Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - понедѣльникъ, 23 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 18.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

П

Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ († 1837 г.)

А. С. ПушкинАлександръ Сергѣевичъ Пушкинъ, величайшій русскій поэтъ, родился 26 мая 1799 г., въ Москвѣ. Отецъ его, Сергѣй Львовичъ, потомокъ древняго боярскаго рода, получившій блестящее свѣтское образованіе, служилъ въ гвардіи, въ чинѣ капитанъ-поручика; мать — Надежда Осиповна, урожденная Ганнибалъ, приходилась внучкой извѣстному негру Абраму Ганнибалу, которому впослѣдствіи Пушкинъ посвятилъ свой историческій романъ «Арапъ Петра Великаго». Родъ Пушкиныхъ ведетъ свое происхожденіе съ XIII в., отъ мужа честна Радши, выѣхавшаго въ Новгородъ изъ Пруссіи, въ княженіе Александра Ярославича Невскаго. Въ числѣ предковъ Пушкина было трое бояръ и четверо окольничьихъ. Первые младенческіе годы поэтъ провелъ подъ надзоромъ бабушки, Маріи Алексѣевны Ганнибалъ, женщины стариннаго русскаго воспитанія, чрезвычайно любившей своего внука, и старой няни — знаменитой Арины Родіоновны… Первымъ стихотвореніемъ Пушкина, написаннымъ въ лицеѣ, было «Посланіе къ сестрѣ», и первымъ напечатаннымъ — «Къ другу-стихотворцу», появившееся въ «Вѣстникѣ Европы» за 1814 г далѣе>>

Сочиненія

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
257. Кавказскій плѣнникъ. [1821.]

Н. Н. Раевскому.

       Прими съ улыбкою, мой другъ,
       Свободной Музы приношенье.
Тебѣ я посвятилъ пустынной лиры пѣнье
       И вдохновенный свой досугъ.
Когда гроза и вихрь мой чолнъ о камни били,
Я при тебѣ еще спокойство находилъ;
Я сердцемъ отдыхалъ; другъ друга мы любили:
И бури надо мной свирѣпость утомили;
Я, въ мирной пристани, боговъ благословилъ.

               Во дни печальные разлуки
               Мои задумчивые звуки
               Напоминали мнѣ Кавказъ,
Гдѣ пасмурный Бешту [1], пустынникъ величавый,
Ауловъ [2] и полей властитель пятиглавый,
       Былъ новый для меня Парнасъ.
Забуду ли кремнистыя вершины,
Гремучіе ключи, увядшія равнины,
Пустыни знойныя, края, гдѣ ты со мной
       Дѣлилъ души младыя впечатлѣнья;
Гдѣ рыскаетъ въ горахъ воинственный разбой,
       И дикій геній вдохновенья
       Таится въ тишинѣ глухой!
       Ты здѣсь найдешь воспоминанья,
       Быть можетъ, милыхъ сердцу дней,
       Противурѣчія страстей,
Мечты знакомыя, знакомыя страданья,
       И тайный гласъ души моей.

     Мы въ жизни разно шли: въ объятіяхъ покоя
Едва, едва разцвѣлъ, и въ слѣдъ отца-героя
Въ поля кровавыя, подъ тучи вражьихъ стрѣлъ,
Младенецъ избранный, ты гордо полетѣлъ;
Отечество тебя ласкало съ умиленьемъ,
Какъ жертву милую, надежды вѣрный цвѣтъ.
Я рано скорбь узналъ, узналъ людей и свѣтъ!
       Но сердце укрѣпивъ терпѣньемъ,
       Я ждалъ безпечно лучшихъ дней;
               И счастіе друзей
Мнѣ было сладкимъ утѣшеньемъ.

                              Часть I.
       Въ аулѣ, на своихъ порогахъ
Черкесы праздные сидятъ.
Сыны Кавказа говорятъ
О бранныхъ, гибельныхъ тревогахъ,
О красотѣ своихъ коней,
О наслажденьяхъ дикой нѣги;
Воспоминаютъ прежнихъ дней
Неотразимые набѣги,
Обманы хитрыхъ Узденей [3],
Удары шашекъ [4] ихъ жестокихъ,
И меткость неизбѣжныхъ стрѣлъ,
И пепелъ разоренныхъ селъ,
И ласки плѣнницъ черноокихъ.

       Текутъ бесѣды въ тишинѣ;
Луна плыветъ въ ночномъ туманѣ:
И вдругъ предъ ними на конѣ
Черкесъ. Онъ быстро на арканѣ
Младаго плѣнника влачилъ.
Вотъ Русской! хищникъ возопилъ.
Аулъ на крикъ его сбѣжался
Ожесточенною толпой;
Но плѣнникъ хладный и нѣмой,
Съ обезображенной главой,
Какъ трупъ, недвижимъ оставался.
Лица враговъ не видитъ онъ,
Угрозъ и криковъ онъ не слышитъ;
Надъ нимъ летаетъ смертный сонъ,
И холодомъ тлетворнымъ дышитъ.

