Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - пятница, 28 апрѣля 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 20.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

Р

А. М. Ремизовъ († 1957 г.)

А. М. РемизовРемизовъ Алексѣй Михайловичъ (1877 — 1957), русскій писатель, посвятившій свою творческую жизнь поиску особаго стиля, оріентированнаго на русскую литературу и устное слово Святой Руси. Родился 24 іюня (7 іюля) 1877 г. въ Москвѣ въ купеческой семьѣ. Получилъ хорошее домашнее образованіе. Учился въ коммерческомъ училищѣ, послѣ окончанія котораго поступилъ на физико-математическій факультетъ Московскаго университета. Въ 1896 былъ арестованъ за участіе въ студенческихъ безпорядкахъ, провелъ шесть лѣтъ въ тюрьмахъ и ссылкѣ въ Пензѣ и Вологдѣ. Послѣ ссылки навсегда отошелъ отъ революціонной дѣятельности и цѣликомъ посвятилъ себя литературѣ. Первая оригинальная книга Ремизова — «Лимонарь, сирѣчь: Лугъ духовный» (1907) — пересказъ легендъ и церковныхъ преданій. Слѣдующія произведенія тоже были написаны въ этомъ ключѣ («Посолонь», 1907; «Страница», 1918; «Московскія любимыя легенды. Три серпа», 1929). Періодически обращается къ драматургіи — «О Іудѣ, принцѣ Искаріотскомъ» (1908); «Бѣсовское дѣйство» (1919); «Царь Максимиліанъ» (1920). Октябрьскій переворотъ 1917 г. Ремизовъ встрѣтилъ враждебно. Въ произведеніяхъ этого періода звучитъ боль за Святую Русь («Слово о погибели земли Русской», 1918). Эмигрировалъ въ 1921 г. Жилъ сначала въ Берлинѣ. Въ 1923 г. переѣхалъ въ Парижъ, гдѣ написалъ такія автобіографическія книги, какъ «Взвихренная Русь» (1927), «По карнизамъ» (1929), «Подстриженными глазами» (1951) и др. Умеръ 13 (26) ноября 1957 г. въ Парижѣ. Похороненъ на русскомъ кладбищѣ Сентъ-Женевьевъ-де-Буа.

Сочиненія

А. М. Ремизовъ († 1957 г.)
Разсказы.

Судъ Божій.

1.

Всякій разъ, когда въ монастырѣ подымался трудный вопросъ или требовалось уладить какое-нибудь запутанное дѣло, на совѣтъ къ настоятелю призывался о. Иларіонъ. И не безъ проку: старецъ, обсудивъ вопросъ, удалялся въ церковь и, промолившись ночь, выносилъ на утро рѣшеніе, и было оно мудро и всегда на великую пользу. Живи, не бойся!

Случилось однажды, кіевскій владыко, гостя́ въ Москвѣ, посѣтилъ монастырь и, проживъ въ немъ нѣкоторое время, уѣхалъ, тронутый и довольный строгимъ уставомъ и образцовымъ порядкомъ. Въ благодарность за такое вниманіе рѣшено было послать владыкѣ подарокъ. А такъ какъ слылъ онъ за большого молебника, то изо всѣхъ монастырскихъ сокровищъ выбрана была чудотворная и издавна чтимая икона Божіей Матери, именуемая Скорбной.

Составляя часть сложной иконы Деисиса, разсказываютъ, что во время пожара, случившагося однажды въ монастырѣ, когда другія двѣ части, изображавшія Іисуса и Предтечу, погорѣли до-тла, она одна уцѣлѣла въ огнѣ нетронутой; на ней представлена была Божія Матерь, какъ стояла Она у Распятія. Икона была древняя, ликъ теменъ, но изъ теми явственно видѣлись и скорбь и мука душевная — вся горечь и вмѣстѣ глубокое покорство святого сердца, черезъ которое судимо было, чтобы прошелъ мечъ. Украшенная богатой ризой и цвѣтными камнями, она по размѣрамъ небольшая — подъ силу одному унесть.

Отвезти эту драгоцѣнную святыню въ Кіевъ поручено было о. Иларіону.

2.

Съ перваго шага пошли неудачи. Купэ второго класса, въ которомъ помѣстился о. Иларіонъ, заняли еще три пассажира. И это было бы куда ни шло. Вскорѣ же оказалось, что всѣ они хоть и очень пріятные и услужливые спутники, но курильщики самые отчаянные. И это было совсѣмъ некстати: ѣхать до Кіева приходилось цѣлыя сутки, а отъ табачнаго дыма у о. Иларіона кружилась голова и болѣло сердце. Что было дѣлать? Просить не курить — совѣстно, перейти въ другой вагонъ — мѣста нѣтъ. И вотъ, чтобы какъ-нибудь уберечься и въ то же время не стѣснять своихъ сосѣдей, о. Иларіонъ, выждавъ контроль, вышелъ на площадку и рѣшилъ оставаться такъ весь путь до Кіева.

