Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - вторникъ, 17 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 17.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

С

Михаилъ Евграфовичъ Салтыковъ [Н. Щедринъ] († 1889 г.)

Салтыковъ (Михаилъ Евграфовичъ) — знаменитый русскій писатель. Родился 15 января 1826 г. въ старой дворянской семьѣ, въ имѣніи родителей, селѣ Спасъ-Уголъ, Калязинскаго уѣзда Тверской губерніи. Первымъ учителемъ С. былъ крѣпостной человѣкъ его родителей, живописецъ Павелъ; потомъ съ нимъ занимались старшая его сестра, священникъ сосѣдняго села, гувернантка и студентъ московской духовной академіи. Десяти лѣтъ отъ роду онъ поступилъ въ московскій дворянскій институтъ (нѣчто въ родѣ гимназіи, съ пансіономъ), а два года спустя былъ переведенъ, какъ одинъ изъ отличнѣйшихъ учениковъ, казеннокоштнымъ воспитанникомъ въ Царскосельскій (позже — Александровскій) лицей. Въ 1844 г. окончилъ курсъ по второму разряду (т. е. съ чиномъ X-го класса), семнадцатымъ изъ двадцати двухъ учениковъ, потому что поведеніе его аттестовалось не болѣе какъ «довольно хорошимъ»: къ обычнымъ школьнымъ проступкамъ («грубость», куренье, небрежность въ одеждѣ) у него присоединялось писаніе стиховъ «неодобрительнаго» содержанія. Въ лицеѣ, подъ вліяніемъ свѣжихъ еще тогда пушкинскихъ преданій, каждый курсъ имѣлъ своего поэта; въ XIII-мъ курсѣ эту роль игралъ С. Нѣсколько его стихотвореній было помѣщено въ «Библіотекѣ для Чтенія» 1841 и 1842 гг., когда онъ былъ еще лицеистомъ; другія, напечатанныя въ «Современникѣ» (ред. Плетнева) 1844 и 1845 гг., написаны имъ также еще въ лицеѣ. далѣе>>

Сочиненія

М. Е. Салтыковъ [Н. Щедринъ] († 1889 г.)
Сказки.

1. Премудрый пискарь.

А у молодого пискаря ума палата была. Началъ онъ этимъ умомъ раскидывать и видитъ: куда ни обернется — вездѣ ему матъ. Кругомъ, въ водѣ, все большія рыбы плаваютъ, а онъ всѣхъ меньше; всякая рыба его заглотать можетъ, а онъ никого заглотать не можетъ. Да и не понимаетъ: зачѣмъ глотать? Ракъ можетъ его клешней пополамъ перерѣзать, водяная блоха — въ хребетъ впиться и до смерти замучить. Даже свой братъ пискарь — и тотъ, какъ увидитъ, что онъ комара изловилъ, цѣлымъ стадомъ такъ и бросятся отнимать. Отнимутъ и начнутъ другъ съ дружкой драться, только комара задаромъ растреплютъ.

А человѣкъ? — чтó это за ехидное созданіе такое! какихъ каверзъ онъ не выдумалъ, чтобъ его, пискаря, напрасною смертью погублять! И неводá, и сѣти, и верши, и норотá, и наконецъ... уду! Кажется, чтó можетъ быть глупѣе уды? — Нитка, на ниткѣ крючокъ, на крючкѣ — червякъ или муха надѣты... Да и надѣты-то какъ?.. въ самомъ, можно сказать, неестественномъ положеніи! А между тѣмъ именно на уду всего больше пискарь и ловится!

Отецъ-старикъ не разъ его насчетъ уды предостерегалъ. «Пуще всего берегись уды! — говорилъ онъ: — потому что хоть и глупѣйшій это снарядъ, да вѣдь съ нами, пискарями, чтó глупѣе, тó вѣрнѣе. Бросятъ намъ муху, словно насъ же приголубить хотятъ; ты въ нее вцѣпишься — анъ въ мухѣ-то смерть!»

