Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - суббота, 21 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 10.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

Р

Кн. Олегъ К. Романовъ († 1914 г.)

Князь Олегъ Константиновичъ Романовъ (1892–1914) — четвертый сынъ Великаго Князя Константина Константиновича (поэта «К. Р.»). Род. 15 ноября 1892 г. въ Мраморномъ дворцѣ Санктъ-Петербурга. Въ 1910 г. окончилъ Александровскій кадетскій корпусъ и «съ   В ы с о ч а й ш а г о   соизволенія» поступилъ въ Александровскій лицей, который окончилъ въ 1913 г. съ серебряной медалью. Его выпускное сочиненіе «Стефанъ Прокоповичъ, какъ юристъ» было удостоено Пушкинской медали. Серьезно увлекался музыкой, рисованіемъ, выступалъ въ спектакляхъ. Во время учебы въ лицеѣ задумалъ издать всѣ рукописи Пушкина, хранившіяся въ музеѣ Александровского лицея и въ Румянцевскомъ музеѣ. (Первый выпускъ «Рукописей Пушкина» вышелъ въ 1912 г.) Однако главнымъ занятіемъ своей жизни кн. О. К. считалъ литературу: онъ мечталъ стать писателемъ, и первые его литературные опыты (отчасти они были опубликованы послѣ его смерти) показываютъ, что желанія были небезосновательными. По окончаніи лицея былъ зачисленъ въ лейбъ-гвардіи Гусарскій полкъ, и уже черезъ годъ принялъ участіе въ военныхъ дѣйствіяхъ. 20 іюля 1914 г. Германія объявила войну Россіи, а 25 іюля полкъ, въ которомъ служилъ кн. Олегъ Константиновичъ, воевалъ въ Восточной Пруссіи. На войну ушли всѣ пятеро сыновей Константина Константиновича. «Мнѣ это страшно нравится, — писалъ тогда князь Олегъ, — такъ какъ это показываетъ, что въ трудную минуту Царская Семья держитъ себя на высотѣ положенія. Мнѣ пріятно, мнѣ только радостно, что мы, Константиновичи, всѣ впятеромъ на войнѣ». 27 сентября 1914 кн. Олегъ Конст., командовавшій взводомъ въ своемъ полку, былъ тяжело раненъ близъ д. Пильвишки въ раіонѣ Владиславова. Въ тотъ же день «за мужество и храбрость, проявленныя при стычкѣ и уничтоженіи германскихъ разъѣздовъ» былъ награжденъ орденомъ святаго Георгія IV степени. Скончался 29 сентября отъ зараженія крови и былъ похороненъ въ имѣніи Осташево Московской губ.

Сочиненія

Кн. О. К. Романовъ († 1914 г.)
Проза:

Разсказъ «Ковылинъ». [1914.]

Деревня, гдѣ скучалъ Евгеній,
Была прелестный уголокъ,
Тамъ другъ невинныхъ наслажденій
Благословить бы небо могъ.
                                А. С. Пушкинъ.

Чу! Далеко впереди, съ легкимъ шумомъ протянули бѣлыя куропатки... Я прибавилъ шагу и, взойдя на пригорокъ, увидѣлъ озеро. Все покрытое снѣгомъ, оно производитъ таинственное впечатлѣніе своимъ безлюдьемъ... Такъ и кажется, что тутъ бывали богатыри, что здѣсь и теперь царятъ духи, какъ въ сказкахъ... Пропутались мы вокругъ озера довольно долго, но стрѣлять не пришлось: куропатки и глухари снимались слишкомъ далеко.

Когда мы вернулись обратно къ санямъ, поднялась погода. Было видно, что изъ охоты ничего не выйдетъ. Тогда мнѣ пришла мысль поѣхать къ сосѣднему помѣщику Ковылину. О немъ я и раньше много слышалъ. Дома у насъ говорили, что это замѣчательный человѣкъ: раньше былъ помѣщикомъ, а потомъ вдругъ сдѣлался священникомъ. Многіе называли Ковылина чудакомъ. Припоминали случай, какъ однажды, заставъ крестьянскихъ ребятишекъ въ своемъ огородѣ, онъ только покачалъ головою и грустно замѣтилъ: «Къ чему красть? Коли хочется огурцовъ — придите и попросите: я вѣдь и такъ дамъ». Крестъяне иногда подсмѣивались надъ Ковылинымъ, но всѣ любили его за разговорчивость и простоту.

Куда поѣдемъ? — спросилъ меня Арсеній, когда мы тронулись.

Къ Алексѣю Павловичу.

Возница мой ничего не сказалъ и улыбнулся такъ, какъ будто вполнѣ сочувствовалъ моему рѣшенію.

Это чей лѣсъ? — спросилъ я, замѣтивъ рѣзкую разницу въ ростѣ деревьевъ.

А это уже будетъ лѣсъ Ковылина, — отвѣтилъ Арсеній, обернувшись ко мнѣ. — Они вотъ осушили болото, и лѣсъ пошелъ.

Онъ помолчалъ немного.

Они такой простой баринъ. Вотъ соберутъ ребятишекъ и заставятъ на канавѣ цвѣты сажать, а потомъ дадутъ кажному по тридцать копѣекъ. Мой отецъ покойный, Царство ему небесное, какъ-то и говоритъ имъ: «Вы бы ихъ, баринъ, не заставляли работать, а просто бы денегъ дали». — «Зачѣмъ?» — говоритъ Алексѣй Павлычъ. — «Такъ кажный будетъ думать, что деньги заработалъ...» Они и по крестьянству много помогаютъ... Своего лѣса для мужика не жалѣютъ.... Ну! Чего стала? Иди, дьяволъ! — крикнулъ Арсеній на лошадь и послѣ короткаго молчанія добавилъ, улыбнувшись: — Они теперь священникомъ стали. Слыхали?

Желаніе увидѣть Ковылина росло во мнѣ съ каждой минутой. «Какой онъ? — думалъ я. — Грознаго ли я встрѣчу аскета, внушающаго суевѣрный страхъ, простоватаго ли старца, или священника новой формаціи?» Не скрою того, что я волновался.

А вотъ налѣво ихъ церковь! — сказалъ Арсеніи.