       И долго плѣнникъ молодой
Лежалъ въ забвеніи тяжеломъ.
Ужь полдень надъ его главой
Пылалъ въ сіяніи веселомъ;
И жизни духъ проснулся въ немъ,
Невнятный стонъ въ устахъ раздался;
Согрѣтый солнечнымъ лучемъ,
Несчастный тихо приподнялся;
Кругомъ обводитъ слабый взоръ…
И видитъ неприступныхъ горъ
Надъ нимъ воздвигнулась громада,
Гнѣздо разбойничьихъ племенъ,
Черкеской вольности ограда.
Воспомнилъ юноша свой плѣнъ,
Какъ сна ужаснаго тревоги,
И слышитъ, загремѣли вдругъ
Его закованныя ноги...
Все, все сказалъ ужасный звукъ;
Затмилась передъ нимъ природа.
Прости, священная свобода!
Онъ рабъ.

                       За саклями [5] лежитъ
Онъ у колючаго забора.
Черкесы въ полѣ, нѣтъ надзора,
Въ пустомъ аулѣ все молчитъ.
Предъ нимъ пустынныя равнины
Лежатъ зеленой пеленой;
Тамъ — холмовъ тянутся грядой
Однообразныя вершины;
Межь нихъ уединенный путь
Въ дали теряется угрюмой —
И плѣнника младаго грудь
Тяжелой взволновалась думой.

       Въ Россію дальный путь ведетъ,
Въ страну, гдѣ пламенную младость
Онъ гордо началъ безъ заботъ;
Гдѣ первую позналъ онъ радость,
Гдѣ много милаго любилъ,
Гдѣ обнялъ грозное страданье,
Гдѣ бурной жизнью погубилъ
Надежду, радость и желанье, —
И лучшихъ дней воспоминанье
Въ увядшемъ сердцѣ заключилъ.
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   . [*]

       Людей и свѣтъ извѣдалъ онъ,
И зналъ невѣрной жизни цѣну.
Въ сердцахъ друзей нашелъ измѣну,
Въ мечтахъ любви — безумный сонъ
Наскуча жертвой быть привычной
Давно презрѣнной суеты,
И непріязни двуязычной,
И простодушной клеветы,
Отступникъ свѣта, другъ природы,
Покинулъ онъ родной предѣлъ
И въ край далекій полетѣлъ
Съ веселымъ призракомъ свободы.
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

       Свершилось! цѣлью упованья
Не зритъ онъ въ мірѣ ничего.
И вы, послѣднія мечтанья,
И вы сокрылись отъ него.
Онъ рабъ. — Склонясь главой на камень,
Онъ ждетъ, чтобъ съ сумрачной зарей
Погасъ печальной жизни пламень
И жаждетъ сѣни гробовой.

       Ужь меркнетъ солнце за горами;
Въ дали раздался шумный гулъ;
Съ полей народъ идетъ въ аулъ,
Сверкая свѣтлыми косами.
Пришли, въ домахъ зажглись огни,
И постепенно шумъ нестройной
Умолкнулъ; все въ ночной тѣни
Объято нѣгою спокойной;
Въ дали сверкаетъ горный ключь,
Сбѣгая съ каменной стремнины;
Одѣлись пеленою тучь
Кавказа спящія вершины...
Но кто, въ сіяніи луны,
Среди глубокой тишины
Идетъ, украдкою ступая?
Очнулся Русской. Передъ нимъ,
Съ привѣтомъ нѣжнымъ и нѣмымъ,
Стоитъ Черкешенка младая.
На дѣву, молча, смотритъ онъ,
И мыслитъ: это лживый сонъ,
Усталыхъ чувствъ игра пустая.
Луною чуть озарена,
Съ улыбкой жалости отрадной
Колѣна преклонивъ, она
Къ его устамъ кумысъ [6] прохдадной
Подноситъ тихою рукой. —
Но онъ забылъ сосудъ цѣлебный;
Онъ ловитъ жадною душой
Пріятной рѣчи звукъ волшебный
И взоры дѣвы молодой.
Онъ чуждыхъ словъ не понимаетъ;
Но взоръ умильный, жаръ ланитъ,
Но голосъ нѣжный говоритъ:
Живи! и путникъ оживаетъ.
И онъ, собравъ остатокъ силъ,
Велѣнью милому покорной,
Привсталъ — и чашей благотворной
Томленье жажды утолилъ.
Потомъ на камень вновь склонился
Отягощенною главой;
Но все къ Черкешенкѣ младой
Угасшій взоръ его стремился.
И долго, долго передъ нимъ
Она, задумчива, сидѣла;
Какъ бы участіемъ нѣмымъ
Утѣшить плѣнника хотѣла;
Уста невольно каждый часъ
Съ начатой рѣчью открывались;
Она вздыхала, и не разъ
Слезами очи наподнялись.

       За днями дни прошли какъ тѣнь.
Въ горахъ, окованный, у стада
Проводитъ плѣнникъ каждый день.
Пещеры темная прохлада
Его скрываетъ въ лѣтній зной;
Когда же рогъ луны сребристой
Блеснетъ за мрачною горой,
Черкешенка, тропой тѣнистой,
Приноситъ плѣннику вино,
Кумысъ, и ульевъ сотъ душистой,
И бѣлоснѣжное пшено.
Съ нимъ тайный ужинъ раздѣляетъ;
На немъ покоитъ нѣжный взоръ;
Съ неясной рѣчію сливаетъ
Очей и знаковъ разговоръ;
Поетъ ему и пѣсни горъ,
И пѣсни Грузіи счастливой [7],
И памяти нетерпѣливой
Передаетъ языкъ чужой.
Впервые дѣвственной душой
Она любила, знала счастье;
Но Руской жизни молодой
Давно утратилъ сладострастье:
Не могъ онъ сердцемъ отвѣчать
Любви младенческой, открытой —
Быть можетъ, сонъ любви забытой
Боялся онъ воспоминать.