Погода выдалась теплая и продувавшій вѣтерокъ не мѣшалъ: легко обвѣвая лицо, подымалъ онъ вскрылія клобука и, играя въ нихъ, шелестѣлъ ими, какъ крыльями.

А любо и хорошо! — весеннія поля, лѣсъ и рѣка шли чередомъ: дружная широко полегла зель и туда и сюда и благодатная укрывала душистымъ ковромъ необъятный край земли до самой сини неба и словно все кликала кликомъ рѣющей пѣсни своего жаворонка, а лѣсъ, зеленѣя молодой клейкой листвой, что-то все говорилъ шумя, а пробѣгавшія рѣки и рѣчки, вырастая подъ половодьемъ, полноводныя, гудѣли, куда колоколъ.

И оттого ли, что столько лѣтъ проведено было однообразно и на одномъ мѣстѣ въ стѣнахъ городского монастыря среди свѣчей, лампадокъ и ладана, или еще отъ чего, что доносилось вѣтромъ и касалось глазъ съ этой шири и дали, почувствовалъ о. Иларіонъ, какъ стало ему весело и странно какъ-то.

Пускай одежда на немъ темная и голова его — сѣдая и душа, принявшая многое множество и самыхъ отчаянныхъ и самыхъ горькихъ признаній, отягчена и утомлена чужими грѣхами и тайнами, а тамъ — все молодо, а тамъ — все свято и полно невѣдѣнія, онъ нисколько не представляется чужимъ, ни одинокимъ и видъ его не рѣжетъ глазъ.

Была ли это молитва — и старецъ молился безъ словъ и мысли единымъ духомъ, какъ преподобный Коряжемскій Логгинъ молился среди печальныхъ кедровъ вмѣстѣ съ бѣлой ночью и колокольнымъ звономъ, плывшимъ по рѣкѣ изъ Соли Вычегодской; или проходили въ немъ воспоминанія, но какія? — не тѣхъ же дней, которые съ болью прожиты и лишь теперь благословены? — нѣтъ, не этихъ дней; и что за голосъ онъ слышитъ и куда зоветъ этотъ голосъ?... или видѣлъ онъ руку, показывающую ему дорогу, но не назадъ, а куда-то въ эту ширь и даль: тамъ ложе — земля, а покровъ — небо.

Онъ стоялъ и, не отрываясь, глядѣлъ вокругъ. И если бы захотѣлъ въ тѣ минуты собрать свои мысли, онѣ не сказались бы. И было такъ весело и странно какъ-то. Слезы сами собой подступали и крупныя катились изъ засвѣтившихся, словно у ребенка, веселыхъ и кроткихъ глазъ. И время неслышно шло.

«А не искушеніе ли это?» — шевельнулась чуть внятная мысль, и тотчасъ онъ перевелъ глаза и, вздрогнувъ, потупился: какой-то господинъ, стоя у двери, выходящей на площадку противоположнаго вагона — перваго класса упорно смотрѣлъ на него.

Искушеніе, — сказалъ самъ себѣ о. Иларіонъ и, подтвердивъ словомъ свою предательскую мысль, всполошилъ мысли: онѣ полѣзли въ голову всякія и подонки ихъ.

Чувствуя на себѣ неспускаемый взглядъ, онъ схватился за четки и съ какимъ-то остервенѣніемъ принялся читать положенную молитву и, читая ее, затверженную, потерявшую всякій смыслъ — пустую, сталъ убѣждаться, что все только что бывшее съ нимъ нечисто.

«Дьяволъ, — распалялся монахъ, — Сатана, радующійся, когда удается, какъ сейчасъ, обойти человѣка: заставить размякнуть и разнюниться, — все его рукъ дѣло. Скверную шутку сыгралъ, нечего сказать! Замутилъ память... Да развѣ онъ, столько лѣтъ проведшій въ монастырѣ и столь много потрудившійся для своего и чужого спасенія, могъ самъ собой забыть примѣръ старца, имя котораго принялъ и житію котораго слѣдовалъ? А какъ поступилъ троекуровскій старецъ, попавъ однажды въ такое же положеніе? Выведенный по веснѣ въ садикъ, онъ сказалъ: «Хорошо, очень хорошо, пожалуй захочешь и еще!» и велѣлъ вести себя обратно въ келью...»

