Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - воскресенiе, 19 ноября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 17.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

С

Михаилъ Евграфовичъ Салтыковъ [Н. Щедринъ] († 1889 г.)

Салтыковъ (Михаилъ Евграфовичъ) — знаменитый русскій писатель. Родился 15 января 1826 г. въ старой дворянской семьѣ, въ имѣніи родителей, селѣ Спасъ-Уголъ, Калязинскаго уѣзда Тверской губерніи. Первымъ учителемъ С. былъ крѣпостной человѣкъ его родителей, живописецъ Павелъ; потомъ съ нимъ занимались старшая его сестра, священникъ сосѣдняго села, гувернантка и студентъ московской духовной академіи. Десяти лѣтъ отъ роду онъ поступилъ въ московскій дворянскій институтъ (нѣчто въ родѣ гимназіи, съ пансіономъ), а два года спустя былъ переведенъ, какъ одинъ изъ отличнѣйшихъ учениковъ, казеннокоштнымъ воспитанникомъ въ Царскосельскій (позже — Александровскій) лицей. Въ 1844 г. окончилъ курсъ по второму разряду (т. е. съ чиномъ X-го класса), семнадцатымъ изъ двадцати двухъ учениковъ, потому что поведеніе его аттестовалось не болѣе какъ «довольно хорошимъ»: къ обычнымъ школьнымъ проступкамъ («грубость», куренье, небрежность въ одеждѣ) у него присоединялось писаніе стиховъ «неодобрительнаго» содержанія. Въ лицеѣ, подъ вліяніемъ свѣжихъ еще тогда пушкинскихъ преданій, каждый курсъ имѣлъ своего поэта; въ XIII-мъ курсѣ эту роль игралъ С. Нѣсколько его стихотвореній было помѣщено въ «Библіотекѣ для Чтенія» 1841 и 1842 гг., когда онъ былъ еще лицеистомъ; другія, напечатанныя въ «Современникѣ» (ред. Плетнева) 1844 и 1845 гг., написаны имъ также еще въ лицеѣ. далѣе>>

Сочиненія

М. Е. Салтыковъ [Н. Щедринъ] († 1889 г.)
Сказки.

4. Карась-идеаластъ.

Но вѣдь это подлость!

На что ершъ возражалъ:

Вотъ ужó увидишь!

Карась — рыба смирная и къ идеализму склонная: не даромъ его монахи любятъ. Лежитъ онъ больше на самомъ днѣ рѣчной заводи (гдѣ потише) или пруда, зарывшись въ илъ, и выбираетъ оттуда микроскопическихъ ракушекъ для своего продовольствія. Ну, натурально, полежитъ-полежитъ, да что-нибудь и выдумаетъ. Иногда даже и очень вольное. Но такъ какъ караси ни въ цензуру своихъ мыслей не представляютъ, ни въ участкѣ не прописываютъ, то въ политической неблагонадежности ихъ никто не подозрѣваетъ. Если же иногда и видимъ, что отъ времени до времени на карасей устраивается облава, то отнюдь не за вольнодумство, а за то, что они вкусны.

Ловятъ карасей по преимуществу сѣтью или неводомъ; но чтобы ловля была удачна, необходимо имѣть снаровку. Опытные рыбаки выбираютъ для этого время сейчасъ вслѣдъ за дождемъ, когда вода бываетъ мутна, и затѣмъ, заводя неводъ, начинаютъ хлопать по водѣ канатомъ, палками и вообще производить шумъ. Заслышавъ шумъ и думая, что онъ возвѣщаетъ торжество вольныхъ идей, карась снимается со дна и начинаетъ справляться, нельзя ли и ему какъ-нибудь пристроиться къ торжеству. Тутъ-то онъ и попадаетъ во множествѣ въ мотню, чтобы потомъ сдѣлаться жертвою человѣческаго чревоугодія. Ибо, повторяю, караси представляютъ такое лакомое блюдо (особенно изжаренные въ сметанѣ), что предводители дворянства охотно потчуютъ ими даже губернаторовъ.

Чтó касается до ершей, то это рыба уже тронутая скептицизмомъ и притомъ колючая. Будучи сварена въ ухѣ, она даетъ безподобный бульонъ.