       Не вдругъ увянетъ наша младость,
Не вдругъ восторги бросятъ насъ,
И неожиданную радость
Еще обнимемъ мы не разъ:
Но вы, живыя впечатлѣнья,
Первоначальная любовь,
О первый пламень упоенья!
Не прилетаете вы вновь.

       Казалось — плѣнникъ безнадежный
Къ унылой жизни привыкалъ.
Тоску неволи, жаръ мятежный,
Въ душѣ глубоко онъ скрывалъ.
Влачася межь угрюмыхъ скалъ,
Въ часъ ранней, утренней прохлады,
Остановлялъ онъ долго взоръ
На отдаленныя громады
Сѣдыхъ, румяныхъ, синихъ горъ.
Великолѣпныя картины!
Престолы вѣчные снѣговъ!
Очамъ казались ихъ вершины
Недвижной цѣпью облаковъ,
И въ ихъ кругу колоссъ двуглавый,
Въ вѣнцѣ блистая ледяномъ,
Эльбрусъ огромный, величавый,
Бѣлѣлъ на небѣ голубомъ [8].
Когда, съ глухимъ сливаясь гуломъ,
Предтеча бури громъ гремѣлъ,
Какъ часто плѣнникъ надъ ауломъ,
Недвижимъ, на горѣ сидѣлъ!
У ногъ его дымились тучи
Въ степи взвивался прахъ летучій;
Уже пріюта между скалъ
Елень испуганный искалъ;

Орлы съ утесовъ подымались
И въ небесахъ перекликались;
Шумъ табуновъ, мычанье стадъ
Ужь гласомъ бури заглушались...
И вдругъ на домы дождь и градъ
Изъ тучь сквозь молній извергались.
Волнами роя крутизны,
Сдвигая камни вѣковые,
Текли потоки дождевые —
А плѣнникъ, съ горной вышины,
Одинъ, за тучей громовою,
Возврата солнечнаго ждалъ,
Недосятаемый грозою,
И бури немощному вою
Съ какой-то радостью внималъ.

       Но Европейца все вниманье
Народъ сей чудный привлекалъ.
Межь Горцевъ, плѣнникъ наблюдалъ
Ихъ вѣру, нравы, воспитанье,
Любилъ ихъ жизни простоту,
Гостепріимство, жажду брани,
Движеній вольныхъ быстроту,
И легкость ногъ, и силу длани;
Смотрѣлъ по цѣлымъ онъ часамъ,
Какъ иногда Черкесъ проворной,
Широкой степью, по горамъ,
Въ косматой шапкѣ, въ буркѣ чорной,
Къ лукѣ склонясь, на стремена
Ногою стройной опираясь,
Леталъ по волѣ скакуна,
Къ войнѣ заранѣ пріучаясь.
Онъ любовался красотой
Одежды бранной и простой.
Черкесъ оружіемъ обвѣшенъ;
Онъ имъ гордится, имъ утѣшенъ:
На немъ броня, пищаль, колчанъ,
Кубанскій лукъ, кинжалъ, арканъ,
И шашка, вѣчная подруга
Его трудовъ, его досуга.
Ни что его не тяготитъ,
Ни что не брякнетъ: пѣшій, конный —
Все тотъ же онъ; все тотъ же видъ
Непобѣдимый, непреклонный.
Гроза безпечныхъ Козаковъ,
Его богатство — конь ретивый,
Питомецъ горскихъ табуновъ,
Товаришь вѣрный, терпѣливый.
Въ пещерѣ иль травѣ глухой
Коварный хищникъ съ нимъ таится,
И вдругъ, внезапною стрѣлой,
Завидя путника, стремится;
Въ одно мгновенье вѣрный бой
Рѣшитъ ударъ его могучій,
И странника въ ущелья горъ
Уже влечетъ арканъ летучій.
Стремится конь во весь опоръ,
Исполненъ огненной отваги;
Все путь ему: болото, боръ,
Кусты, утесы и овраги;
Кровавый слѣдъ за нимъ бѣжитъ,
Въ пустынѣ топотъ раздается;
Сѣдой потокъ предъ нимъ шумитъ —
Онъ въ глубь кипящую несется;
И путникъ, брошенный ко дну,
Глотаетъ мутную водну,
Изнемогая смерти проситъ
И зритъ ее передъ собой...
Но мощный конь его — стрѣлой
На берегъ пѣнистый выноситъ.