Вдали, на пригоркѣ, показалась большая церковь съ высокой колокольней и пятью главами. Купола, покрашенные въ синій цвѣтъ, выдѣлялись на бѣломъ фонѣ неба. Я съ любопытствомъ смотрѣлъ на этотъ храмъ и выдѣлявшіяся около него строенія. Въ деревнѣ Савкинѣ сразу бросилось въ глаза много крестьянскихъ дворовъ, заново поставленныхъ Ковылинымъ. Около церкви мы завернули влѣво и поѣхали вдоль елочной изгороди. По тропинкѣ впереди насъ подвигалась какая-то крупная черная фигура.

Это, навѣрно, самъ Ковылинъ? — спросилъ я.

Нѣтъ, это такъ... баба, — отвѣтилъ Арсеній.

Фигура въ черномъ между тѣмъ остановилась. Я былъ правъ. Это оказался Ковылинъ. Онъ стоялъ на дорогѣ и въ полномъ недоумѣніи смотрѣлъ на насъ.

Здравствуйте, батюшка, — сказалъ я. — Простите, что такъ безцеремонно пріѣхалъ къ вамъ, но мнѣ бы очень хотѣлось посмотрѣть на вашу церковь.

Да позвольте... позвольте... Кто вы такіе? — спросилъ онъ все въ томъ же недоумѣніи.

Я изъ Никольскаго, сынъ Михаила Николаевича.

Надо было видѣть, что́ сдѣлалось при этихъ словахъ съ Ковылинымъ.

Лицо его просіяло, онъ весь оживился. Тутъ я замѣтилъ его замѣчательные глаза, совсѣмъ синіе. Онъ крѣпко пожалъ мнѣ руку и заговорилъ:

Вы, стало-быть, внукомъ приходитесь Николаю Ивановичу... Навѣстить пріѣхали старика... Ужъ я такъ радъ, такъ радъ... Вѣдь я и дѣдушку вашего и отца... всѣхъ знаю и помню... Ужъ такой гость пріѣхалъ... Пожалуйте, пожалуйте! Я вотъ тутъ крестить шелъ, ну такъ это и отложить можно...

Нѣтъ, зачѣмъ, батюшка, откладывать. Позвольте за вами въ церковь пройти. Я посмотрю.

Ну, хорошо, хорошо. Тогда мы васъ воспріемникомъ запишемъ? — сказалъ онъ, улыбаясь. — Ну, поворачивайте сюда... Вправо, вправо... Да не такъ!.. Осадить надо! — говорилъ онъ Арсенію.

Мы выбрались на накатанную дорогу. Ковылинъ сѣлъ ко мнѣ въ сани и началъ съ недоумѣніемъ меня разглядывать. Я извинялся, что его обезпокоилъ, и смотрѣлъ ему въ глаза, которые меня поражали своей синевой и добротой. Высокій ростъ, сѣдая окладистая борода, правильныя и крупныя черты лица священника придавали ему видъ внутительный и благообразный. На немъ была черная шуба съ мѣховымъ воротникомъ. Такая же шапка покрывала голову.

Подъѣхавъ къ церкви, мы вышли изъ саней и поднялись по ступенькамъ на паперть. Ковылинъ обернулся и нетерпѣливымъ движеніемъ руки подозвалъ сторожа.

Не видишь, чтоли, кто къ намъ пріѣхалъ? — сказалъ онъ. — Изъ Никольскаго, внукъ генерала. Отворяй скорѣе церковь, да бѣги предупредить домой, чтобы чай заварили... Гдѣ младенецъ?

Еще не приносили, батюшка, — отвѣчалъ сторожъ.

Ну, это еще лучше. Бѣги!

Мы прошли въ церковь. Она очень свѣтлая, уютная, чистенькая, съ тремя придѣлами.

Вотъ здѣсь у насъ частица мощей преподобнаго Сергія, — сказалъ Ковылинъ, указывая на икону.

Я приложился.

А вотъ здѣсь у насъ, поглядите, изображеніе Страшнаго Суда... Въ Москвѣ писали... Оно не очень хорошее, а все же для крестьянъ наглядно... Это подражаніе древней иконописи; традиціонный змѣй и грѣшники, входящіе въ адъ... За нее сто рублей у меня взяли...

Мы подробно осмотрѣли всю церковь и вышли на папертъ, чтобы ѣхать въ домъ.

Со мной всю жизнь чудеса были, — говорилъ Ковылинъ, садясь опять въ сани. — Въ бытность мою еще студентомъ, былъ я не то, чтобы невѣрующій — нѣтъ, а такъ... не серьезно относился. Разъ собрались мы какъ-то у товарища, и показываетъ мнѣ одинъ книжку Фейербаха, гдѣ онъ кощунственно отзывается о таинствахъ, о причастіи... «Это что́? — говорю. — Гадость! Мерзостъ! Этимъ книгамъ вотъ гдѣ мѣсто!» — и швырнулъ ее въ печку... Принадлежалъ я тогда къ народолюбческой партіи, зачитывался Полежаевымъ, Засодимскимъ... Хотѣлось мнѣ принести пользу нашему народу...

Въ это время мы подъѣхали къ дому. Ковылинъ засуетился, забѣгалъ. Онъ ввелъ меня вь какую-то комнату, извинился, что оставляетъ меня одного, и пошелъ перемѣнить рясу. Я оглянулся. Посрединѣ стоялъ большой круглый столъ; два окна выходили въ садъ, занесенный снѣгомъ. Въ углу было много образовъ, передъ которыми теплилисъ лампадки. Подъ ними, наискось, стоялъ маленькій диванчикъ, обитый зеленой матеріей. На стѣнѣ, налѣво отъ иконъ, я сразу замѣтилъ писанную масляными красками небольшую картину, на ней былъ изображенъ оптипскій старецъ Амвросій за нѣсколько дней до смерти; онъ повернулся въ постели на бокъ и склонилъ голову въ клобукѣ на подушку. Рядомъ съ этимъ неважнымъ изображеніемъ висѣли фотографіи старца Варнавы, гравюра саровскаго пустынника Марка и другія. Противъ оконъ между дверями стоялъ плохонькій шкапъ; вся мебель ограничивалась еще нѣсколькими массивными стульями съ высокими спинками, которые стояли по стѣнамъ и вокругъ стола. На всемъ лежалъ отпечатокъ чего-то купеческаго.