И, подводя итогъ пережитому, о. Иларіонъ укорялъ и превозносилъ себя. Онъ допытывалъ: какой это иной путь указанъ ему? и развѣ мыслимо оставить ему монастырь? — онъ его устроилъ, одинъ онъ — вотъ этими руками, и безъ него пропадетъ монастырь; а всѣ эти люди? — вѣдь только изъ-за него они идутъ, отъ него ищутъ себѣ утѣшенія, — что безъ него будутъ дѣлать? куда дѣнутся? — очумѣютъ въ своей темной и жалкой жизни какъ псы, подохнутъ безъ покаянія. А! онъ догадался, онъ знаетъ этотъ путь, знаетъ, куда ведетъ эта дорожка, — въ міръ звалъ его Сатана, красотой, полями соблазнялъ его. Нѣтъ, ужъ, ошибся, не будетъ этого, какъ не можетъ быть снѣгъ черенъ, соль прѣсна! Онъ оставилъ міръ, чтобы спасти его. Это единственное, чѣмъ жилъ, живетъ и будетъ жить. И знаетъ, какъ спасти его, и кто виновникъ страданія. Еще въ молодости, какъ извѣдывалъ и пробовалъ жизнь, ходя среди людей послѣднимъ блудникомъ, воромъ и пьяницей, еще въ тѣ годы, когда, чувствуя силы, искалъ себѣ дѣла, эта мысль о спасеніи — а онъ давно это понялъ, — не покидала его: онъ ею только и мучился.

Господи, помилуй мя! — произнесъ о. Иларіонъ глухо и съ какой-то обидой, что вотъ Господь попустилъ искушать его; и, поднявъ глаза, онъ снова встрѣтился съ упорно направленнымъ на него взглядомъ: наблюдавшій за нимъ господинъ, выйдя на площадку, стоялъ теперь прямо противъ него.

Коробило отъ этого взгляда.

О. Иларіонъ, бросивъ молитву, сталъ оправляться: поправилъ клобукъ, поправилъ наперсный крестъ, поправилъ рясу. Но одежда все какъ-то лѣзетъ на немъ и стоять становится трудно: воды бы попить! и въ ушахъ звонъ: назойливо стучатъ колеса и гдѣ-то непріятно лязгаютъ цѣпи, — какое-то утомленіе клонитъ его, и ему хочется опуститься тутъ же на площадкѣ, вытянуть ноги и заснуть.

Онъ долго боролся, брался за четки, таращилъ глаза, переминался, но силы оставили его, и, не замѣтивъ, стоя, онъ заснулъ. И хотя спалъ онъ всего какихъ-нибудь нѣсколько секундъ, тягучій и безобразный сонъ довершилъ весь его страхъ и безпокойство.

Представилось ему, будто онъ въ монастырѣ, сидитъ въ трапезной за столомъ и ѣстъ котлеты. Передъ нимъ стоитъ его ученикъ, любимый братъ, умершій нѣсколько лѣтъ назадъ еще юнымъ, и служитъ ему. И вотъ ѣстъ онъ эти котлеты и по мѣрѣ того, какъ входитъ во вкусъ, начинаетъ соображать, что онѣ не говяжьи, а сдѣланы изъ мяса, вырѣзаннаго изъ ногъ этого брата, и ясно видитъ тѣ мѣста, откуда вырѣзано...

Очнувшись, о. Иларіонъ вошелъ въ вагонъ.

Несмотря на раскрытое окно, купэ дымилось, а спутники, примостившись, рѣзались въ карты. Тутъ же стояло угощеніе. Замѣтно было, что они не безъ усердія прикладывались къ рюмкамъ. И было очень весело. Наперерывъ другъ передъ другомъ бросились они потчевать о. Иларіона, но онъ, отъ всего отказавшись, попросилъ себѣ воды. Воду скоро ему доставили. Не выпивъ и нѣсколькихъ глотковъ, онъ почувствовалъ утоленіе. Присѣлъ къ нимь и, насколько позволяли силы остаться, оставался въ купэ. Беззаботность ли и веселье компаніи, перемѣна ли мѣста, но что-то отрезвило его, и онъ снова вышелъ на площадку.

Былъ уже вечеръ. Сѣло солнце. Попадавшіяся поля, лѣсъ и рѣки ложились по сторонамъ затуманенныя и затихнувшія, и лишь вечернія птицы робко начинали свои позднія пѣсни. А Вечерница — первая звѣзда, восходя по небу, зажигала свѣтъ свой.

Тихій свѣтъ тихо входилъ въ его душу и наполнялъ ее смиреніемъ и покорностью. Ожесточенности не было, а съ нею улеглась гордыня. Онъ уже не думалъ о своихъ заслугахъ и трудахъ, ни о томъ, какъ спасаетъ себя и другихъ, не поминалъ дьявола, который будто бы только и ищетъ, чтобы смущать его, не ропталъ. Это былъ простой монахъ, къ которому тянуло и котораго любилъ народъ.