       Иль ухвативъ рогатый пень,
Въ рѣку низверженный грозою,
Когда на холмахъ пеленою
Лежитъ безлунной ночи тѣнь,
Черкесъ на корни вѣковые
На вѣтви вѣшаетъ кругомъ
Свои доспѣхи боевые,
Щитъ, бурку, панцырь и шеломъ,
Колчанъ и лукъ — и въ быстры волны
За нимъ бросается потомъ
Неутомимый и безмолвный.
Глухая ночь. Рѣка реветъ;
Могучій токъ его несетъ
Вдоль береговъ уединенныхъ,
Гдѣ на курганахъ возвышенныхъ,
Склонясь на копья, Козаки
Глядятъ на темный бѣгъ рѣки —
И мимо ихъ, во мглѣ чернѣя,
Плыветъ оружіе злодѣя...
О чемъ ты думаешь, Козакъ?
Воспоминаешь прежни битвы,
На смертномъ полѣ свой бивакъ,
Полковъ хвалебныя молитвы
И родину?.. Коварный сонъ!
Простите, вольныя станицы,
И домъ отцовъ, и тихій Донъ,
Война и красныя дѣвицы!
Къ брегамъ причалилъ тайный врагъ,
Стрѣла выходитъ изъ колчана —
Взвилась — и падаетъ Козакъ
Съ окровавленнаго кургана.

       Когда же съ мирною семьёй
Черкесъ въ отеческомъ жилищѣ
Сидитъ ненастною порой
И тлѣютъ угли въ пепелищѣ;
И спрянувъ съ вѣрнаго коня,
Въ горахъ пустынныхъ запоздалый,
Къ нему войдетъ пришлецъ усталый
И робко сядетъ у огня:
Тогда хозяинъ благосклонной
Съ привѣтомъ, ласково, встаетъ,
И гостю въ чашѣ благовонной
Чихирь [9] отрадный подаетъ.
Подъ влажной буркой, въ саклѣ дымной,
Вкушаетъ путникъ мирный сонъ,
И утромъ оставляетъ онъ
Ночлега кровъ гостепріимной [10].

       Бывало въ свѣтлый Баиранъ [11]
Сберутся юноши толпою;
Игра смѣняется игрою:
То полный разобравъ колчанъ,
Они крылатыми стрѣлами
Пронзаютъ въ облакахъ орловъ;
То съ высоты крутыхъ холмовъ
Нетерпѣливыми рядами,
При данномъ знакѣ, вдругъ падутъ,
Какъ лани землю поражаютъ,
Равнину пылью покрываютъ
И съ дружнымъ шопотомъ бѣгутъ.

       Но скученъ миръ однообразной
Сердцамъ рожденнымъ для войны;
И часто игры воли праздной
Игрой жестокой смущены.
Не рѣдко шашки грозно блещутъ
Въ безумной рѣзвости пировъ,
И въ прахъ летятъ главы рабовъ,
И жены робкія трепещутъ.

       Но Руской равнодушно зрѣлъ
Сіи кровавыя забавы.
Любилъ онъ прежде игры славы
И жаждой гибели горѣлъ.
Невольникъ чести безпощадной,
Вблизи видалъ онъ свой конецъ;
На поединкахъ твердый, хладной,
Встрѣчая гибельный свинецъ.
Быть можетъ, въ думу погруженный,
Онъ время то воспоминалъ,
Когда, друзьями окруженный,
Онъ съ ними шумно пировалъ...
Жалѣлъ ли онъ о дняхъ минувшихъ,
О дняхъ надежду обманувшихъ?
Иль, любопытный, созерцалъ
Суровой простоты забавы,
И дикаго народа нравы
Въ семъ вѣрномъ зеркалѣ читалъ?
Таилъ въ молчаньи онъ глубокомъ
Движенья сердца своего,
И на челѣ его высокомъ
Не измѣнялось ничего.
Безпечной смѣлости его
Черкесы грозные дивились,
Щадили вѣкъ его младой
И шопотомъ между собой
Своей добычею гордились.

                          Часть II.
       Ты ихъ узнала, дѣва горъ,
Восторги сердца, жизни сладость!
Твой огненный невинный взоръ
Высказывалъ любовь и радость.
Когда твой другъ во тмѣ ночной
Тебя лобзалъ нѣмымъ лобзаньемъ,
Сгарая нѣгой и желаньемъ,
Ты забывала міръ земной,
Ты говорила: плѣнникъ милый,
Развесели свой взоръ унылый,
Склокись главой ко мнѣ на грудь,
Свободу, родину забудь.
Скрываться рада я въ пустынѣ
Съ тобою, царь души моей!
Люби меня; ни кто донынѣ
Не цѣловалъ моихъ очей;
Къ моей постелѣ одинокой
Черкесъ младой и черноокой
Не крался въ тишинѣ ночной;
Слыву я дѣвою жестокой,
Неумолимой красотой.
Я знаю жребій мнѣ готовый:
Меня отецъ и братъ суровый
Немилому продать хотятъ
Въ чужой аулъ цѣною злата;
Но умолю отца и брата;
Не то — найду кинжалъ иль ядъ.
Непостижимой, чудной силой
Къ тебѣ я вся привлечена,
Люблю тебя, невольникъ милой,
Душа тобой упоена...

       Но онъ съ безмолвнымъ сожалѣньемъ
На дѣву страстную взиралъ,
И полный тяжкимъ размышленьемъ
Словамъ любви ея внималъ.
Онъ забывался: въ немъ тѣснились
Воспоминанья прошлыхъ дней,
И даже слезы изъ очей
Однажды градомъ покатились.
Лежала въ сердцѣ какъ свинецъ
Тоска любви безъ упованья.
Предъ юной дѣвой наконецъ
Онъ изліялъ свои страданья.