Какимъ образомъ случилось, что карась съ ершомъ сошлись, — не знаю; знаю только, что однажды, сошедшись, сейчасъ же заспорили. Поспорили разъ, поспорили другой, а потомъ и во вкусъ вошли, свиданія другъ другу стали назначать. Сплывутся гдѣ-нибудь подъ водянымъ лопухомъ и начнутъ умныя рѣчи разговаривать. А плотва-бѣлобрюшка рѣзвится около нихъ и ума-разума набирается.

Первымъ всегда задиралъ карась.

Не вѣрю, — говорилъ онъ: — чтобы борьба и свара были нормальнымъ закономъ, подъ вліяніемъ котораго будто бы суждено развиваться всему живушему на землѣ. Вѣрю въ безкровное преуспѣяніе, вѣрю въ гармонію и глубоко убѣжденъ, что счастіе — не праздная фантазія мечтательныхъ умовъ, но рано или поздно сдѣлается общимъ достояніемъ!

Дожидайся! — иронизировалъ ершъ.

Ершъ спорилъ отрывисто и неспокойно. Это — рыба нервная, которая повидимому помнитъ не мало обидъ. Накипѣло у нея на сердцѣ... ахъ, накипѣло! До ненависти покуда еще не дошло, но вѣры и наивности ужъ и въ поминѣ нѣтъ. Вмѣсто мирнаго житія она повсюду распрю видитъ, вмѣсто прогресса — всеобщую одичалость. И утверждаетъ, что тотъ, кто имѣетъ претензію жить, долженъ все это въ разсчетъ принимать. Карася же считаетъ «блаженненькимъ», хотя въ то же время сознаетъ, что съ нимъ только и можно «душу отводить».

И дождусь! — отзывался карась: — и не я одинъ, всѣ дождутся. Тьма, въ которой мы плаваемъ, есть порожденіе горькой исторической случайности; но такъ какъ нынѣ, благодаря новѣйшимъ изслѣдованіямъ, можно эту случайность по косточкамъ разобрать, то и причины, ее породившія, нельзя уже считать неустранимыми. Тьма — совершившійся фактъ, а свѣтъ — чаемое будущее. И будетъ свѣтъ, будетъ!

Значитъ, и такое, по твоему, время придетъ, когда и щукъ не будетъ?

Какихъ такихъ щукъ? — удивился карась, который былъ до того наивенъ, что когда при немъ говорили: «на то щука въ морѣ, чтобъ карась не дремалъ», то онъ думалъ, что это что-нибудь въ родѣ тѣхъ никсъ и русалокъ, которыми малыхъ дѣтей пугаютъ, и, разумѣется, ни крошечки не боялся.

Ахъ, фофанъ ты, фофанъ! Міровыя задачи разрѣшать хочешь, а о щукахъ понятія не имѣешь!

Ершъ презрительно пошевеливалъ плавательными перьями и уплывалъ во-свояси; но, спустя малое время, собесѣдники опять гдѣ-нибудь въ укромномъ мѣстѣ сплывались (въ водѣ-то скучно), и опять начинали диспутировать.

Въ жизни первенствующую роль добро играетъ, — разглагольствовалъ карась: — зло — это такъ, по недоразумѣнію допущено, а главная жизненная сила все-таки въ добрѣ замыкается.

Держи карманъ!

Ахъ, ершъ, какія ты несообразныя выраженія употребляешь! «Держи карманъ!» — развѣ это отвѣтъ?

Да тебѣ, по настоящему, и совсѣмъ отвѣчать не слѣдуетъ. Глупый ты — вотъ тебѣ и сказъ весь!

Нѣтъ, ты послушай, чтó я тебѣ скажу. Что зло никогда не было зиждущей силой — объ этомъ и исторія свидѣтельствуетъ. Зло душило, давило, опустошало, предавало мечу и огню, а зиждущей силой являлось только добро. Оно устремлялось на помощь угнетеннымъ; оно освобождало отъ цѣпей и оковъ, оно пробуждало въ сердцахъ плодотворныя чувства; оно давало ходъ пареніямъ ума. Не будь этого воистину зиждущаго фактора жизни — не было бы и исторіи. Потому что вѣдь, въ сущности, чтó такое исторія? Исторія — это повѣсть освобожденія, это разсказъ торжества добра и разума надъ зломъ и безуміемъ.

А ты, видно, доподлинно знаешь, что зло и безуміе посрамлены? — подтрунивалъ ершъ.

