Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - понедѣльникъ, 24 апрѣля 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 20.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

О

Кн. В. Ѳ. Одоевскій († 1869 г.)

Князь Владимир Феодорович Одоевский Князь Владиміръ Ѳеодоровичъ Одоевскій — извѣстный русскій писатель и общественный дѣятель. Род. въ Москвѣ, 30 іюля 1803 года, и былъ послѣднимъ представителемъ одной изъ старѣйшихъ вѣтвей рода Рюриковичей, происходя по прямой линіи отъ князя черниговскаго Михаила Всеволодовича, замученнаго въ 1246 году въ Ордѣ и причтеннаго къ лику святыхъ. Окончивъ курсъ въ благородномъ пансіонѣ при московскомъ университетѣ, сотрудничалъ въ «Вѣстникѣ Европы», а затѣмъ, сблизившись съ Грибоѣдовымъ и Кюхельбекеромъ, издавалъ въ 1824-1825 гг., альманахъ «Мнемозина». Въ 1826 г. поступилъ на службу въ вѣдомство иностранныхъ исповѣданій; редактировалъ «Журналъ Министерства Внутреннихъ дѣлъ». Въ 1846 г. былъ назначенъ помощникомъ директора Императорской публичной библіотеки и директоромъ Румянцевскаго музея. Съ переводомъ въ 1861 году музея въ Москву, назначенъ сенаторомъ московскихъ департаментовъ сената и состоялъ первоприсутствующимъ 8-го департамента. Скончался 27 февраля 1869 г. и погребенъ на кладбищѣ Донского монастыря. далѣе>>

Сочиненія

Князь В. Ѳ. Одоевскій († 1869 г.)
Сказки и разсказы дѣдушки Иринея.

Городокъ въ табакеркѣ.

Поди-ка сюда, Миша, посмотри-ка, — сказалъ онъ.

Миша былъ послушный мальчикъ; тотчасъ оставилъ игрушки и подошелъ къ папенькѣ. Да ужь и было чего посмотрѣть! Какая прекрасная табакерка! пестренькая, изъ черепахи. А что на крышкѣ-то! Ворота, башенки, домикъ, другой, третій, четвертый, и счесть нельзя, и все малъ-мала меньше, и все золотые; а деревья-то также золотыя; а листки на нихъ серебряные; а за деревьями встаетъ солнышко, и отъ него розовые лучи расходятся по всему небу.

Что это за городокъ? — спросилъ Миша.

Это городокъ Динь-динь, — отвѣчалъ папенька и тронулъ пружинку...

И что же? вдругъ, невидимо гдѣ, заиграла музыка. Откуда слышна эта музыка, Миша не могъ понять; онъ ходилъ и къ дверямъ — не изъ другой ли комнаты? и къ часамъ — не въ часахъ ли? и къ бюро, и къ горкѣ; прислушивался то въ томъ, то въ другомъ мѣстѣ; смотрѣлъ и подъ столъ... Наконецъ Миша увѣрился, что музыка точно играла въ табакеркѣ. Онъ подошелъ къ ней; смотритъ, а изъ-за деревьевъ солнышко выходитъ, крадется тихонько по небу, а небо и городокъ все свѣтлѣе и свѣтлѣе; окошки горятъ яркимъ огнемъ, и отъ башенокъ будто сіяніе. Вотъ солнышко перешло черезъ небо на другую сторону, все ниже, да ниже, и наконецъ, за пригоркомъ совсѣмъ скрылось, и городокъ потемнѣлъ, ставни закрылись, и башенки померкли, только не надолго. Вотъ затеплилась звѣздочка, вотъ другая, вотъ и мѣсяцъ рогатый выглянулъ изъ-за деревьевъ, и въ городкѣ стало опять свѣтлѣе, окошки засеребрились, и отъ башенокъ потянулись синеватые лучи.

Папенька! папенька! нельзя-ли войти въ этотъ городокъ? куда бы мнѣ хотѣлось!

Мудрено, мой другъ; этотъ городокъ тебѣ не по росту.

Ничего, папенька, я такой маленькій; только пустите меня туда; мнѣ такъ-бы хотѣлось узнать, что тамъ дѣлается...