       «Забудь меня; твоей любви,
Твоихъ восторговъ я не стóю.
Безцѣнныхъ дней не трать со мною;
Другаго юношу зови.
Его любовь тебѣ замѣнитъ
Моей души печальный хладъ;
Онъ будетъ вѣренъ, онъ оцѣнитъ
Твою красу, твой милый взглядъ,
И жаръ младенческихъ лобзаній,
И нѣжность пламенныхъ рѣчей;
Безъ упоенья, безъ желаній
Я вяну жертвою страстей.
Ты видишь слѣдъ любви несчастной,
Душевной бури слѣдъ ужасной;
Оставь меня; но пожалѣй
О скорбной участи моей!
Несчастный другъ! зачѣмъ не прежде
Явилась ты моимъ очамъ,
Въ тѣ дни, какъ вѣрилъ я надеждѣ
И уповательнымъ мечтамъ?
Но поздно! умеръ я для счастья,
Надежды призракъ улетѣлъ;
Твой другъ отвыкъ отъ сладострастья,
Для нѣжныхъ чувствъ окаменѣлъ…

       «Какъ тяжко мертвыми устами
Живымъ лобзаньямъ отвѣчать,
И очи полныя слезами
Улыбкой хладною встрѣчать?
Измучась ревностью напрасной,
Уснувъ безчувственной душой
Въ объятіяхъ подруги страстной,
Какъ тяжко мыслить о другой!..

       «Когда такъ медленно, такъ нѣжно,
Ты пьешь лобзанія мои,
И для тебя часы любви
Проходятъ быстро, безмятежно;
Снѣдая слезы въ тишинѣ,
Тогда, разсѣянный, унылый,
Передъ собою, какъ во снѣ,
Я вижу образъ вѣчно милый;
Его зову, къ нему стремлюсь,
Молчу, не вижу, не внимаю;
Тебѣ въ забвеньи предаюсь
И тайный призракъ обнимаю;
О немъ въ пустынѣ слезы лью;
Повсюду онъ со мною бродитъ
И мрачную тоску наводитъ
На душу сирую мою.

       «Оставь же мнѣ мои желѣзы,
Уединенныя мечты,
Воспоминанья, грусть и слезы:
Ихъ раздѣлить не можешь ты.
Ты сердца слышала признанье;
Прости... дай руку — на прощанье.
Не долго женскую любовь
Печалитъ хладная разлука:
Пройдетъ любовь, настанетъ скука,
Красавица полюбитъ вновь». —

       Раскрывъ уста, безъ слезъ рыдая,
Сидѣла дѣва молодая:
Туманный, неподвижный взоръ
Безмолвный выражалъ укоръ;
Блѣдна какъ тѣнь, она дрожала;
Въ рукахъ любовника лежала
Ея холодная рука;
И наконецъ любви тоска
Въ печальной рѣчи излилася.

       «Ахъ Руской, Руской! для чего,
Не зная сердца твоего,
Тебѣ на вѣкъ я предалася?
Не долго на груди твоей
Въ забвеньи дѣва отдыхала;
Не много радостныхъ ей дней
Судьба на долю низпослала!
Придутъ-ли вновь когда нибудь?
Уже ль на вѣкъ погибла радость?..
Ты могъ бы, плѣнникъ, обмануть
Мою неопытную младость,
Хотя бъ изъ жалости одной,
Молчаньемъ — ласкою притворной;
Я услаждала бъ жребій твой
Заботой нѣжной и покорной;
Я стерегла бъ минуты сна,
Покой тоскующаго друга;
Ты не хотѣлъ... Но кто жъ она,
Твоя прекрасная подруга?
Ты любишь, Руской? ты любимъ?..
Понятны мнѣ твои страданья!..
Простижъ и ты мои рыданья,
Не смѣйся горестямъ моимъ».

       Умолкла. Слезы и стенанья
Стѣснили бѣдной дѣвы грудь.
Уста, безъ словъ, ропшали пѣни.
Безъ чувствъ, обнявъ его колѣни,
Она едва могла дохнуть.
И плѣнникъ, тихою рукою
Поднявъ несчастную, сказалъ:
«Не плачь! И я гонимъ судьбою
И муки сердца испыталъ.
Нѣтъ! я не зналъ любви взаимной:
Любилъ одинъ, страдалъ одинъ,
И гасну я, какъ пламень дымной,
Забытый средь пустыхъ долинъ.
Умру вдали бреговъ желанныхъ;
Мнѣ будетъ гробомъ эта степь;
Тамъ, на костяхъ моихъ изгнанныхъ
Заржавитъ тягостная цѣпь...»

       Свѣтила ночи затмѣвались;
Въ дали прозрачной означались
Громады свѣтлоснѣжныхъ горъ;
Главу склонивъ, потупя взоръ,
Они въ безмолвіи разстались.

       Унылый плѣнникъ, съ этихъ поръ,
Одинъ окрестъ аула бродитъ.
Заря на знойный небосклонъ
За днями новы дни возводитъ,
За ночью ночь во слѣдъ уходитъ,
Вотще свободы жаждетъ онъ.
Мелькнетъ-ли серна межъ кустами,
Проскачетъ-ли во мглѣ сайгакъ:
Онъ, вспыхнувъ, загремитъ цѣпями,
Онъ ждетъ, не крадется-ль Козакъ,
Ночный ауловъ разоритель,
Рабовъ отважный избавитель.
Зоветъ... но все кругомъ молчитъ;
Лишь волны плещутся бушуя,
И человѣка звѣрь почуя,
Въ пустыню темную бѣжитъ.