Не посрамлены еще, но будутъ посрамлены — это я тебѣ вѣрно говорю. И опять-таки сошлюсь на исторію. Сравни чтó нѣкогда было, съ тѣмъ чтó есть, — и ты безъ труда согласишься, что не только внѣшніе пріемы зла смягчились, но и самая сумма его примѣтно уменьшилась. Возьми хоть бы нашу рыбную породу. Прежде, насъ во всякое время ловили, и преимущественно во время «хода», когда мы, какъ одурѣлые, сами прямо въ сѣть лѣземъ; а ныньче именно во время «хода»-то и признаётся вреднымъ насъ ловить. Прежде, насъ, можно сказать, самыми варварскими способами истребляли — въ Уралѣ, сказываютъ, во время багренія, вода на многія версты отъ рыбьей крови красная стояла, а ныньче — шабашъ. Неводы да верши, да уды — больше чтобы ни-ни! Да и объ этомъ еще въ комитетахъ разсуждаютъ: какіе неводы? по какому случаю? на какой предметъ?

А тебѣ, видно, не все равно, какимъ способомъ въ уху попасть?

Въ какую такую уху? — удивлялся карась.

Ахъ, прахъ тебя побери! Карасемъ зовется, а объ ухѣ не слыхалъ! Какое же ты послѣ этого право со мной разговаривать имѣешь? Вѣдь чтобы споры вести и мнѣнія отстаивать, надо, по малой мѣрѣ, съ обстоятельствами дѣла напередъ познакомиться. О чемъ же ты разговариваешь, коли даже такой простой истины не знаешь: что каждому карасю впереди уготована уха? Брысь!.. заколю!

Ершъ ощетинивался, а карась быстро, насколько позволяла его неуклюжесть, опускался на дно. Но черезъ сутки друзья-противники опять сплывались и новый разговоръ затѣвали.

Намеднись въ нашу заводь щука заглядывала, — объявлялъ ершъ.

Та самая, о которой ты намеднись упоминалъ?

Она. Приплыла, заглянула, молвила: «чтой-то будто ужъ слишкомъ здѣсь тихо! должно быть, тутъ карасямъ водъ?»... И съ этимъ уплыла.

Чтó же мнѣ теперича дѣлать?

Изготовляться — только и всего. Ужó, какъ приплыветъ она, да уставится въ тебя глазищами, ты чешую-то да перья подбери поплотнѣе, да прямо и полѣзай ей въ хайлó!

Зачѣмъ же я полѣзу? Кабы я былъ въ чемъ-нибудь виноватъ...

Глупъ ты — вотъ въ чемъ твоя вина. Да и жиренъ вдобавокъ. А глупому да жирному и законъ повелѣваетъ щукѣ въ хайлó лѣзть!

Не можетъ такого закона быть! — искренно возмущался карась. — И щука зря не имѣетъ права глотать, а должна прежде объясненія потребовать. Вотъ я съ ней объяснюсь, всю правду выложу. Правдой-то я ее до седьмого пота прошибу.

Говорилъ я тебѣ, что ты фофанъ, и теперь то же самое повторяю: фофанъ! фофанъ! фофанъ!

Ершъ окончательно сердился и давалъ себѣ слово на будущее время воздерживаться отъ всякаго общенія съ карасемъ. Но черезъ нѣсколько дней — смотришь, привычка опять взяла свое.

Вотъ кабы всѣ рыбы между собой согласились... — загадочно начиналъ карась.

Но тутъ ужъ и самого ерша брала оторопь. «О чемъ это фофанъ рѣчь заводитъ?» думалось ему: «того гляди, прорвется, а тутъ головель неподалеку похаживаетъ. Ишь, и глаза въ сторону, словно не его дѣло, скосилъ, а самъ, знай, прислушивается».

А ты не всякое слово выговаривай, какое тебѣ на умъ взбредетъ! — убѣждалъ онъ карася: — не для чего пасть-то разѣвать; можно и шепоткомъ, чтó нужно, сказать.

Не хочу я шептаться, — продолжалъ карась невозмутимо, — а говорю прямо, что ежели бы всѣ рыбы между собой согласились, тогда...

Но тутъ ершъ грубо прерывалъ своего друга.