Вошелъ Ковылинъ въ простенькой рясѣ, подпоясанный матерчатымъ кушакомъ. Я его попросилъ накормить людей, которые съ утра ничего не ѣли.

Ужъ какъ же, помилуйте, — отвѣтилъ онъ. — Это правило нашего помѣщичьяго гостепріимства.

Онъ усадилъ меня на диванъ, самъ сѣлъ на стулѣ напротивъ и продолжалъ свой разсказъ.

Въ то время, — говорилъ онъ: — одинъ спеціалистъ по сельскому хозяйству, не помню сейчасъ его имени, писалъ много статей по вопросамъ объ осушкѣ. Тогда еще совершенно не имѣли, понятія о томъ, какъ надо воздѣлывать болото. Болото такъ болото, лещина такъ лещина... А человѣкъ этотъ открылъ способъ ихъ обрабатывать посредствомъ фосфорита. И запала мнѣ въ голову мысль такимъ путемъ нажиться. Отецъ мой былъ купцомъ, стало-быть, страсть къ наживѣ у меня была въ натурѣ, можно сказать, съ кровью въ жилахъ текла...

Я съ чувствомъ уваженія смотрѣлъ на Ковылина. Меня поразило то, что онъ не побоялся произнести строгаго приговора надъ сословіемъ, къ которому принадлежалъ самъ.

Сталъ я подговаривать отца, — продолжалъ онъ: — купимъ, молъ, землю. Отецъ не соглашался. Велъ онъ торговлю хлѣбомъ и, знаете, какъ купцы, на каждомъ пудѣ зарабатывалъ по тридцатъ процентовъ. Не хотѣлъ онъ мѣнять выгодное предпріятіе на рискованное и все мнѣ въ примѣръ приводилъ дядю, который владѣлъ землей. Вотъ, молъ, дядя Александръ, — ничего у него съ землей не выходитъ. А мысль купить болото меня не покидала, можно сказать, сверлила, мучила. Отцомъ я былъ вполнѣ обезпеченъ. Отъ него на мою долю пришелся капиталъ въ сорокъ восемь тысячъ. Какъ разъ въ это время тутъ продавалась земля. Раньше, чѣмъ ее покупать, рѣшилъ я отправиться помолиться къ преподобному Сергію въ монастырь... — Ковылинъ вдругъ прервалъ свой разсказъ и торопливо спросилъ: — Господи, совсѣмъ забылъ!.. Не желаете ли чего-нибудь откушать?.. Супу или чего другого?..

Признаюсь, ничего не имѣлъ бы противъ, — отвѣчалъ я.

Старикъ вскочилъ, какъ ужаленный.

Да какъ же я это не подумалъ, не побезпокоился!.. Потчую розсказнями, а накормить и забылъ...

Онъ засуетился, побѣжалъ въ сосѣднюю комнату, откуда до меня доносились слова: «Скорѣй... проголодались... Я не сказалъ, а вы и не напомните... Что́ у насъ тамъ есть?.. Курица, супъ... все!» Мнѣ стало стыдно, что я такъ взбудоражилъ Ковылина, который долго потомъ не могъ успокоиться.

Ужъ не даромъ, — говорилъ онъ, вернувшись въ комнату: — сестра меня шарманкой зоветь. Шарманка и есть. Потчую розсказнями, а объ ужинѣ и забылъ.

Да чего же вамъ безпокоиться, батюшка, мнѣ, право, совѣстно...

Мнѣ совѣстно, а не вамъ. Какъ же это я...

Не о хлѣбѣ единомъ живъ будетъ человѣкъ, — сказалъ я съ чувствомъ нѣкотораго довольства, что кстати привелъ слова Евангелія. — Продолжайте-ка лучше, батюшка, вашъ разсказъ.

А на чемъ, бишь, я остановился?.. На чемъ это я?.. Право, не помню... Вотъ говорить-то Богъ меня наградилъ, а память, что рѣшето...

Вы говорили, что отправились на богомолье и...

Да, да, вспомнилъ... Помолились мы этакъ съ братомъ у угодника и ѣдемъ обратно на станцію. А тутъ идетъ по дорогѣ старушка, останавливаетъ насъ и спрашиваетъ, не опоздаетъ ли она къ поѣзду. Я ее успокоилъ, — времени было много, — и посадилъ въ сани.

Вы, — спрашиваетъ, — къ угоднику ходили?

Да, къ угоднику.

А теперь куда?

Обратно.

А къ старцу не пойдете?

Къ какому старцу?

Какъ же. Къ Варнавѣ, — святой человѣкъ, прозорливый.

Нѣтъ, — отвѣчаю я: — не пойду къ твоему старцу.

А она качаетъ головой и говоритъ:

Нехорошо, нехорошо. Къ старцу-то надо пойти!

Ковылинъ не минуту призадумался и потомъ продолжалъ:

Надо вамъ сказать, что въ прозорливость да одаренность свыше я тогда не вѣрилъ и даже иногда надъ этимъ смѣялся. Да, вообще не худой я былъ, нѣтъ, а такъ... нерадивый: въ церковь недѣлями не ходилъ, напивался пьянъ, проводилъ время въ бильярдныхъ да и въ еще худшихъ мѣстахъ... Отдѣлялъ меня отъ Бога слой эѳира и шелка, какъ я теперь узналъ.

«Въ немъ, кажется, есть доля мистицизма», — подумалъ я. Личность Ковылина начала меня все больше и больше интересовать. Я съ нетерпѣніемъ слѣдилъ за ходомъ разсказа. Онъ говорилъ нервно: то замедлялъ рѣчь, дѣлая ударенія на нѣкоторыхъ словахъ, то вдругъ начиналъ торопиться, не договаривая своихъ мыслей.

Зашли мы съ братомъ, — продолжалъ Ковылинъ: — въ гостиницу чаю выпить. И думаю это я себѣ: отчего мнѣ не сходить къ старцу? Вѣдь благословеніе-то будетъ не отъ него, а только черезъ него свыше.