       Однажды слышитъ Руской плѣнный,
Въ горахъ раздался кликъ военный:
«Въ табунъ! въ табунъ!» Бѣгутъ, шумятъ;
Уздечки мѣдныя гремятъ,
Чернѣютъ бурки, блещутъ брони,
Кипятъ осѣдланные кони,
Къ набѣгу весь аулъ готовъ,
И дикіе питомцы брани
Рѣкою хлынули съ холмовъ,
И скачутъ по брегамъ Кубани
Сбирать насильственныя дани.

       Утихъ аулъ; на солнцѣ спятъ
У саклей псы сторожевые.
Младенцы смуглые, нагіе
Въ свободной рѣзвости шумятъ;
Ихъ прадѣды въ кругу сидятъ;
Изъ трубокъ дымъ віясь синѣетъ.
Они безмолвно юныхъ дѣвъ
Знакомый слушаютъ припѣвъ,
И старцевъ сердце молодѣетъ.

                 Черкеская пѣсня.

                              1.
       Въ рѣкѣ бѣжитъ гремучій валъ;
Въ горахъ безмолвіе ночное;
Козакъ усталый задремалъ,
Склонясь на копіе стальное.
Не спи, Козакъ! во тмѣ ночной
Чеченецъ ходитъ за рѣкой.

                              2.
       Козакъ плыветъ на челнокѣ,
Влача по дну рѣчному сѣти.
Козакъ! утонешь ты въ рѣкѣ,
Какъ тонутъ маленькія дѣти,
Купаясь жаркою порой:
Чеченецъ ходитъ за рѣкой.

                              3.
       На берегу завѣтныхъ водъ
Цвѣтутъ богатыя станицы:
Веселый пляшетъ хороводъ.
Бѣгите, Рускія пѣвицы;
Спѣшите, красныя, домой:
Чеченецъ ходитъ за рѣкой.

       Такъ пѣли дѣвы. Сѣвъ на брегѣ,
Мечтаетъ Руской о побѣгѣ;
Но цѣпь невольника тяжка,
Быстра глубокая рѣка...
Межъ тѣмъ, померкнувъ, степь уснула,
Вершины скалъ омрачены,
По бѣлымъ хижинамъ аула
Мелькаетъ блѣдный свѣтъ луны;
Елени дремлютъ надъ водами,
Умолкнулъ поздній крикъ орловъ,
И глухо вторится горами
Далекій топотъ табуновъ.

       Тогда — кого-то слышно стало,
Мелькнуло дѣвы покрывало,
И вотъ — печальна и блѣдна
Къ нему приближилась она.
Уста прекрасной ищутъ рѣчи;
Глаза исполнены тоской,
И черной падаютъ волной
Ея власы на грудь и плечи.
Въ одной рукѣ блеститъ пила,
Въ другой кинжалъ ея булатный:
Казалось, будто дѣва шла
На тайный бой, на подвигъ ратный.

       На плѣнника возведши взоръ,
«Бѣги! сказала дѣва горъ:
Ни гдѣ Черкесъ тебя не встрѣтитъ.
Спѣши, не трать ночныхъ часовъ;
Возьми кинжалъ: твоихъ слѣдовъ
Никто во мракѣ не замѣтитъ».

       Пилу дрожащей взявъ рукой,
Къ его ногамъ она склонилась:
Визжитъ желѣзо подъ пилой,
Слеза невольная скатилась —
И цѣпь распалась и гремитъ.
«Ты воленъ, дѣва говоритъ,
Бѣги!» Но взглядъ ея безумный
Любви порывъ изобразилъ.
Она старадала. Вѣтеръ шумный
Свистя, покровъ ея клубилъ.
«О другъ мой! Руской возопилъ,
Я твой на вѣкъ, я твой до гроба.
Ужасный край оставимъ оба,
Бѣги со мной...» — «Нѣтъ, Руской, нѣтъ!
Она изчезла, жизни сладость;
Я знала все, я знала радость,
И все прошло, пропалъ и слѣдъ.
Возможно ль? ты любилъ другую!..
Найди ее, люби ее;
О чемъ-же я еще тоскую?
О чемъ уныніе мое?..
Прости! любви благословенья
Съ тобою будутъ каждый часъ.
Прости — забудь мои мученья,
Дай руку мнѣ… въ послѣдній разъ».

       Къ Черкешенкѣ простеръ онъ руки,
Воскресшимъ сердцемъ къ ней летѣлъ,
И горькій поцѣлуй разлуки
Союзъ любви запечатлѣлъ. —
Рука съ рукой, унынья полны
Сошли ко брегу въ тишинѣ —
И Руской въ шумной глубинѣ
Уже плыветъ и пѣнитъ волны,
Уже противныхъ скалъ достигъ,
Уже хватается за нихъ…
Вдругъ, волны глухо зашумѣли,
И слышенъ отдаленный стонъ...
На дикій брегъ выходитъ онъ,
Глядитъ назадъ... брега яснѣли
И опѣненные бѣлѣли;
Но нѣтъ Черкешенки младой
Ни у бреговъ, ни подъ горой...
Все мертво... на брегахъ уснувшихъ
Лишь вѣтра слышенъ легкій звукъ,
И при лунѣ, въ водахъ плеснувшихъ
Струистый изчезаетъ кругъ.