Съ тобой, видно, гороху наѣвшись, говорить надо! — кричалъ онъ на карася и, навостривши лыжи, уплывалъ отъ него во-свояси.

И досадно ему да и жалко карася было. Хоть и глупъ онъ, а все-таки съ нимъ однимъ по душѣ поговорить можно. Не разболтаетъ онъ, не предастъ — въ комъ ныньче качества-то эти сыщешь? Слабое ныньче время, — такое время, что на отца съ матерью надѣяться нельзя. Вотъ плотва, хоть и нельзя о ней прямо что-нибудь худое сказать, а все-таки, того и гляди, не понимаючи, сболтнетъ! А объ головляхъ, язяхъ, линяхъ и прочей челяди и говорить нечего! За червяка присягу подъ колоколами принять готовы! Бѣдный карась! ни за грошъ онъ между ними пропадетъ!

Посмотри ты на себя, — говорилъ онъ карасю: — ну, какую ты, неровёнъ часъ, оборону изъ себя представить можешь? Брюхо у тебя большое, голова малая, на выдумки негораздая, ротъ — чутошный. Даже чешуя на тебѣ — и та не серьезная. Ни проворства въ тебѣ, ни юркости — какъ есть увалень! Всякій, кто хочетъ, подойди къ тебѣ и ѣшь!

Да за чтó же меня ѣсть, коли я не провинился? — по прежнему упорствовалъ карась.

Слушай, дурья порода! Ѣдятъ-то развѣ «за чтó»? Развѣ потому ѣдятъ, что казнить хотятъ? Ѣдятъ потому, что ѣсть хочется — только и всего. И ты, чай, ѣшь. Не пóпусту носомъ-то въ илѣ роешься, а ракушекъ вылавливаешь. Имъ, ракушкамъ, жить хочется, а ты, простофиля, ими мамонъ съ утра до вечера набиваешь. Сказывай: какую такую онѣ вину передъ тобой сдѣлали, что ты ихъ ежеминутно казнишь? Помнишь, какъ ты намеднись говорилъ: «вотъ кабы всѣ рыбы между собой согласились...» А чтó еслибы ракушки между собой согласились — сладко ли бы тебѣ, простофилѣ, тогда было?

Вопросъ былъ такъ прямо и такъ непріятно поставленъ, что карась сконфузился и слегка покраснѣлъ.

Но ракушки — вѣдь это... — пробормоталъ онъ смущенно.

Ракушки — ракушки, а караси — караси. Ракушками караси лакомятся, а карасями — щуки. И ракушки ни въ чемъ неповинны, и караси невиноваты, а и тѣ и другіе должны отвѣтъ держать. Хоть сто лѣтъ объ этомъ думай, а ничего другого не выдумаешь.

Спрятался послѣ этихъ ершовыхъ словъ карась въ самую глубь тины и сталъ на досугѣ думать. Думалъ-думалъ, и между прочимъ ракушекъ ѣлъ да ѣлъ. И что больше ѣстъ, то больше хочется. Наконецъ однакожъ додумался.

Я не потому ѣмъ ракушекъ, чтобъ онѣ виноваты были — это ты правду сказалъ, — объяснилъ онъ ершу: — а потому я ихъ ѣмъ, что онѣ, эти ракушки, самой природой мнѣ для ѣды предоставлены.

Кто же тебѣ это сказалъ?

Никто не сказалъ, а я самъ, собственнымъ наблюденіемъ, дошелъ. У ракушки не душа, а паръ; ее ѣшь, а она и не понимаетъ. Да и устроена она такъ, что никакъ невозможно, чтобъ ее не проглотить. Потяни рыломъ воду, анъ въ зобу у тебя ужъ видимо-невидимо ракушекъ кишитъ. Я и не ловлю ихъ — сами въ ротъ лѣзутъ. Ну, а карась — совсѣмъ другое. Караси, братъ, отъ десяти вершковъ бываютъ, — такъ съ этакимъ старикомъ еще поговорить надо, прежде нежели его съѣсть. Надо, чтобъ онъ серьезную пакость сдѣлалъ — ну, тогда, конечно...

Вотъ какъ щука проглотитъ тебя, тогда ты я узнаешь, чтó надо для этого сдѣлать. А до тѣхъ поръ лучше помалчивалъ бы.