Между тѣмъ все тотъ же господинъ, слѣдившій за нимъ, перешелъ на его площадку и сталъ съ нимъ рядомъ.

И опять страхъ еще пуще овладѣлъ о. Иларіономъ, но онъ не пошевельнулся и продолжалъ стоять смиренно и покорно, готовый все вынести, что́ бы ни случилось. А что могло случиться, ясно не представлялось, онъ чувствовалъ только недоброе что-то въ сосѣдѣ и въ томъ, что тотъ неотступно преслѣдуетъ его. Такъ стояли они плечо въ плечо.

Погаснулъ вечеръ. Темная протянулась ночь. Безвѣтріе и тишина: слышны были лишь стуки сердца.

Батюшка, — сказалъ незнакомецъ.

О. Иларіонъ повернулся къ нему и, смиренно наклонивъ голову, далъ понять, что готовъ на все отвѣтить, что́ бы ни спросили его.

Вотъ я все смотрю на васъ, — продолжалъ незнакомецъ, — и никакъ понять не могу, скажите, пожалуйста, почему это вы стоите тутъ: и днемъ стояли, и вечеромъ, и сейчасъ?

Въ нашемъ вагонѣ курятъ, а я не могу выносить дыма: у меня голова разбаливается и сердце. Такъ вотъ я и вышелъ сюда.

А вы далеко ѣдете? — полюбопытствовалъ незнакомецъ.

Въ Кіевъ, по порученію настоятеля, — сказалъ о. Иларіонъ.

Такъ знаете, батюшка, переходите ко мнѣ: у меня свободно, я отдѣльное купэ занимаю и во всемъ вагонѣ, кромѣ меня, никого нѣтъ — вагонъ пустой, мы бы вмѣстѣ и размѣстились, а то одному очень скучно.

Голосъ незнакомца пресѣкался, какая-то затаенная мысль, которую онъ ужъ не могъ удержать въ себѣ, а съ ней и тревога прозвучали въ его словахъ, — и это не внушало довѣрія. И видъ его: это былъ молодой человѣкъ самый обыкновенный, какихъ часто встрѣчаешь, безъ всякихъ примѣтинъ, — все было на своемъ мѣстѣ, правильно и даже красиво, но почему-то тоже не внушало довѣрія.

О. Иларіонъ хотѣлъ отказаться, но, не сдѣлавъ даже попытки, какъ-то помимо воли далъ согласіе. Сказавъ, что хочетъ взять вещи, онъ пошелъ въ свой вагонъ.

Страхъ не отпускалъ его, что-то предостерегало не возвращаться. И это теперь сдѣлать было легко: въ купэ всѣ спали и онъ, въ свою очередь, тоже могъ бы лечь и хорошо выспаться, — курить не будутъ.

Присѣлъ было на диванъ, сталъ успокаиваться, но, не прошло и минуты, поднялся: совѣсть заговорила въ немъ, она укоряла его въ малодушіи и повелѣвала немедля идти и не бояться, потому что онъ — монахъ, а монахъ ничего не долженъ бояться.

Забравъ съ собой чемоданъ, гдѣ хранилась икона, о. Иларіонъ тотчасъ же вышелъ.

Молодой человѣкъ, поджидавшій его на площадкѣ, помогъ ему перейти въ вагонъ, потомъ, введя въ свое купэ, затворилъ за собой дверь. И снова одни глазъ-на-глазъ они остались въ пустомъ вагонѣ, сидя другъ противъ друга.

Впрочемъ, молодой человѣкъ не заставилъ себя ждать.

Я такъ измучился, — заговорилъ онъ, волнуясь, — просто нигдѣ себѣ мѣста не найду, пробовалъ читать, — не читается, и спать не могу, вышелъ на площадку — одному тутъ жутко, а вижу, вы стои́те, и сталъ я наблюдать за вами и чѣмъ больше вглядывался въ васъ, тѣмъ больше вы мнѣ нравились, и рѣшилъ я: спрошу-ка у васъ — и ка́къ вы скажете, та́къ я и сдѣлаю.

Говорите, — тихо произнесъ о. Иларіонъ, — что въ моихъ силахъ, помогу вамъ, — и привычно готовъ былъ выслушать и принять все, что только можетъ открыть человѣкъ отъ перваго преступленія до послѣдняго злодѣйства.