       Все понялъ онъ. Прощальнымъ взоромъ
Объемлетъ онъ въ послѣдній разъ
Пустой аулъ съ его заборомъ,
Поля, гдѣ плѣнный стадо пасъ,
Стремнины, гдѣ влачилъ оковы,
Ручей, гдѣ въ полдень отдыхалъ,
Когда въ горахъ Черкесъ суровый
Свободы пѣсню запѣвалъ.

       Рѣдѣлъ на небѣ мракъ глубокой,
Ложился день на темный долъ,
Взошла заря. Тропой далекой
Освобожденный плѣнникъ шелъ,
И передъ нимъ уже въ туманахъ
Сверкали Рускіе штыки,
И окликались на курганахъ
Сторожевые Козаки.

                       *       *       *
       Такъ Муза, легкой другъ мечты,
Къ предѣламъ Азіи летала
И для вѣнка себѣ срывала
Кавказа дикіе цвѣты.
Ее плѣнялъ нарядъ суровой
Племенъ, возросшихъ на войнѣ,
И часто въ сей одеждѣ новой
Волшебница являлась мнѣ;
Вокругъ ауловъ опустѣлыхъ
Одна бродила по скаламъ
И пѣснямъ дѣвъ осиротѣлыхъ
Она прислушивалась тамъ;
Любила бранныя станицы,
Тревоги смѣлыхъ Козаковъ,
Курганы, тихія гробницы,
И шумъ, и ржанье табуновъ.
Богиня пѣсень и разсказа,
Воспоминанія полна,
Быть можетъ, повторитъ она
Преданья грознаго Кавказа;
Разскажетъ повѣсть дальныхъ странъ,
Мстислава [12] древній поединокъ,
Измѣны, гибель Россіянъ
На лонѣ мстительныхъ Грузинокъ:
И воспою тотъ славный часъ,
Когда, почуя бой кровавый,
На негодующій Кавказъ
Подъялся нашъ орелъ двуглавый;
Когда на Терекѣ сѣдомъ
Впервыя грянулъ битвы громъ
И грохотъ Рускихъ барабановъ,
И въ сѣчѣ, съ дерзостнымъ челомъ
Явился пылкій Циціановъ.
Тебя я воспою, герой,
О Котляревскій! бичь Кавказа,
Куда ни мчался ты грозой —
Твой ходъ, какъ черная зараза,
Губилъ, ничтожилъ племена...
Ты днесь покинулъ саблю мести
Тебя не радуетъ война;
Скучая миромъ, въ язвахъ чести,
Вкушаешь праздный ты покой
И тишину домашнихъ доловъ...
Но се — Востокъ подъемлетъ вой!..
Поникни снѣжною главой,
Смирись, Кавказъ! идетъ Ермоловъ!

       И смолкнулъ ярый крикъ войны:
Все Рускому мечу подвластно.
Кавказа гордые сыны,
Сражались, гибли вы ужасно;
Но не спасла васъ наша кровь,
Ни очарованныя брони,
Ни горы, ни лихіе кони,
Ни дикой вольности любовь!
Подобно племени Батыя,
Измѣнитъ прадѣдамъ Кавказъ,
Забудетъ алчной брани гласъ,
Оставитъ стрѣлы боевыя.
Къ ущельямъ, гдѣ гнѣздились вы,
Подъѣдетъ путникъ безъ боязни,
И возвѣстятъ о вашей казни
Преданья тёмныя молвы.

Примѣчанія:
       Издатели присовокупляютъ портретъ Автора, въ молодости съ него рисованный. Они думаютъ, что пріятно сохранить юныя черты Поэта, котораго первыя произведенія ознаменованы даромъ необыкновеннымъ.
[*] Какъ это мѣсто, такъ и другія, означены точками самимъ Сочинителемъ. —
[1] Бешту, или правильнѣе Бештау, Кавказская гора въ 40 верстахъ отъ Георгіевска. Извѣстна въ нашей Исторіи.
[2] Аулъ. Такъ называются деревни Кавказскихъ народовъ.
[3] Уздень, начальникъ или князь.
[4] Шашка, Черкеская сабля.
[5] Сакля, хижина.
[6] Кумысъ дѣлается изъ кобыльяго молока; напитокъ сей въ большомъ употребленіи между всѣми горскими и кочующими народами Азіи. Онъ довольно пріятенъ вкусу и почитается весьма здоровымъ.
[7] Счастливый климатъ Грузіи не вознаграждаетъ сей прекрасной страны за всѣ бѣдствія, вѣчно ею претерпѣваемыя. Пѣсни Грузинскія пріятны и по большой части заунывны. Онѣ славятъ минутные успѣхи Кавказскаго оружія, смерть нашихъ героевъ, Бакунина и Циціанова, измѣны, убійства — иногда любовь и наслажденія.
[8] Державинъ, въ превосходной своей Одѣ Графу Зубову, первый изобразилъ въ слѣдующихъ строфахъ дикія картины Кавказа:

                               О юный вождь! — сверша походы,
                       Прошелъ ты съ воинствомъ Кавказъ,
                       Зрѣлъ ужасы, красы природы:
                       Какъ съ ребръ тамъ страшныхъ горъ ліясь,
                       Ревутъ въ мракъ безднъ сердиты рѣки;
                       Какъ съ челъ ихъ съ грохотомъ снѣга
                       Падутъ, лежавши цѣлы вѣки;
                       Какъ серны, внизъ склонивъ рога,
                       Зрятъ въ мглѣ спокойно подъ собою
                       Рожденье молніи и громовъ.