Нѣтъ, я не стану молчать. Хоть я отъ роду щукъ не видывалъ, но только могу судить по разсказамъ, что и онѣ къ голосу правды не глухи. Помилуй-скажи: можетъ ли такое злодѣйство статься! Лежитъ карась, никого не трогаетъ, и вдругъ, ни дай, ни вынеси за чтó, къ щукѣ въ брюхо попадаетъ? Ни въ жизнь я этому не повѣрю.

Чудакъ! да вѣдь намеднись на глазахъ у тебя монахъ цѣлыхъ два невода вашего брата изъ заводи вытащилъ.... Какъ ты думаешь: любоваться, что-ли, онъ на карасей-то будетъ?

Не знаю. Только это еще бабушка нá-двое, сказала, чтó съ тѣми карасями сталось: ино ихъ съѣли, ино въ сажалку посадили. И живутъ они тамъ припѣваючи на монастырскихъ хлѣбахъ!

Ну, живи, коли такъ, и ты, сорви-голова!

Проходили дни за днями, а диспутамъ карася съ ершомъ и конца было не видать. Мѣсто, въ которомъ они жили, было тихое, даже слегка зеленою плесенью подернутое, самое для диспутовъ благопріятное. О чемъ ни калякай, какими мечтами ни задавайся — безнаказанность полная. Это до такой степени ободрило карася, что онъ съ каждымъ сеансомъ все больше и больше тонъ своихъ экскурсій въ область эмпиреевъ повышалъ.

Надобно, чтобъ рыбы любили другъ друга! — ораторствовалъ онъ: — чтобы каждая за всѣхъ, а всѣ за каждую — вотъ когда настоящая гармонія осуществится!

Желалъ бы я знать, какъ ты съ своею любовью къ щукѣ подъѣдешь! — расхолаживалъ его ершъ.

Я, братъ, подъѣду! — стоялъ на своемъ карась: — я такія слова знаю, что любая щука въ одну минуту отъ нихъ въ карася превратится!

А нутка, скажи!

Да просто спрошу: знаешь ли, молъ, щука, чтó такое добродѣтель и какія обязанности она въ отношеніи къ ближнимъ налагаетъ?

Огорошилъ, нечего сказать! А хочешь, я тебѣ за этотъ самый вопросъ иглой животъ проколю?

Ахъ, нѣтъ! сдѣлай милость, ты этимъ не шути!

Или:

Только тогда мы, рыбы, свои права сознаемъ, когда насъ съ малыхъ лѣтъ въ гражданскихъ чувствахъ воспитывать будутъ!

А на кой тебѣ ладъ гражданскія чувства понадобились?

Все-таки...

То-то «все-таки». Гражданскія-то чувства только тогда ко двору, когда передъ ними просторъ открытъ. А чтó же ты съ ними, въ тинѣ лежа, дѣлать будешь?

Не въ тинѣ, а вообще...

Напримѣръ?

Напримѣръ, монахъ меня въ ухѣ захочетъ сварить, а я ему скажу: не имѣешь, отче, права безъ суда такому ужасному наказанію меня подвергать!

А онъ тебя, за грубость, на сковороду, либо въ золу въ горячую... Нѣтъ, другъ, въ тинѣ жить, такъ не гражданскія, а остолопьи чувства надо имѣть — вотъ это вѣрно. Схоронился гдѣ погуще и молчи, остолопъ!

Или еще:

Рыбы не должны рыбами питаться, — бредилъ на-яву карась. — Для рыбьяго продовольствія и безъ того природа многое множество вкусныхъ блюдъ уготовала. Ракушки, мухи, черви, пауки, водяныя блохи; наконецъ раки, змѣи, лягушки. И все это добро, все на потребу.

А для щукъ на потребу караси, — отрезвлялъ его ершъ.

Нѣтъ, карась самъ себѣ довлѣетъ. Ежели природа ему не дала оборонительныхъ средствъ, какъ тебѣ, напримѣръ, то это значитъ, что надо особливый законъ, въ видахъ обезпеченія его личности, издать!

А ежели тотъ законъ исполняться не будетъ?

Тогда надо внушеніе распубликовать: лучше, дескать, совсѣмъ законовъ не издавать, ежели оные не исполнять.

И ладно будетъ?

Полагаю, что многіе устыдятся.