Я единственный сынъ, — началъ спутникъ, — родители мои очень богатые купцы въ Кіевѣ. Когда я былъ еще мальчикомъ гимназистомъ, они выбрали мнѣ невѣсту и сказали мнѣ, что, когда я кончу университетъ, женюсь на ней. Она — моя сверстница и мы часто вмѣстѣ проводили время: сначала, какъ дѣти, играли, потомъ стали вмѣстѣ читать и мечтать. Отношенія у насъ были самыя лучшія: я къ ней какъ къ сестрѣ относился, она ко мнѣ — какъ къ брату. Кончивъ гимназію, я поѣхалъ въ Москву въ университетъ. Первое время между нами завязалась горячая переписка: я скучалъ одинъ. Но потомъ, вотъ ужъ два года, какъ я встрѣтилъ одну дѣвушку, полюбилъ ее, и мы сошлись; родился у насъ ребенокъ. Въ Кіевъ родителямъ, не желая огорчать ихъ, я ни слова не написалъ, такъ какъ для нихъ это было бы настоящимъ горемъ; а ее я какъ-то упустилъ изъ виду и даже сталъ забывать, что у меня есть нареченная мнѣ невѣста и что я только на ней и могу жениться. За все это время, отговариваясь разными дѣлами, я ни разу не былъ въ Кіевѣ. Наконецъ, я кончилъ университетъ, жили мы хорошо, я начиналъ подумывать, какъ намъ устроиться, и вдругъ получаю отъ отца телеграмму, въ которой онъ требуетъ, чтобы я немедленно пріѣзжалъ въ Кіевъ, и что день моей свадьбы назначенъ. Сперва я не хотѣлъ ѣхать, мнѣ казалось невозможнымъ и дикимъ такое требованіе, но потомъ что-то заколебалось во мнѣ, сталъ я думать и въ концѣ-концовъ, даже не сказавши дома настоящей причины, взялъ и уѣхалъ. А какъ сѣлъ въ вагонъ, такъ опять все сызнова и пошло: и ни въ чемъ ужъ теперь разобраться не могу, все у меня перепуталось. Вотъ я и рѣшилъ спросить у васъ, и какъ скажете, такъ я и сдѣлаю: ѣхать ли мнѣ въ Кіевъ или въ Москву обратно?

Какіе пустяки! — сказалъ о. Иларіонъ, — прямое дѣло ѣхать вамъ въ Москву.

Въ Москву? — и спутникъ при этихъ словахъ такъ подпрыгнулъ отъ радости, что чуть въ окно не выскочилъ.

Конечно, въ Москву: разъ вы полюбили, то надо и быть вамъ съ тѣми, кого вы любите.

Сказавъ это, о. Иларіонъ почувствовалъ, какъ что-то тяжелое отлегло отъ сердца. Откинувшись на диванъ поудобнѣе, совершенно спокойный, онъ просто руками разводилъ, вспоминая пережитое за день и всего какой-нибудь часъ назадъ: откуда у него страхъ явился передъ этимъ несуразнымъ человѣкомъ, который самъ себя опуталъ кругомъ, и исторія котораго, впрочемъ, какъ и большинство исторій, выѣденнаго яйца не сто́итъ?

А несуразный человѣкъ тѣмъ временемъ думалъ: какъ же это онъ такъ поступилъ необдуманно и, Богъ знаетъ, изъ-за чего, — изъ-за какихъ-то капризовъ родителей поѣхалъ въ Кіевъ, чтобы связать свою жизнь съ нелюбимымъ человѣкомъ, оставивъ жену и ребенка, которыхъ онъ любитъ; да вѣдь онъ своимъ глупымъ поступкомъ могъ бы всю жизнь себѣ искалѣчить и не только себѣ, вѣдь онъ даже не сказалъ ей, зачѣмъ ѣдетъ, и узнай она настоящую причину, возможно, не перенесла бы этого...

И, будто очнувшись отъ какого-то глубокаго обморока, въ которомъ все время находился, онъ бросился собирать свои вещи, чтобы на первой же станціи, ни минуты не медля, слѣзть и, пересѣвъ въ другой поѣздъ, ѣхать обратно въ Москву.

Въ ожиданіи счастливой остановки, болтая всякій вздоръ, сколько любопытнаго успѣлъ передать онъ и про своего маленькаго сынишку и о всѣхъ своихъ планахъ и какъ его встрѣтятъ, и какъ они заживутъ спокойно, и какъ онъ когда-нибудь про все разскажетъ, и сколько будетъ смѣха, а какіе зимой вечера у нихъ будутъ! и куда на будущій годъ они поѣдутъ, и какія игрушки онъ купитъ, затѣмъ началъ разсказывать какой-то анекдотъ и на самой соли его, не кончивъ, самъ первый же сталъ смѣяться и смѣялся на весь вагонъ раскатисто и молодо, — словомъ, переродился: не узна́ешь.

Поѣздъ приближался къ станціи, съ которой надо было слѣзать, и оставалось всего какихъ-нибудь двѣ-три минуты, какъ вдругъ страхъ бо́льшій, чѣмъ всѣ бывшіе за этотъ путь, охватилъ о. Иларіона.