                               Ты зрѣлъ, — какъ ясною порою
                       Тамъ солнечны лучи, средь льдовъ,
                       Средь водъ, играя, отражаясь,
                       Великолѣпный кажутъ видъ;
                       Какъ, въ радноцвѣтныхъ разсѣваясь
                       Тамъ брызгахъ, тонкій дождь горитъ;
                       Какъ глыба тамъ сизоянтарна,
                       Навѣсясь, смотритъ въ темный боръ;
                       А тамъ заря златобагряна
                       Сквозь лѣсъ увеселяетъ взоръ.

       Жуковскій, въ своемъ Посланіи къ Г. Воейкову, также посвящаетъ нѣсколько прелестныхъ стиховъ описанію Кавказа:

                               Ты зрѣлъ, какъ Терекъ въ быстромъ бѣгѣ
                       Межъ виноградниковъ шумѣлъ,
                       Гдѣ, часто притаясь на брегѣ,
                       Чеченецъ иль Черкесъ сидѣлъ,
                       Подъ буркой, съ гибельнымъ арканомъ;
                       И въ далекѣ передъ тобой,
                       Одѣты голубымъ туманомъ,
                       Гора вздымалась надъ горой,
                       И въ сонмѣ ихъ гигантъ сѣдой,
                       Какъ туча, Эльборусъ двуглавой.
                       Ужасною и величавой
                       Тамъ все блистаетъ красотой:
                       Утесовъ мшистыя громады,
                       Бѣгущи съ ревомъ водопады
                       Во мракъ пучинъ съ гранитныхъ скалъ;
                       Лѣса, которыхъ сна отъ вѣка
                       Ни стукъ сѣкиръ, ни человѣка
                       Веселый гласъ не возмущалъ,
                       Въ которыхъ сумрачныя сѣни
                       Еще лучь дневный не проникъ,
                       Гдѣ изрѣдка одни елени,
                       Орла послышавъ грозный крикъ,
                       Тѣснясь въ толпу, шумятъ вѣтвями,
                       И козы легкими ногами
                       Перебѣгаютъ по скаламъ.
                       Тамъ все является очамъ
                       Великолѣпіе творенья!
                       Но тамъ — среди уединенья
                       Долинъ, таящихся въ горахъ —
                       Гнѣздятся и Балкаръ, и Бахъ,
                       И Абазехъ, и Камуцинецъ,
                       И Корбулакъ, и Албазинецъ,
                       И Чечереецъ, и Шапсукъ.
                       Пищаль, кольчуга, сабля, лукъ,
                       И конъ — соратникъ быстроногій,
                       Ихъ и сокровища и боги;
                       Какъ серны скачутъ по горамъ,
                       Бросаютъ смерть изъ-за утеса;
                       Или по топкимъ берегамъ,
                       Въ травѣ высокой, въ чащѣ лѣса
                       Разсыпавшись, добычи ждутъ;
                       Скалы свободы ихъ пріютъ.
                       Но дни въ аулахъ ихъ бредутъ
                       На костыляхъ угрюмой лѣни:
                       Тамъ жизнь ихъ — сонъ; стѣснясь въ кружокъ,
                       И въ братскій съ табакомъ горшокъ
                       Вонзивши чубуки, какъ тѣни
                       Въ дыму клубящемся сидятъ
                       И объ убійствахъ говорятъ;
                       Иль хвалятъ мѣткія пищали,
                       Изъ коихъ дѣды ихъ стрѣляли;
                       Иль сабли на кремняхъ острятъ,
                       Готовясь на убійства новы.
[9] Чихирь, красное Грузинское вино.
[10] Черкесы, какъ и всѣ дикіе народы, отличаются предъ нами гостепріимствомъ. Гость становится для нихъ священною особою. Предать его или не защищать, почитается межъ ними за величайшее безчестіе. Кунакъ (т. е. пріятель, знакомецъ) отвѣчаетъ жизнію за вашу безопасность, и съ нимъ вы можете углубиться въ самую средину Кабардинскихъ горъ.
[11] Байранъ или Байрамъ, праздникъ розговѣнья. Рамазанъ Музульманскій постъ.
[12] Мстиславъ, сынъ Св. Владиміра, прозванный Удалымъ, удѣльный Князь Тмутаракана (остр. Тамань). Онъ воевалъ съ Косогами (по всей вѣроятности, нынѣшними Черкесами) и въ единоборствѣ одолѣлъ Князя ихъ Редедю. (Ист. Гос. Росс. Томъ II.)

Источникъ: Кавказскій плѣнникъ, повѣсть. Соч. А. Пушкина. — СПб.: Въ Типографіи Н. Греча, 1822. — 53 С.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0