Разсказывалъ также старикъ, какъ однажды онъ чуть-чуть въ уху не угодилъ. Ловили ихъ въ ту пору цѣлою артелью, во всю ширину рѣки неводъ растянули, да такъ версты съ двѣ по дну волокомъ и волокли. Страсть, сколько тогда рыбы попалось! И щуки, и окуни, и головли, и плотва, и гольцы, — даже лещей-лежебоковъ изъ тины со дна поднимали! А пискарямъ такъ и счетъ потеряли. И какихъ страховъ онъ, старый пискарь, натерпѣлся, покуда его по рѣкѣ волокли — это ни въ сказкѣ сказать, ни перомъ описать. Чувствуетъ, что его везутъ, а куда — не знаетъ. Видитъ, что у него съ одного боку — щука, съ другого — окунь; думаетъ: вотъ-вотъ, сейчасъ, или та, или другой его съѣдятъ, а они — не трогаютъ... «Въ ту пору не до ѣды, братъ, было!» У всѣхъ одно на умѣ: смерть пришла! а какъ и почему она пришла — никто не понимаетъ. Наконецъ стали крылья у невода сводить, выволокли его на берегъ и начали рыбу изъ мотни въ траву валить. Тутъ-то онъ и узналъ, чтó такое уха. Трепещется на пескѣ что-то красное; сѣрыя облака отъ него вверхъ бѣгутъ; а жарко таковó, что онъ сразу разомлѣлъ. И безъ того, безъ воды тошно, а тутъ еще поддаютъ... Слышитъ — «костеръ», говорятъ. А на «кострѣ» на этомъ черное что-то положено, и въ немъ вода, точно въ озерѣ, во время бури, ходуномъ ходитъ. Это — «котелъ», говорятъ. А подъ-конецъ стали говорить: вали въ «котелъ» рыбу — будетъ «уха»! И начали туда нашего брата валить. Шваркнетъ рыбакъ рыбину — та сначала окунется, потомъ, какъ полоумная, выскочитъ, потомъ опять окунется — и присмирѣетъ. «Ухи», значитъ, отвѣдала. Валили-валили сначала безъ разбора, а потомъ одинъ старичокъ глянулъ на него и говоритъ: «Какой отъ него, отъ малыша, прокъ для ухи! пущай въ рѣкѣ поростетъ!» Взялъ его подъ жабры, да и пустилъ въ вольную воду. А онъ, не будь глупъ, во всѣ лопатки — домой! Прибѣжалъ, а пискариха его изъ норы ни жива, ни мертва выглядываетъ...

И чтó же! сколько ни толковалъ старикъ въ ту пору, чтó такое уха и въ чемъ оная заключается, однако и по-днесь въ рѣкѣ рѣдко кто здравыя понятія объ ухѣ имѣетъ!

Но онъ, пискарь-сынъ, отлично запомнилъ поученія пискаря-отца, да и на усъ себѣ намоталъ. «Надо глядѣть въ оба, — сказалъ онъ себѣ: — а не то какъ разъ пропадешь!» — и сталъ жить да поживать. Первымъ дѣломъ нору для себя такую придумалъ, чтобъ ему забраться въ нее было можно, а никому другому — не влѣзть! Долбилъ онъ носомъ эту нору цѣлый годъ, и сколько страху въ это время принялъ, ночуя то въ илѣ, то подъ водянымъ лопухомъ, то въ осокѣ. Наконецъ однако выдолбилъ на славу. Чисто, аккуратно — именно только одному помѣститься впору. Вторымъ дѣломъ насчетъ житья своего рѣшилъ такъ: ночью, когда люди, звѣри, птицы и рыбы спятъ — онъ будетъ моціонъ дѣлать, а днемъ — станетъ въ норѣ сидѣть и дрожать. Но такъ какъ пить-ѣсть все-таки нужно, а жалованья онъ не получаетъ и прислуги не держитъ, то будетъ онъ выбѣгать изъ норы около полдёнъ, когда вся рыба ужъ сыта, и Богъ дастъ, можетъ быть, козявку-другую и промыслитъ. А ежели не промыслитъ, такъ и голодный въ норѣ заляжетъ, и будетъ опять дрожать. Ибо лучше не ѣсть, не пить, нежели съ сытымъ желудкомъ жизни лишиться.

Такъ онъ и поступалъ. Ночью моціонъ дѣлалъ, въ лунномъ свѣтѣ купался, а днемъ забирался въ нору и дрожалъ. Только въ полдни выбѣжитъ кой-чего похватать — да чтó въ полдень промыслишь! Въ это время и комаръ подъ листъ отъ жары прячется, и букашка подъ кору хоронится. Поглотаетъ воды — и шабашъ!

Лежитъ онъ день-деньской въ норѣ, ночей не досыпаетъ, куска не доѣдаетъ, и все-то думаетъ: «кажется, что я живъ? ахъ, что-то завтра будетъ?»