Постойте, — сказалъ онъ своему счастливому спутнику, который одной ногой ужъ былъ за дверью, — обождите немного... я только что сказалъ, что надо вамъ ѣхать въ Москву и считаю, что по-моему разумѣнію другого выхода для васъ нѣтъ, но я человѣкъ, и, какъ человѣкъ, могу ошибаться. Призна́юсь, сегодня, какъ мы тамъ стояли, я подумалъ, что вы замышляете что-то недоброе, что вы, можетъ быть, убить хотите меня, а на самомъ дѣлѣ вы оказались простымъ и добрымъ человѣкомъ и зла мнѣ никакого не сдѣлали. Вотъ я и хочу предложить вамъ: сдѣлаемте такъ, какъ дѣлаемъ мы въ монастырѣ. Обыкновенно въ трудныхъ вопросахъ, когда представляются нѣсколько рѣшеній, мы пишемъ ихъ на записки и кладемъ у иконы. Потомъ, помолившись, вынимаемъ одну записку и, ка́къ въ ней говорится, та́къ и поступаемъ. За всю мою жизнь не было случая, чтобы указанное такимъ образомъ рѣшеніе приводило къ чему-нибудь дурному, ибо рѣшеніе это божеское и ошибаться не можетъ. Согласны ли вы поступить такъ?

Согласенъ.

И что́ вынется, то́ и будетъ, — повторилъ о. Иларіонъ.

Разъ вы говорите, батюшка, я согласенъ.

Въ это время подъѣхали къ станціи, и молодой человѣкъ, видимо, загрустилъ, но когда снова тронулся поѣздъ, онъ понемногу вошелъ въ колею и, хотя смѣха не было слышно, видъ у него былъ веселый. Помогая о. Иларіону распаковывать чемоданъ, онъ заранѣе вполнѣ былъ увѣренъ, что божеское рѣшеніе, которое сейчасъ скажется, не можетъ не совпадать ни съ здравымъ смысломъ, ни съ мнѣніемъ старца.

Взяли они икону, поставили на столикъ, написали двѣ записки, свернули ихъ въ трубочки и, положивъ передъ иконой, сами стали на молитву. И молились горячо и долго, не слыша ни звонковъ, ни остановокъ. Не замѣтили, какъ ночь прошла и свѣтать стало.

Только когда поднялось солнце, о. Иларіонъ, положивъ послѣдніе три поклона, вынулъ записку. Молча прочиталъ, молча передалъ ее. И когда оба они узнали судъ свой, онъ сказалъ твердо, но съ упавшимъ сердцемъ:

Такова воля Божья.

Воля Божья, — повторилъ за нимъ сухими губами его убитый, опечаленный спутникъ.

И больше они не проронили ни слова.

Въ вагонѣ было душно и неуютно. И хоть бы окно раскрыть, а тамъ вмѣстѣ съ солнцемъ проснувшаяся и цвѣла, и ворковала лебединая степь, такая широкая — до самаго моря.

Незадолго до Кіева, когда отобрали билеты и о. Иларіонъ поднялся, чтобы идти въ свой вагонъ, молодой человѣкъ остановилъ его, прося исполнить просьбу: придти къ нему на свадьбу.

Это послѣдняя къ вамъ просьба, батюшка, — сказалъ онъ, — непремѣнно приходите, — и при этомъ назвалъ день, часъ и церковь.

Къ счастью оказалось, что этотъ день о. Иларіонъ проведетъ еще въ Кіевѣ, и онъ обѣщалъ. Такъ они и разстались.

Ужъ навстрѣчу съ холмовъ выходили старые храмы, и поѣздъ, перейдя Днѣпръ, приближался къ вокзалу. О. Иларіонъ, простившись со своими спутниками, вышелъ съ вещами на площадку. Среди встрѣчающихъ, которыхъ онъ могъ свободно разглядѣть, ему бросился въ глаза старикъ съ пожилой дамой, а съ ними барышня, направлявшіеся всѣ трое къ вагону перваго класса. И онъ сразу догадался, что это — отецъ, мать и невѣста его несчастнаго спутника. Барышня ему страшно не понравилась...

И снова упало сердце.

Такова воля Божья.

3.

Владыко милостиво принялъ о. Иларіона, а подарку просто не зналъ благодарности. Онъ обѣщалъ, будучи въ Москвѣ, непремѣнно еще разъ побывать въ ихъ монастырѣ и уговаривалъ старца подольше остаться въ Лаврѣ, чтобы, пользуясь его пребываніемъ, получить отъ него нѣкоторые совѣты, въ которыхъ онъ очень нуждался.

Дни проходили незамѣтно.