Ковылинъ сложилъ большіе пальцы и, указывая на нихъ, продолжалъ:

Вѣдь это, — думаю, — не пальцы, не бренное тѣло даетъ благословеніе, а черезъ нихъ. Ну, сознайтесь, развѣ не чудо, что я, не вѣровавшій въ прозорливость одаренныхъ свыше людей, началъ такъ думать? Толкало меня что-то: пойди да пойди къ старцу. Ну и пошли. Приходимъ въ келью, комнатка, какъ сейчасъ помню, маленькая, тутъ налѣво лавочка, — онъ просто жилъ, ужъ чего проще. Слышимъ, шелеститъ кто-то въ сосѣдней комнаткѣ бумажками. Мы ничего, ждемъ. Выходитъ къ намъ старецъ и раздаетъ всѣмъ присутствующимъ по нѣскольку листочковъ. Это тѣ самые Троицкіе листочки, которые въ то время Никонъ Вологодскій издавать началъ. Потомъ уже я узналъ, что сила его прозорливости заключалась какъ разъ въ раздачѣ этихъ листочковъ.

«Старецъ ко мнѣ подошелъ, всупулъ мнѣ въ руку штуки четыре бумажекъ и говоритъ: «Приходи ко мнѣ въ пятницу». Признаться, я тогда въ душѣ сильно огорчился, что онъ со мной не захотѣлъ, какъ съ другими, побольше поговорить... Только мы вышли, — толкнуло меня что-то прочитать одинъ изъ листочковъ. Посмотрѣлъ — и сердце мое такъ и преисполнилось радости, такъ и облилось свѣтомъ и теплотой. Вотъ что́ было тамъ паписано: «И пчела, несмотря на то, что въ продолженіе лѣта бываетъ разорена человѣкомъ, своимъ трудомъ устраиваетъ жилище къ осени. Такъ и ты не унывай и трудись». Поймите, какъ слова эти совпали съ тѣмъ, что́ тогда происходило у меня на душѣ. Былъ я до этого разстроенъ тѣмъ, что ничего изъ моего желанія купить землю не выходило... Много было препятствій, а тутъ, вдругъ, такое утѣшеніе!.. Чудо, одно чудо!..

«Исповѣдывались мы у старца въ пятницу, а причастились въ субботу. Передъ отъѣздомъ зашелъ я къ нему проститься. Старецъ вышелъ, подошелъ и сказалъ: «Ну, Господь тебя благослови!» Вотъ опять чудо! Я такъ и понялъ, что старецъ Варнава меня благословлялъ покупать землю...»

Къ этому времени ужинъ былъ поданъ. Мы встали съ дивана и сѣли у стола.

Кушайте, кушайте! — говорилъ Ковылинъ. — Вы проголодались съ охоты. Простите только, если что́ не такъ подано будетъ, у насъ просто.

Старикъ приготовилъ мнѣ полный ужинъ. Онъ налилъ мнѣ мадеры, а себѣ потребовалъ церковнаго вина. Я просилъ его продолжать.

Ну, вотъ-съ... Возвратились мы въ нашъ городъ на берегу Волги. Прихожу къ своимъ и объявляю, что нашелъ замѣчательнаго старца Варнаву. А мнѣ мать и сестра говорятъ, что они про него давно знали. Сестра даже у него была, но какъ-то разговоръ объ этомъ никогда не заходилъ.

«А старецъ, — говорю, — благословилъ меня купить имѣніе». Тутъ сестра и сказала: «Для тебя у насъ наверху записка есть». Принесла она письмо отъ одного хорошаго знакомаго, гдѣ я прочиталъ слѣдующее:

«Вспомнилъ я, Алексѣй Павловичъ, насчетъ выраженнаго вами желанія купить землю. Сообщаю вамъ, что таковая продается за пятнадцать тысячъ рублей». Опять, думаю, чудо. Я желалъ и давно положилъ заплатить ровнехонько эту сумму, копѣйка въ копѣйку. Не чудо, что́ вы скажете? Съ тѣхъ поръ, какъ побывалъ у старца Варнавы, все чудеса пошли. Поѣхалъ я осматривать землю. Взялъ съ собою человѣка знающаго. Самъ я тожо имѣлъ знакомство съ сельскимъ хозяйствомъ, но только теоретическое: читалъ много по этому предмету. Повезли насъ показывать лѣсъ. Дѣло было, правда, зимой, смотрѣть плохо, но я торопился. Управляющій имѣніемъ объясняетъ: «Тамъ, моль, еще лѣсъ есть, но дороги зимней нѣтъ, не проѣхать». А я, признаться, обрадовался пуще всего, что мнѣ съ лѣсомъ болото достается, и говорю: «Не надо мнѣ того лѣса, клади его себѣ въ карманъ».

«Купилъ я имѣніе, позвалъ техниковъ и началъ рыть канавы. Страсть это моя была — рытье канавъ. Тогда я у дѣдушки у вашего нѣсколько саженъ земли моей канавой и отхватилъ...»

Разбойникъ вы! — сказалъ я со смѣхомъ.

Что́?

Разбойникъ, вы, говорю. Вы только не обижайтесь на это слово, батюшка.

Зачѣмъ обижаться... Я знаю, что вы такъ... Да, страсть была... Работа тяжелая, рабочіе не хотѣли итти, разбѣгались, а я ихъ силой приводилъ, даже самъ брался за лопату... Много денегъ на это пошло, въ долги влѣзъ...

А своего все-таки добились: лѣсъ у васъ несравненно лучше казеннаго.

Да, лѣсъ пошелъ, словъ нѣтъ, а дѣла́ плохо... Не понималъ я сначала хозяйства, а мужики-то мнѣ и отгрызли пальцы. Съ мужиками вѣдь такъ нельзя: сразу отгрызутъ. Срываетъ мнѣ, напримѣръ, одинъ крестьянинъ кочки и не складываетъ ихъ въ кубики. Я ему говорю: «Ну, что́ ты, Степанъ? Чего тебѣ сто́итъ скласть ихъ въ кучи!» Наутро прихожу — ань мои кочки всѣ въ десяти кучахъ лежатъ. Обрадовался я, похвалилъ, отблагодарилъ, какъ слѣдуетъ, работника. А дѣло это было зимой. Прихожу я по веснѣ, — а мои кубики на двѣ четверти въ землю и осѣли... И такъ все у меня прахомъ шло, не зналъ, что́ и дѣлать. Вдобавокъ меня сосѣдній священникъ до смерти перепугалъ: «Знаете, — говоритъ, — что за нарушеніе знаковъ генеральнаго межеванія можно въ тюрьму попасть...» Струсилъ это я и собрался уѣхать въ Петербургъ къ вашему дѣдушкѣ Николаю Ивановичу...