Повторяю: дни проходили за днями, а карась все бредилъ. Другому за это хоть щелчокъ бы въ носъ дали, а ему — ничего. И растабарывалъ бы онъ такимъ родомъ аридовы вѣки, если бы хоть крошечку поостерегся. Но онъ такъ ужъ о себѣ возмечталъ, что совсѣмъ изъ разсчета вышелъ. Припускалъ да припускалъ, какъ вдругъ къ нему головель съ повѣсткой: назавтра, дескать, щука изволитъ въ заводь прибыть, такъ ты, карась, смотри! чуть свѣтъ отвѣтъ держать явись!

Карась однакожъ не обробѣлъ. Во-первыхъ, онъ столько разнообразныхъ отзывовъ о щукѣ слышалъ, что и самъ познакомиться съ ней любопытствовалъ; а во-вторыхъ онъ зналъ, что у него такое магическое слово есть, которое, ежели его сказать, сейчасъ самую лютую щуку въ карася превратитъ. И очень на это слово надѣялся.

Даже ершъ, видя такую его вѣру, задумался, не слишкомъ ли онъ ужъ далеко зашелъ въ отрицательномъ направленіи. Можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ щука только того и ждетъ, чтобы ее полюбили, благой совѣтъ ей дали, умъ и сердце ея просвѣтили? Можетъ быть, она... добрая? Да и карась, пожалуй, совсѣмъ не такой простофиля, какимъ по наружности кажется, а, напротивъ того, съ разсчетцемъ свою карьеру облаживаетъ? Вотъ завтра явится онъ къ щукѣ да прямо и ляпнетъ ей самую сущую правду, какой она отъ роду ни отъ кого не слыхивала. А щука возьметъ да и скажетъ: за то, что ты мнѣ, карась, самую сущую правду сказалъ, жалую тебя этою заводью; будь ты надъ нею начальникъ!

Приплыла на утро щука, какъ пить дала. Смотритъ на нее карась и дивится: какихъ ему про щуку сплётокъ ни наплели, а она — рыба какъ рыба! Только ротъ до ушей да хайлó такое, что какъ разъ ему, карасю, пролѣзть.

Слышала я, — молвила щука: — что очень ты, карась, уменъ и разглагольствовать мастеръ. Хочу я съ тобой диспутъ имѣть. Начинай.

Объ счастіи я больше думаю, — скромно, но съ достоинствомъ отвѣтилъ карась. — Чтобы не я одинъ, а всѣ были бы счастливы. Чтобы всѣмъ рыбамъ во всякой водѣ свободно плавать было, а ежели которая въ тину спрятаться захочетъ, то и въ тинѣ пускай полежитъ.

Гм... и ты думаешь, что такому дѣлу статься возможно?

Не только думаю, но и всечасно сего ожидаю.

Напримѣръ: плыву я, а рядомъ со мною... карась?

Такъ чтó же такое?

Въ первый разъ слышу. А ежели я обернусь да карася-то... съѣмъ?

Такого закона, ваше высокостепенство, нѣтъ; законъ говоритъ прямо: ракушки, комары, мухи и мошки да послужатъ для рыбъ пропитаніемъ. А кромѣ того позднѣйшими разными указами къ пищѣ сопричислены: водяныя блохи, пауки, черви, жуки, лягушкп, раки и прочіе водяные обыватели. Но не рыбы.

Маловато для меня. Головель! неужто такой законъ есть? — обратилась щука къ головлю.

Въ забвеніи, ваше высокостепенство! — ловко вывернулся головель.

Я такъ и знала, что не можно такому закону быть. Ну, а еще ты чего всечасно, карась, ожидаешь?

А еще ожидаю, что справедливость восторжествуетъ. Сильные не будутъ тѣснить слабыхъ, богатые — бѣдныхъ. Что объявится такое общее дѣло, въ которомъ всѣ рыбы свой интересъ будутъ имѣть и каждая свою долю дѣлать будетъ. Ты, щука, всѣхъ сильнѣе и ловче — ты и дѣло на себя посильнѣе возьмешь; а мнѣ, карасю, по моимъ скромнымъ способностямъ, и дѣло скромное укажутъ. Всякій для всѣхъ, и всѣ для всякаго — вотъ какъ будетъ. Когда мы другъ за дружку стоять будемъ, тогда и подкузьмить насъ никто не сможетъ. Неводъ-то еще гдѣ покажется, а ужъ мы драло! Кто подъ камень, кто на самое дно въ илъ, кто въ нору или подъ корягу. Уху-то пожалуй-что видно бросить придется!