О. Иларіонъ, ни разу до сей поры не бывавшій въ Кіевѣ, занятъ былъ посѣщеніемъ кіевскихъ святынь и осмотромъ древностей, свободные же часы проводилъ у владыки. Но ни въ пещерахъ, ни за совѣтомъ у владыки въ примиренности и умиленіи своемъ передъ видѣннымъ, завершавшимся звономъ печерскихъ колоколовъ и кіевскими распѣвами, мысль о данномъ обѣщаніи своему дорожному спутнику не покидала его.

Наконецъ подошла эта пятница — день назначенной свадьбы и послѣдній срокъ пребыванія о. Иларіона въ Кіевѣ. Онъ собирался было задержаться и еще нѣкоторое время, но изъ Москвы получены были письма, въ которыхъ его торопили, такъ какъ присутствіе его въ монастырѣ оказывалось необходимымъ для рѣшенія какого-то неотложнаго дѣла.

Свадьба назначена была послѣ вечерни, а поѣздъ отходилъ поздно вечеромъ. Хотя промежутокъ времени былъ довольно большой, о. Иларіонъ, опасаясь пропустить этотъ поѣздъ, задумалъ заранѣе взять билетъ.

Послѣ прощальнаго обѣда у владыки, когда зазвонили къ вечернѣ, онъ отправился на вокзалъ и, пробывъ тамъ въ виду встрѣтившихся препятствій долѣе, чѣмъ слѣдовало бы, заторопился взять извозчика. Вечерни давно кончились, а гдѣ находится церковь, онъ не представлялъ себѣ и потому очень безпокоился. Когда же, наконецъ, пріѣхали и онъ увидѣлъ множество экипажей, стоящихъ по обѣ стороны улицы, онъ еще больше забезпокоился: ясно было, что свадьба уже началась. А когда вошелъ въ церковь, тутъ ужъ отъ досады чуть не заплакалъ: посреди церкви стоялъ гробъ.

Ни минуты не медля, онъ поспѣшилъ назадъ и, насилу отыскавъ своего извозчика, — съ упрекомъ сказалъ ему:

Что же ты меня не туда привезъ, ужъ лучше бы и не брался!

Да вы, батюшка, сказали въ Кирилловскую, я васъ и привезъ въ Кирилловскую.

Навѣрное, тутъ двѣ церкви Кирилловскихъ, — и о. Иларіонъ, не дожидаясь отвѣта, занесъ было ногу въ пролетку, — вези меня скорѣе въ другую.

Въ какую же другую, батюшка, всего только одна и есть, а другой никакой нѣтъ.

Ты, можетъ быть, забылъ? — о. Иларіонъ стоялъ на своемъ.

Такъ спросите кого другого, одно и то же скажутъ, — огрызнулся извозчикъ, — и не такихъ возилъ!

О. Иларіонъ вернулся въ церковь и, еще разъ убѣдившись, что тамъ покойникъ, направился къ церковному ящику: тутъ, думалъ онъ, дадутъ ему самыя точныя справки.

Это Кирилловская церковь? — спросилъ онъ старосту.

Кирилловская.

А еще есть Кирилловская?

Нѣтъ.

А можетъ быть, гдѣ-нибудь на окраинѣ или по другому называется?

Но староста, занятый счетомъ денегъ и, видимо, не желая продолжать праздный разговоръ, только покачалъ головой.

Ничего другого не оставалось, какъ уйти. Но куда? Искать несуществующую церковь по меньшей мѣрѣ странно, да если и допустить, что по какой-либо случайности — мало ли что бываетъ — такая церковь и оказалась бы, то все равно ужъ поздно: время пропущено, и никакой свадьбы онъ не застанетъ. Можетъ быть, онъ перепуталъ названіе или день или время? Да нѣтъ, память ему не измѣняетъ, онъ хорошо помнитъ: Кирилловская, пятница, пять. И зачѣмъ понадобилось ему на вокзалъ тащиться? Успѣлъ бы еще тысячу разъ, и билетовъ сколько угодно. Пошелъ бы къ вечернѣ, все разузналъ бы толкомъ...

Кирилловская, пятница, пять, — повторялъ машинально о. Иларіонъ, проталкиваясь къ выходу; не досада, горечь заливала его сердце: онъ не сдержалъ своего слова, не исполнилъ обѣщанія.

Народу была полна церковь, и почему-то не стояли на мѣстѣ, а все двигались по разнымъ концамъ, какъ у праздника, когда прикладываются. Тѣснимый со всѣхъ сторонъ, уже достигнувъ паперти, онъ помимо своей воли очутился въ круговоротѣ и понесенъ былъ волной назадъ, какъ разъ къ тому мѣсту, гдѣ стоялъ гробъ.

«И что это за порядокъ хоронить послѣ вечерни, нигдѣ такого обычая нѣтъ! И что если тотъ человѣкъ просто подшутилъ надъ нимъ?»