Что́ же это вы такъ мало кушаете? — прервалъ себя Ковылинъ. — Вамъ масло къ хлѣбу не подали, — сейчасъ скажу.

Несмотря на мои уговоры, онъ опять засуетился и велѣлъ принести масла.

Да садитесь, батюшка, — успокаивалъ я его. — Вѣдь вы на самомъ интересномъ мѣстѣ остановились... Разсказывайте, какъ васъ встрѣтилъ дѣдушка, какъ вы бесѣдовали, чѣмъ все кончилось...

Ну, вотъ... Пріѣзжаю я къ Николаю Ивановичу, вхожу по большой лѣстницѣ въ парадныя комнаты. Меня провели черезъ столовую. У нихъ въ это время большое общество за столъ садилось. Помню, что тогда впервые увидѣлъ я молодого офицерика, вашего папашу... Вхожу еле живъ въ кабинетъ. Я боялся генераловъ, — слыхалъ, что одинъ генералъ велѣлъ кого-то высѣчь: ну, думаю, должно-быть, и меня такимъ же манеромъ... Въ это время входитъ генералъ. Смотрю — невысокій, значитъ, не страшно. У него сѣденькая, помню, бородка была. «Простите, — говорю, — ваше превосходительство. Такъ, молъ, и такъ, отрѣзалъ я канавами у васъ нѣсколько саженъ. Что́ прикажете за это сдѣлать? Сколько возмѣстить?» — «Зачѣмъ возмѣщать? — отвѣчаетъ мнѣ генералъ. — Когда буду въ деревнѣ, заѣду самъ посмотрѣть».

«Пріѣхалъ я назадъ, а тутъ долги меня и обступили. Вижу — дѣло плохо. Рѣшилъ опять за совѣтомъ да утѣшеніемъ къ старцу Варнавѣ отправиться. Пришелъ къ нему, разсказалъ все, что́ у меня на душѣ было, а онъ мнѣ въ отвѣтъ: «Начинай храмъ строить!» У меня, понимаете ли, ни гроша въ карманѣ, а онъ мнѣ о храмѣ. И, долженъ признаться, четыре года не начиналъ я этого дѣла, а имѣніе тѣмъ временемъ чуть-что не съ молотка пошло. Вспомнилъ я о словахъ старца, прихожу къ моей матушкѣ и объясняю, что хочу церковь строить.

«— Ты только, — говоритъ, — сынокъ, на насъ не разсчитывай». Подумайте — къ родной матери пришелъ, ей бы первой помочь, а она вотъ что...

«У меня чуть руки не опустились. Спасибо, въ то время добрый человѣкъ нашелся, сто рублей далъ, но потомъ дѣло опять остановилось.

«Началъ собирать я понемногу частнымъ образомъ, потому что разрѣшенія офиціальнаго у меня не было, да только много ли частнымъ образомъ соберешь?.. Какъ разъ въ это время тутъ на сосѣдней фабрикѣ дворникъ служилъ, хорошій такой, богомольный... Подѣлился я съ нимъ моимъ горемъ и говорю: «Видно, мнѣ на паперти церковной самому становиться да просить». А онъ мнѣ: «Что́ вы, что́ вы, Алексѣй Павловичъ! Зачѣмъ такъ? Вы лучше бы открыли у насъ сборъ на фабрикѣ, тогда дѣло бы и пошло...»

Въ это время тихими шагами вошла въ комнату монахиня.

А вотъ и сестра моя! — сказалъ Ковылинъ и обратился къ ней:

Погляди-ка, какой гость къ намъ пріѣхалъ... Не думали, не гадали. Николая Ивановича, генерала, внукъ. Я-то и встрѣтить его какъ слѣдуетъ не сумѣлъ. Онъ мнѣ о людяхъ напомнилъ, попросилъ накормить; я такъ и сдѣлалъ, а самого-то его сколько времени голодомъ морилъ...

Да какъ же это ты, какъ же это?.. — говорила немного нараспѣвъ моханиня.

Очень застѣнчивая, ростомъ немного ниже брата, она какъ-то стушевывалась въ его присутствіи. Ковылина тихо сѣла на стулъ и въ продолженіе послѣдовавшаго разговора больше молчала, сложивъ руки на колѣняхъ.

А я вотъ ему все разсказываю, — сказалъ Ковылинъ: — какъ мы тутъ церковь строили... Да... Да... Тогда строго слѣдили за сборами на фабрикахъ, на это дѣло требовалось разрѣшеніе, надо было писать и хлопотать, а я лѣнтяй до этого. Рабочіе сами за меня попросили начальство. Проходитъ нѣсколько времени, пишетъ мнѣ тотъ же дворникъ съ фабрики: «Алексѣй Павловичъ, такъ, молъ, и такъ, замѣтилъ намеднись начальникъ мою корову, ту, что́ вы лѣтось подарили. Стали всѣхъ спрашивать, чья она будетъ. Призвали меня. «Откуда, — говорятъ, — твоя корова?» Я имъ, стало-быть, отвѣчаю, что корова отъ васъ. Тогда начальникъ приказали вамъ передать, чтобы вы и имъ такую корову прислали». А дворникъ ее въ ту пору хорошо откормилъ, сдѣлалась она большая, шоколаднаго цвѣта...

