапелена къ поэзіи классической. — Прим. В-ва.

Источникъ: Полное собраніе сочиненій Д. В. Веневитинова, изданное подъ редакціею А. П. Пятковскаго. Съ приложеніемъ портрета автора, факсимиле и статьи о его жизни и сочиненіяхъ. — СПб.: Въ типографіи О. И. Бакста, 1862. — С. 181-191.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0