Задремлетъ, грѣшнымъ дѣломъ, а во снѣ ему снится, что у него выигрышный билетъ, и онъ на него двѣсти тысячъ выигралъ. Не помня себя отъ восторга, перевернется на другой бокъ — глядь, анъ у него цѣлыхъ полрыла изъ норы высунулось... Чтó еслибъ въ это время щуренокъ по близости былъ! вѣдь онъ бы его изъ норы-то вытащилъ!

Однажды проснулся онъ и видитъ: прямо противъ его норы стоитъ ракъ. Стоитъ неподвижно, словно околдованный, вытаращилъ на него костяные глаза. Только усы по теченію воды пошевеливаются. Вотъ когда онъ страху набрался! И цѣлыхъ полдня, покуда совсѣмъ не стемнѣло, этотъ ракъ его поджидалъ, а онъ тѣмъ временемъ все дрожалъ, все дрожалъ.

Въ другой разъ, только-что успѣлъ онъ передъ зорькой въ нору воротиться, только-что сладко зѣвнулъ, въ предвкушеніи сна — глядитъ, откуда ни возьмись, у самой норы щука стоитъ и зубами хлопаетъ. И тоже цѣлый день его стерегла, словно видомъ его однимъ сыта была. А онъ и щуку надулъ: не вышелъ изъ норы, да и шабашъ.

И не разъ, и не два это съ нимъ случалось, а почесть что каждый день. И каждый день онъ, дрожа, побѣды и одолѣнія одерживалъ, каждый день восклицалъ: «слава тебѣ, Господи! живъ!»

Но этого мало: онъ не женился и дѣтей не имѣлъ, хотя у отца его была большая семья. Онъ разсуждалъ такъ: «Отцу шутя можно было прожить! Въ то время и щуки были добрѣе, и окуни на насъ, мелюзгу, не зарились. А хотя однажды онъ и попалъ-было въ уху, такъ и тутъ нашелся старичокъ, который его вызволилъ! А ныньче, какъ рыба-то въ рѣкахъ повывелась, и пискари въ честь попали. Такъ ужъ тутъ не до семьи, а какъ бы только самому прожить!»

И прожилъ премудрый пискарь такимъ родомъ слишкомъ сто лѣтъ. Все дрожалъ, все дрожалъ. Ни друзей у него, ни родныхъ; ни онъ къ кому, ни къ нему кто. Въ карты не играетъ, вина не пьетъ, табаку не куритъ, за красными дѣвушками не гоняется — только дрожитъ да одну думу думаетъ: «слава Богу! кажется, живъ!»

Даже щуки, подъ-конецъ, и тѣ стали его хвалить: «вотъ кабы всѣ такъ жили — то-то бы въ рѣкѣ тихо было!» Да только онѣ это нарочно говорили; думали, что онъ на похвалу-то отрекомендуется — вотъ-молъ я! тутъ его и хлопъ! Но онъ и на эту штуку не поддался, а еще разъ своею мудростью козни враговъ побѣдилъ.

Сколько прошло годовъ послѣ ста лѣтъ — неизвѣстно, только сталъ премудрый пискарь помирать. Лежитъ въ норѣ и думаетъ: «слава Богу, я своею смертью помираю, такъ же, какъ умерли мать и отецъ». И вспомнились ему тутъ щучьи слова: «вотъ кабы всѣ такъ жили, какъ этотъ премудрый пискарь живетъ»... А нутка, въ самомъ дѣлѣ, чтó бы тогда было?

Сталъ онъ раскидывать умомъ, котораго у него была палата, и вдругъ ему словно кто шепнулъ: «вѣдь этакъ, пожалуй, весь пискарій родъ давно перевелся бы!»

Потому что для продолженія пискарьяго рода прежде всего нужна семья, а у него ея нѣтъ. Но этого мало: для того, чтобъ пискарья семья укрѣплялась и процвѣтала, чтобъ члены ея были здоровы и бодры, нужно, чтобъ они воспитывались въ родной стихіи, а не въ норѣ, гдѣ онъ почти ослѣпъ отъ вѣчныхъ сумерокъ. Необходимо, чтобъ пискари достаточное питаніе получали, чтобъ не чуждались общественности, другъ съ другомъ хлѣбъ-соль бы водили и другъ отъ друга добродѣтелями и другими отличными качествами заимствовались. Ибо только такая жизнь можетъ совершенствовать пискарью породу и не дозволитъ ей измельчать и выродиться въ снѣтка.