«Я опять полѣнился и отвѣчаю ему: «У меня теперь такія коровы пошли, что не только начальнику, но и послѣднему сторожу подарить ихъ никакъ невозможно». А дворникъ все надоѣдаетъ: «Пришлите да пришлите...» Наконецъ выбралъ я изъ оставшихся корову получше, потѣльнѣе, и поѣхалъ. Пріѣзжаю къ начальнику... Вхожу... Заговорилъ... Въ разговорѣ-то я и спрашиваю его: «Какъ, молъ, будетъ насчетъ разрѣшенія?» — «А это вы просили?» — «Я». — «Бумага уже пошла, — говоритъ, — по назначенію. Теперь скоро дѣло рѣшится». И, представьте себѣ, все дѣло такъ и вышло: открыли сборъ, выручили девятьсотъ шестьдесятъ рублей, а мнѣ эта сумма и на купола и на кресты и на все хватила... Побывалъ я тутъ какъ-то у отца Варнавы, сталъ разсказывать о церкви, а онъ мнѣ говоритъ: «О пяти главахъ строить нужно». Я даже спорить не сталъ, сразу согласился. — А точно, — говорю, — батюшка, что о пяти главахъ будетъ лучше, а то одинъ священникъ уже замѣтилъ, что храмъ съ одной главой больше на голубятню похожъ. И вотъ выстроили мы церковь... Я и то теперь говорю, что ее корова на своемъ хвостѣ вывезла...»

Ковылинъ замолчалъ. Онъ вздохнулъ, опустилъ голову, задумался. Глаза его свѣтились радостнымъ блескомъ.

Батюшка, — спросилъ я робко. — Простите мнѣ мою нескромность, но скажите, какъ это вы сдѣлались священникомъ?

А очень просто, — сказалъ Ковылинъ, поднявъ голову. — Построилъ я церковь, желаніе свое исполнилъ, но чувствовалъ все время, какъ будто чего-то не додѣлалъ. Жаль мнѣ было, достигнувъ шестидесятилѣтняго возраста, не подѣлиться ни съ кѣмъ своимъ личнымъ накопленнымъ опытомъ. И задумалъ я устроить при церкви общину. Пріѣзжалъ ко мнѣ одинъ знакомый архіерей и одобрилъ мою мысль... Подумалъ я подумалъ, посовѣтовался со старцемъ, получилъ отъ него благословеніе, пошелъ къ епископу и упалъ ему въ ноги: «Примите, — говорю, — ваше преосвященство, все, чѣмъ владѣю, въ лоно церкви». Потомъ посвятился и устроилъ общину, которую назвалъ «Трудъ и вѣра». Не даромъ пришли мнѣ, знаете, на умъ эти два слова: трудъ и вѣра должны итти всегда вмѣстѣ...

Священникъ на минуту чадумался.

Народу, видите ли, какъ и прежде, мнѣ хочется пользу принести. Я думаю, что тѣ, кто жалуется на правительство, поступаютъ неправильно: не правительство, а мы виноваты... Оно одно сдѣлать ничего не можетъ... Намъ надо помогать, трудиться, работать. А мы что́ дѣлаемъ? Ничего, бездѣльничаемъ...

Ковылинъ опять остановился.

По моему мнѣнію, — продолжалъ онъ: — дворянство пало и больше не поднимется... Вотъ одинъ епископъ пишетъ, и я съ нимъ согласенъ, что теперь крупными землевладѣльцами «остались одни монастыри».

А это жаль, что дворянство пало, — замѣтилъ я.

Жаль, конечно, жаль, — отвѣтилъ Ковылинъ. — Вѣдь нашъ братъ купецъ все думаетъ о наживѣ. Вотъ, бывало, дядя мой жалуется, что не получаетъ больше въ торговлѣ прежнихъ процентовъ, раньше-де было лучше. «Ну, а скажите, — спрашиваю, — дядюшка, во сколько разъ, несмотря на нынѣшнія обстоятельства, вы увеличили капиталъ? Было у васъ семьдесятъ тысячъ. Не три ли раза семьдесятъ у васъ теперь?» — «Такъ-то такъ, — отвѣчаетъ онъ: — а все же...» Я вамъ разскажу по этому поводу анекдотъ. Въ старое время мнѣ отецъ его разсказывалъ, потомъ повздорили какъ-то съ управляющимъ, и онъ мнѣ тотъ же анекдотъ повторилъ. Хорошій анекдотъ... Вы его можете въ Петербургѣ, въ обществѣ, разсказывать...

«Жилъ подъ благоденственнымъ небомъ Италіи знатный русскій баринъ. Имѣлъ онъ въ одной изъ нашихъ губерній большое помѣстье, изъ котораго получалъ отъ управляющаго по пятнадцати тысячъ ежегодно. Жилъ этакъ нашъ баринъ припѣваючи, какъ вдругъ получаетъ доносъ на управляющаго, что онъ, молъ, такой-сякой, воръ, грабитель, мошенникъ и прочее. Не обратилъ на это вниманія вельможа, но доносчики дѣлали свое дѣло равномѣрно и обдуманно. Наконецъ пишутъ они, что негодяй-управляющій завелъ въ губернскомъ городѣ большой каменный домъ. Смутило это нашего барина: видятъ — дѣло плохо. Рѣшилъ ѣхать въ Россію убѣдиться во всемъ лично. Въ тѣ времена желѣзныхъ дорогъ не существовало. Это теперь, въ одинъ мигъ, съ верху до низу Россію перерѣзать можно, а тогда путешествіе было долгое... По дорогѣ встрѣчались ему разоренныя имѣнія... Сталъ тутъ досадовать на себя помѣщикъ, что за все время ни разу не удосужился заглянуть въ свою вотчину, думалъ онъ, что и у него такъ же плохо... Вотъ въѣзжаетъ онъ въ чью-то усадьбу, смотритъ — скотъ упитанный, веселый, на лугахъ жеребята, лошади, коровы весело прыгаютъ, постройки всѣ крашены — словомъ, порядокъ повсюду образцовый. Помѣщикъ удивляется, спрашиваетъ, чье это имѣніе. Ему говорятъ, что оно принадлежитъ такому-то, и называютъ его имя. Баринъ просіялъ, обрадовался, но управляющему рѣшился все-таки пригрозить. Зоветъ онъ его къ себѣ въ покои и начинаетъ бранить. «Я тебя велю, — кричитъ, — нагого привязать къ дереву, на съѣденіе комарамъ отдамь!..» Доносчики только этого и ждали. Какъ только управляющій вышелъ отъ барина, они его схватили, раздѣли и привязали къ дереву. А хозяинъ ходитъ по комнатамъ и мучится: жалко ему стараго слугу. Наконецъ подходитъ къ двери, зоветъ: «Эй, Андрюшка... Андрюшка! Сбѣгай-ка въ лѣсъ да помаши надъ управляющимъ вѣточкой, чтобы комары не очень приставали». Побѣжалъ Андрюшка въ лѣсъ, но наказанный заупрямился. «Что́ ты дѣлаешь, дурень? — закричалъ онъ. — Ужель не видишь, что комары теперь сыты. Смахнешь этихъ — насядутъ новые и будутъ кусать еще злѣе. Баринъ сегодня меня гонитъ, а на завтра опять посадитъ управлять вами...»