Не знаю. Не очень-то любятъ люди бросать тó, чтó имъ вкуснымъ кажется. Ну, да это еще когда-то будетъ. А вотъ что: такъ значитъ, по твоему, и я работать буду должна?

Какъ прочіе, такъ и ты.

Въ первый разъ слышу. Поди проспись!

Проспался ли, нѣтъ ли карась, но ума у него во всякомъ случаѣ не прибавилось. Въ полдень опять онъ явился на диспутъ, и не только безъ всякой робости, но даже противъ прежняго веселѣе.

Такъ ты полагаешь, что я работать стану, и ты отъ моихъ трудовъ лакомиться будешь? — прямо поставила вопросъ щука.

Всѣ другъ отъ дружки... отъ общихъ, взаимныхъ трудовъ...

Понимаю: «другъ отъ дружки»... а между прочимъ и отъ меня... гм! Думается однакожъ, что ты это зазорныя рѣчи говоришь. Головель! какъ, по нынѣшнему, такія рѣчи называются?

Сицилизмомъ, ваше высокостепенство!

Такъ я и знала. Давненько я ужъ слышу: бунтовскія, молъ, рѣчи карась говоритъ! Только думаю: дай, лучше сама послушаю... Анъ вотъ ты каковъ!

Молвивши это, щука такъ выразительно щелкнула по водѣ хвостомъ, что какъ ни простъ былъ карась, но и онъ догадался.

Я, ваше высокостепенство, ничего, — пробормоталъ онъ въ смущеніи: — это я по простотѣ...

Ладно. Простота хуже воровства, говорятъ. Ежели дуракамъ волю дать, такъ они умныхъ со свѣту сживутъ. Наговорили мнѣ о тебѣ съ три короба, а ты — карась какъ карась, — только и всего. И пяти минутъ я съ тобой не разговариваю, а ужъ до смерти ты мнѣ надоѣлъ.

Щука задумалась и какъ-то такъ загадочно на карася посмотрѣла, что онъ ужъ и совсѣмъ понялъ. Но, должно быть, она еще послѣ вчерашняго обжорства сыта была, и потому зѣвнула и сейчасъ же захрапѣла.

Но на этотъ разъ карасю ужъ не такъ благополучно обошлось. Какъ только щука умолкла, его со всѣхъ сторонъ обступили головли и взяли подъ караулъ.

Вечеромъ, еще не успѣло солнышко сѣсть, какъ карась въ третій разъ явился къ щукѣ на диспутъ. Но явился уже подъ стражей и притомъ съ нѣкоторыми поврежденіями. А именно: окунь, допрашивая, покусалъ ему спину и часть хвоста.

Но онъ все еще бодрился, потому что въ запасѣ у него было магическое слово.

Хоть ты мнѣ и супротивникъ, — начала опять первая щука: — да, видно, горе мое такое: смерть диспуты люблю! Будь здоровъ, начинай!

При этихъ словахъ карась вдругъ почувствовалъ, что сердце въ немъ загорѣлось. Въ одно мгновеніе онъ подобралъ животъ, затрепыхался, защелкалъ по водѣ остатками хвоста и, глядя щукѣ прямо въ глаза, во всю мочь гаркнулъ:

Знаешь ли ты, чтó такое добродѣтель?

Щука разинула ротъ отъ удивленія. Машинально потянула она воду, и, вовсе не желая проглотить карася, проглотила его.

Рыбы, бывшія свидѣтельницами этого происшествія, на мгновенье остолбенѣли, но сейчасъ же опомнились и поспѣшили къ щукѣ — узнать, благополучно ли она поужинать изволила, не подавилась ли. А ершъ, который ужъ заранѣе все предвидѣлъ и предсказалъ, выплылъ впередъ и торжественно провозгласилъ:

Вотъ они, диспуты-то наши, каковы!

Источникъ: Сочиненія М. Е. Салтыкова [Н. Щедрина]. Томъ восьмой: Сказки. Пестрыя письма. Мелочи жизни. Изданіе автора. — СПб.: Типографія М. М. Стасюлевича, 1889. — С. 13-21.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0