Право, мой другъ, тамъ и безъ тебя тѣсно.

Да кто же тамъ живетъ?

Кто тамъ живетъ? Тамъ живутъ колокольчики.

Съ этими словами папенька поднялъ крышку на табаверкѣ, и что же увидѣлъ Миша? И колокольчики, и молоточки, и валикъ, и колеса. Миша удивился.

Зачѣмъ эти колокольчики? зачѣмъ молоточки? зачѣмъ валикъ съ крючками? — спрашивалъ Миша у папеньки.

А папенька отвѣчалъ: — Не скажу тебѣ, Миша; самъ посмотри попристальнѣе, да подумай: авось-либо отгадаешь. Только вотъ этой пружинки не трогай, а иначе все изломается.

Папенька вышелъ, а Миша остался надъ табакеркой. Вотъ онъ сидѣлъ, сидѣлъ надъ нею, смотрѣлъ, смотрѣлъ, думалъ, думалъ: отъ чего звенятъ колокольчики?

Между тѣмъ музыка играетъ, да играетъ; вотъ все тише, да тише, какъ-будто что-то цѣпляется за каждую нотку, какъ-будто что-то отталкиваетъ одинъ звукъ отъ другаго. Вотъ Миша смотритъ: внизу табакерки, подъ шалнеромъ, отворяется дверца, и изъ дверцы выбѣгаетъ мальчикъ съ золотою головкою и въ стальной юбочкѣ, останавливается на порогѣ и манитъ къ себѣ Мишу.

«Да отъ чего же», подумалъ Миша, «папенька сказалъ, что въ этомъ городкѣ и безъ меня тѣсно? Нѣтъ, видно, въ немъ живутъ добрые люди; видите, зовутъ меня въ гости. — Извольте, съ величайшею радостію».

Съ этими словами Миша побѣжалъ къ дверцѣ и съ чрезвычайнымъ удивленіемъ замѣтилъ, что дверца ему пришлась точь въ точь по росту. Какъ хорошо воспитанный мальчикъ, онъ почелъ долгомъ, прежде всего, обратиться къ своему провожатому:

Позвольте узнать, — сказалъ Миша, — съ кѣмъ я имѣю честь говорить?

Динь, динь, динь, — отвѣчалъ незнакомецъ; — я мальчикъ-колокольчикъ, житель этого городка. Мы слышали, что вамъ очень хочется побывать у насъ въ гостяхъ, и потому рѣшились просить васъ сдѣлать намъ честь къ намъ пожаловать. Динь, динь, динь; динь, динь, динь.

Миша учтиво поклонился; мальчикъ-колокольчикъ взялъ его за руку, и они пошли. Тутъ Миша замѣтилъ, что надъ ними былъ сводъ, сдѣланный изъ пестрой тисненной бумажки съ золотыми краями. Передъ ними былъ другой сводъ, только поменьше; потомъ третій, еще меньше; четвертый, еще меньше, и такъ всѣ другіе своды, чѣмъ дальше, тѣмъ меньше, такъ что въ послѣдній, казалось, едва могла пройти головка его провожатаго.

Я вамъ очень благодаренъ за ваше приглашеніе, — сказалъ ему Миша; — но не знаю, можно ли будетъ мнѣ имъ воспользоваться. Правда, здѣсь я свободно прохожу, но тамъ дальше, посмотрите, какіе у васъ низенькіе своды; тамъ я, позвольте сказать откровенно, тамъ я и ползкомъ не пройду. Я удивляюсь, какъ и вы подъ ними проходите.

Динь, динь, динь! — отвѣчалъ мальчикъ, — пройдемъ, не безпокойтесь, ступайте только за мною.

Миша послушался. Въ самомъ дѣлѣ, съ каждымъ ихъ шагомъ, казалось, своды подымались, и наши мальчики всюду свободно проходили; когда же они дошли до послѣдняго свода, тогда мальчикъ-колокольчикъ попросилъ Мишу оглянуться назадъ. Миша оглянулся, и что же увидѣлъ? Теперь тотъ первый сводъ, подъ который онъ подошелъ, входя въ дверцы, показался ему маленькимъ, какъ-будто, пока они шли, сводъ опустился. Миша былъ очень удивленъ.