Неправильно полагаютъ тѣ, кои думаютъ, что лишь тѣ пискари могутъ считаться достойными гражданами, кои, обезумѣвъ отъ страха, сидятъ въ норахъ и дрожатъ. Нѣтъ, это не граждане, а по меньшей мѣрѣ безполезные пискари. Никому отъ нихъ ни тепло, ни холодно, никому ни чести, ни безчестія, ни славы, ни безславія... живутъ, даромъ мѣсто занимаютъ, да кормъ ѣдятъ.

Все это представилось до того отчетливо и ясно, что вдругъ ему страстная охота пришла: «вылѣзу-ка я изъ норы да гоголемъ по всей рѣкѣ проплыву!» Но едва онъ подумалъ объ этомъ, какъ опять испугался. И началъ, дрожа, помирать. Жилъ — дрожалъ, и умиралъ — дрожалъ.

Вся жизнь мгновенно передъ нимъ пронеслась. Какія были у него радости? кого онъ утѣшилъ? кому добрый совѣтъ подалъ? кому доброе слово сказалъ? кого пріютилъ, обогрѣлъ, защитилъ? кто слышалъ объ немъ? кто объ его существованіи вспомнитъ?

И на всѣ эти вопросы ему пришлось отвѣчать: никому, никто.

Онъ жилъ и дрожалъ — только и всего. Даже вотъ теперь: смерть у него на носу, а онъ все дрожитъ, самъ не знаетъ, изъ-за чего. Въ норѣ у него темно, тѣсно, повернуться негдѣ; ни солнечный лучъ туда не заглянетъ, ни тепломъ не пахнётъ. И онъ лежитъ въ этой сырой мглѣ, незрячій, изможденный, никому не нужный, лежитъ и ждетъ: когда же, наконецъ, голодная смерть окончательно освободитъ его отъ безполезнаго существованія!

Слышно ему, какъ мимо его норы шмыгаютъ другія рыбы — можетъ быть, какъ и онъ, пискари — и ни одна не поинтересуется имъ. Ни одной на мысль не придетъ: дай-ка, спрошу я у премудраго пискаря, какимъ онъ манеромъ умудрился слишкомъ сто лѣтъ прожить, и ни щука его не заглотала, ни ракъ клешней не перешибъ, ни рыболовъ на уду не поймалъ? Плывутъ себѣ мимо, а можетъ быть и не знаютъ, что вотъ въ этой норѣ премудрый пискарь свой жизненный процессъ завершаетъ!

И чтó всего обиднѣе: не слыхать даже, чтобъ кто-нибудь премудрымъ его называлъ. Просто говорятъ: «слыхали вы про остолопа, который не ѣстъ, не пьетъ, никого не видитъ, ни съ кѣмъ хлѣба-соли не водитъ, а все только распостылую свою жизнь бережетъ?» А многіе даже просто дуракомъ и срамцóмъ его называютъ и удивляются, какъ такихъ идоловъ вода терпитъ.

Раскидывалъ онъ такимъ образомъ своимъ умомъ и дремалъ. То-есть, не то что дремалъ, а забываться ужъ сталъ. Раздались въ его ушахъ предсмертные шопоты, разлилась по всему тѣлу истома. И привидѣлся ему тутъ прежній соблазнительный сонъ. Выигралъ будто бы онъ двѣсти тысячъ, выросъ на цѣлыхъ полъ-аршина и самъ щукъ глотаетъ.

А покуда ему это снилось, рыло его, помаленьку да полегоньку, цѣликомъ изъ норы и высунулось.

И вдругъ онъ исчезъ. Что тутъ случилось — щука ли его заглотала, ракъ ли клешней перешибъ, или самъ онъ своею смертью умеръ и всплылъ на поверхность — свидѣтелей этому дѣлу не было. Скорѣе всего, — самъ умеръ, потому что какая сласть щукѣ глотать хвораго, умирающаго пискаря, да къ тому же еще и премудраго?

Источникъ: Сочиненія М. Е. Салтыкова [Н. Щедрина]. Томъ восьмой: Сказки. Пестрыя письма. Мелочи жизни. Изданіе автора. — СПб.: Типографія М. М. Стасюлевича, 1889. — С. 1-5.

Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0