Кирилловская, пятница, пять.

О. Иларіонъ на минуту пріостановился, и вдругъ словно холодной водой плеснули ему въ лицо: вскинувъ глаза, онъ застоналъ, и то́, что́ увидѣлъ, было просто невѣроятнымъ.

Онъ находился въ парадной толпѣ расфранченныхъ дамъ и мужчинъ, гроба не было, а тамъ, гдѣ раньше видѣлся гробъ, стояли теперь молодые: женихъ — его спутникъ, невѣста — та барышня, которую въ день своего пріѣзда онъ замѣтилъ на вокзалѣ; кончалось вѣнчаніе.

Присутствіе монаха само собой обратило на себя вниманіе. И не одно оно, а также и скорѣе видъ о. Иларіона и поведеніе его давало пищу толкамъ.

А велъ онъ себя странно: то начиналъ молиться и лежалъ распростертый ницъ, то гордо подымалъ голову, словно вызывая кого-то и крѣпко что-то оспаривая, то испугано озирался и вертѣлъ головой, желая что-то сбросить съ себя, то опять дерзко сжималъ кулаки, то униженно сгибался весь, словно просилъ отдать ему что-то, что насильно взяли у него и не хотятъ отдать, то застывалъ на мѣстѣ и стоялъ, какъ изваяніе, съ остановившимся взглядомъ человѣка, пораженнаго чѣмъ-то, и потомъ рукой показывалъ, словно объясняя кому-то, что былъ онъ вотъ какой, а теперь — нищій, и просилъ подать Христа ради.

Онъ видѣлъ одно: бракъ, на которомъ онъ присутствуетъ, заключенъ противно всякому здравому смыслу, но по указанію Божьему, и по указанію Божьему, а это только что открылось ему, станетъ гробомъ. И видя это одно, не могъ понять и все спрашивалъ: какой же смыслъ этого гроба — человѣческихъ страданій? зачѣмъ человѣкъ обрекался на страданія? кому и для чего понадобились эти страданія? Вотъ онъ, старый, прожившій много лѣтъ въ монастырѣ, спасалъ себя и спасалъ другихъ, но онъ не помнитъ, забылъ, какъ спасалъ и какъ спасался, а забылъ потому, что прежде понималъ, а теперь не можетъ понять, какой смыслъ страданій его и тѣхъ людей, которые приходили къ нему, зачѣмъ они и кому и для чего страданія всѣхъ этихъ жалкихъ плодящихся, какъ моль, ничтожныхъ жизней? Передъ нимъ проходили жизни, Боже мой, какія калѣчныя! — и онъ не видѣлъ имъ оправданія и просилъ, не умѣя отвѣтить, подать этотъ отвѣтъ, какъ милостыню.

Не сына ли его и не дочь ли его вѣнчаютъ?

Нѣтъ, это его любовница.

Тоже монахъ, а пьяный: ишь какъ назюкался!

Блаженный, поди!

Представляется: знаетъ, купцы.

Многое еще говорилось и все, какъ самое достовѣрное; и одни жалѣли, другіе ругали и насмѣхались третьи — этимъ все равно: некогда было.

Молодые приложились къ иконамъ, отошелъ молебенъ, и весь народъ хлынулъ къ паперти.

Поздравивъ, когда полагалось поздравить, новобрачныхъ, о. Иларіонъ вышелъ по незнакомымъ улицамъ, какъ-то чудно размахивая руками, будто не монахъ, а спѣшащій за чѣмъ-то наряженный въ монашеское платье простой мірянинъ. Но спѣшилъ онъ не въ Лавру, чтобы проститься, и не на вокзалъ, чтобы ѣхать въ Москву въ монастырь, онъ никуда не спѣшилъ.

Далеко ужъ отъ церкви нагналъ его извозчикъ:

Эй, батюшка, а что же вы деньги-то?

О. Иларіонъ молча отдалъ ему кошелекъ, все, что у него было.

«Рехнулся!» — подумалъ извозчикъ и, посмотрѣвъ вслѣдъ удалявшемуся странному сѣдоку, сказалъ:

Придурай.

О. Иларіонъ ходилъ весь вечеръ и ночь, исшагалъ городъ вдоль и поперекъ, не останавливаясь и не оглядываясь. На разсвѣтѣ дня, выйдя за городъ на дорогу, онъ нагналъ какого-то, не то странника, не то бродягу.

Куда идешь? — спросилъ странника.

Куда глаза глядятъ, — отвѣтилъ странникъ. И онъ пошелъ за нимъ. И степь закрыла ихъ.

Источникъ: Алексѣй Ремизовъ. Разсказы. — СПб.: Книгоиздательство «Прогрессъ», 1910. — С. 7-24.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0