Это старинный, хорошій анекдотъ, — закончилъ Ковылинъ и улыбнулся. — Такъ вотъ и въ государствѣ, по-моему, то же самое. Вельможи, владѣющія большими помѣстьями, привыкли къ богатству и не давятъ народа. А вотъ какъ пойдетъ нашъ братъ купецъ да разная голь — стонать русскій народъ будетъ...

Въ то время какъ Ковылинъ договаривалъ послѣднія слова, рядомъ въ комнатѣ раздалось довольно стройное пѣніе женскихъ голосовъ.

Вы ужъ простите нашихъ дѣвушекъ, — сказалъ старикъ: — что онѣ безъ вашего позволенія запѣли. Впрочемъ, не хотите ли ихъ послушать?

Я съ удовольствіемъ согласился и вмѣстѣ съ Ковылинымъ прошелъ въ сосѣднюю комнату. Тамь вокругъ стола, на которомъ лежала открытая книга, тѣснилось нѣсколько молодыхъ дѣвушекъ въ бѣлыхъ косынкахъ и сѣрыхъ передникахъ. Когда мы вошли, онѣ застѣнчиво замолчали, но я попросилъ ихъ продолжать. Красивая, заунывная мелодія наполнила комнату. «Какая разница съ обычными гнусавыми псаломщиками въ деревенскихъ церквахъ! — подумалось мнѣ. — И здѣсь, очевидно, удивительный старикъ чего-то добивался и что-то сдѣлалъ». Ковылинъ молча сидѣлъ на одной изъ кроватей и слѣдилъ за поющими. Когда онѣ кончали, онъ взялъ послѣднюю ноту густымъ басомъ, потомъ всталъ и, указывая на дѣвушекъ, прибавилъ:

Вотъ эти рожи все здѣшнія, деревенскія... А поемъ мы духовные канты... какъ умѣемъ. Вы ужъ простите, если плохо.

Рядомъ въ комнатѣ пробило девять часовъ. Я положительно не замѣтилъ, какъ пролетѣло время. Несмотря на просьбы Ковылина остаться ночевать, я сердечно отблагодарилъ его, но все же велѣлъ подавать сани.

«Замѣчательный человѣкъ... замѣчательный... совсѣмъ необыкновенный, — думалъ я, выѣзжая изъ общины. — Рѣдко такихъ встрѣтишь... Живетъ себѣ, какъ Лаврецкій — на днѣ рѣки, никому неизвѣстный, всѣми забытый, и борется одинъ на одниъ съ какою-то темною силою...»

Что́ это тамъ налѣво? — спросилъ я у Арсенія, замѣтивъ мерцающій въ отдаленіи огонекъ.

Хуторъ, — отвѣчалъ онъ. — Тамъ живетъ пріемный сынъ Алексѣя Павловича.

Какой-такой пріемный сынъ?

А такъ — былъ бездомный мальчишка. Они его взяли къ себѣ, воспитали, женили, потомъ землю подарили и домъ выстроили.

«Еще новость, — подумалъ я. — А Ковылинъ-то мнѣ объ этомъ ни полслова».

Мы въѣхали въ высокій густой лѣсъ. Большія ели тѣснились вдоль дороги, протягивая надъ нами длинныя вѣтки, подобныя лапамъ зловѣщихъ чудовищъ. Онѣ нагнулись подъ тяжестью замерзшаго снѣга, который изрѣдка падалъ хлоньями на санную полсть. Небо потемнѣло, а внизу бѣлѣло необозримое ровное пространство.

Погоди, погоди! — кричали егеря изъ заднихъ саней. — Не сюда ѣхать. Бери вправо!

Да какъ же намъ таперича повернуть? — отвѣчалъ Арсеній. — Вѣдь тутъ канава?

— «Да вали... чего тамъ?.. Нѣту тутъ канавы».

Мы благополучно повернули и выѣхали на дорогу.

— «А вотъ, баринъ, вы намеднись спрашивали», — сказалъ словоохотливый Арсеній, — «какіе тутъ помѣщики есть. Нонеча, почитай, никого нѣтъ, всѣ въ Питеръ укатили. А раньше тута жили... Въ Никольскомъ Татьяна Борисовна да генералъ покойный, а въ Стрекаловѣ Миколай Борисовичъ. Они вамъ, должно быть, дядюшкой доводились?»

Да, только внучатымъ дядей. А ты ихъ помнишь?

— «Какъ не помнить? Они мнѣ крестнымъ были... Мой папаша у нихъ служилъ по всѣмъ должностямъ по дому, за кучера и за лѣсника. Добрый былъ баринъ — крестьяне любили. Бывало, нужно мужику срубъ ставить, вотъ онъ, стало быть, къ нимъ и идетъ. «Такъ молъ, и такъ, Миколай Борисовичъ, нужно мнѣ строиться, а лѣсу нѣтъ. Нельзя ли у васъ купить?» — «Ахъ ты, мошенникъ», — отвѣчаютъ они, — «кто тебѣ станетъ лѣсъ продавать? Тебѣ триста деревъ продай, а ты сто лишнихъ увезешь. Бери такъ, сколько тебѣ надобно». Или, бывало, приведетъ отецъ мужика: поймалъ въ порубкѣ. Выйдутъ, это, Миколай Борисовичъ и начнутъ его ругать: «Я тебя, мошенника, въ острогъ за это посажу. Ты это что вздумалъ? Отучу васъ отъ кражи, мерзавцевъ: вотъ пріѣдетъ исправникъ, протоколъ составитъ». А мужикъ имъ въ ноги. Они его ушлютъ и ничего за это не сдѣлаютъ. Любили крестьяне...».

Арсеній замолчалъ и чиркнулъ спичкой. Красное пламя на мгновеніе освѣтило его лицо и руку. Потомъ до меня донесся сдобный запахъ махорки, и все вновь погрузилось во мракъ.

— «Миколай Борисовичъ все больше дома сидѣли», — продолжалъ Арсеній. — «Пузо-то у нихъ было большое, имъ и ѣздить-то почитай, вредно было...».

А къ намъ ѣздили гости?

— «Нѣтъ, они гостей не любили. Если кто заѣдетъ, говорятъ: пойди, скажи, что меня дома нѣтъ. А лошадей уважали... У нихъ любимая лошадка была: какъ утромъ встанутъ, — сейчасъ возьмутъ кусокъ хлѣба и идутъ къ ней въ стойло... Больно жалѣли своихъ лошадей — рѣдко ѣздили. Если надо на станцію, а въ то время идетъ дождь, али дорога плохая, то нипочемъ на своихъ лошадяхъ не поѣдутъ, возьмутъ деревенскихъ... Они и къ Татьянѣ Борисовнѣ, къ сестрицѣ ихней, не болѣ, какъ раза четыре въ годъ ѣздили, а жили въ ладахъ».

Ну, это ты врешь.

— «Ей Богу, правда, чаще не ѣздили. Спросите, кого хотите».

Да что же они дѣлали?

— «А ничего!.. Жили!.. Лошадь кормили да по саду ходили, — вотъ имъ и дѣло. Они часто на скамеечкѣ сидѣли у рѣки, гдѣ, помните, лѣтось, вы на охотѣ изъ лодки выходили. Вотъ сидятъ себѣ тамъ и на рѣку любуются, или сходятъ на мостъ къ мельницѣ въ омутъ посмотрѣть — смотришь, день и проходитъ...» Онъ помолчалъ немного. «А по вечеркамъ, бывало, дѣлать имъ нечего, позовутъ ключницу Варварушку да надъ нею потѣшаются. Распишутъ сами трехрублевую бумажку и ей, вродѣ какъ въ награду, и выдадутъ. Та благодаритъ, а они смѣются: «Дура ты», говорятъ, «дура! Вѣдь, бумажка-то фальшивая. Самъ писалъ».

Въ это время мы подъѣхали къ казенному болоту. Налѣво стоялъ насупившись темный лѣсъ, а направо, за поляной, чернѣла полоса коряваго сосняка. Я велѣлъ Арсенію остановиться. Егеря подъѣхали сзади вплотную, такъ, что ихъ лошадь просунула свою голову къ намъ въ сани.

Алексѣй! Покажи-ка, какъ подвываютъ волковъ! — крикнулъ я.

— «Это можно!» — отвѣчалъ егерь.

Онъ завылъ такъ, что даже страшно стало. Дико раздавался его голосъ среди пустошей казеннаго болота.

А можетъ быть волки откликнуться? — спросилъ я.

— «Кабы они здѣсь были, то безпремѣнно бы откликнулись!» — отвѣчалъ егерь. «Ихъ нонеча что-то не видно. Вотъ лѣтось, помню, пришлось мнѣ разъ стоять на мыску лѣса, гдѣ привада лежитъ. Дѣло было зимой. Выводокъ весь разбили днемъ, а ночью начали волки выть: одинъ въ болотѣ, другой вонъ тамъ (онъ указалъ рукою на лѣсъ), а третій еще гдѣ-то... Подзываютъ другъ дружку, стало быть... Жутко! И голоса-то у нихъ, какъ у людей, разные: кто воетъ теноромъ, а кто басомъ. Иной, можно сказать, прямо, вродѣ какъ регентъ воетъ...»

Мы тронулись дальше.

Это долгое путешествіе въ саняхъ, ночь, тишина, одиночество, впечатлѣнія, произведенныя Ковылинымъ и разсказами Арсенія, подвываніе волковъ и вся окружающая оботановка расположили меня къ мечтательности. Невольно вспомнились разсказы отца о его собственномъ дѣтствѣ и о житьѣ-бытьѣ умершихъ дѣдушекъ и бабушекъ.

Я невольно перенесся мыслью въ далекое прошлое и почувствовалъ, что дѣлаюсь незамѣтнымъ свидѣтелемъ медленной помѣщичьей жизни въ Никольскомъ.

Вотъ у окна въ спальной, въ лиловомъ капотѣ и кружевномъ чепчикѣ, сидитъ сама Татьяна Борисовна. Въ домѣ, кромѣ нея и старой ключницы Надежды, нѣтъ никого... Всѣми забытая, совсѣмъ одинокая, коротаетъ она здѣсь свою тихую незамужнюю жизнь...

А вотъ за этой плыветъ и другая картина: въ сосѣднемъ медвѣжьемъ углу, въ Стрекаловѣ, за круглымъ столомъ, на которомъ шипитъ самоваръ, сидитъ Николай Борисовичъ и рисуетъ трехрублевыя бумажки для Варварушки. Она стоитъ передъ нимь, дѣлаетъ видъ, что не понимаетъ, что бумажки ненастоящія, и кланяется и благодаритъ за подарокъ.


Чудна ты, Россія! На твоемъ необъятномъ пространствѣ, въ разныхъ медвѣжьихъ углахъ, живутъ, жили и будутъ жить люди. Исчезли Николаи Борисовичи, Татьяны Борисовны, появились на смѣну Ковылины, которые сравниваютъ предшественниковъ съ насытившимися комарами. И эти пройдутъ, и этимъ дадутъ какое-нибудь подходящее прозвище... А дальше что́ будетъ?..

Домниха. 22-го февраля 1914 года.

Источникъ: «Ковылинъ». Посмертный разсказъ князя Олега Константиновича. // Нива. № 40. — 3 октября 1915 г. — Пг.: Изданіе Т-ва А. Ф. Марксъ, 1915. — С. 735-743.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0