Отъ чего это? — спросилъ онъ своего проводника.

Динь, динь, динь! — отвѣчалъ проводникъ, смѣясь; — издали всегда такъ кажется; видно, вы ни на что вдаль со вниманіемъ не смотрѣли; вдали все кажется маленькимъ, а подойдешь — большое.

Да, это правда, — отвѣчалъ Миша; — я до сихъ поръ не подумалъ объ этомъ, и отъ того вотъ чтó со мною случилось: третьяго дня я хотѣлъ нарисовать, какъ маменька, возлѣ меня, играетъ на фортепіано, а папенька, на другомъ концѣ комнаты, читаетъ книжку. Только этого мнѣ никакъ не удалось сдѣлать: тружусь, тружусь, рисую какъ можно вѣрнѣе, а все на бумагѣ у меня выдетъ, что папенька возлѣ маменьки сидитъ, и кресла его возлѣ фортепіано стоятъ; а между тѣмъ я очень хорошо вижу, что фортепіано стоятъ возлѣ меня у окошка, а папенька сидитъ на другомъ концѣ у камина. Маменька мнѣ говорила, что папеньку надобно нарисовать маленькимъ, но я думалъ, что маменька шутитъ, потому что папенька гораздо больше ея ростомъ; но теперь вижу, что маменька правду говорила: точно, папеньку надобно было нарисовать маленькимъ, потому что онъ сидѣлъ вдалекѣ. Очень вамъ благодаренъ за объясненіе, очень благодаренъ.

Мальчикъ-колокольчикъ смѣялся изо всѣхъ силъ:

Динь, динь, динь, какъ смѣшно! Динь, динь, динь, какъ смѣшно! Не умѣть нарисовать папеньку съ маменькой! Динь, динь, динь; динь, динь, динь!

Мишѣ показалось досадно, что мальчикъ-колокольчикъ надъ нимъ такъ немилосердно насмѣхается, и онъ очень вѣжливо сказалъ ему:

Позвольте мнѣ спросить у васъ: зачѣмъ вы къ каждому слову все говорите: динь, динь, динь?

Ужь у насъ поговорка такая, — отвѣчалъ мальчикъ-колокольчикъ.

Поговорка? — замѣтилъ Миша; — а вотъ папенька говоритъ, что очень нехорошо привыкать къ поговоркамъ.

Мальчикъ-колокольчикъ закусилъ губы и не сказалъ болѣе ни слова.

Вотъ передъ ними еще дверцы; онѣ отворились, и Миша очутился на улицѣ. Что за улица! Что за городокъ! Мостовая вымощена перламутромъ; небо пестренькое, черепаховое; по небу ходитъ золотое солнышко; помянешь его, оно съ неба сойдетъ, вкругъ руки обойдетъ и опять поднимается. А домики-то стальные, полированные, крытые разноцвѣтными раковинками, и подъ каждою крышкою сидитъ мальчикъ-колокольчикъ съ золотою головкою, въ серебряной юбочкѣ, и много ихъ, много, и всѣ малъ-мала меньше.

Нѣтъ, теперь ужь меня не обманутъ, — сказалъ Миша; — это такъ только мнѣ кажется издали, а колокольчики-то всѣ одинакіе.

Анъ вотъ и не правда, — отвѣчалъ провожатый: — колокольчики не одинакіе. Еслибы мы всѣ были одинакіе, то и звенѣли бы мы всѣ въ одинъ голосъ, одинъ какъ другой; а ты слышишь, какія мы пѣсни выводимъ. Это отъ того, что кто изъ насъ побольше, у того и голосъ потолще, неужели ты и этого не знаешь? Вотъ видишь ли, Миша, это тебѣ урокъ; впередъ не смѣйся надъ тѣми, у которыхъ поговорка дурная; иной и съ поговоркою, а больше другаго знаетъ, и можно отъ него кое-чему научиться.

Миша въ свою очередь закусилъ язычекъ. Между тѣмъ ихъ окружили мальчики-колокольчики, теребили Мишу за платье, звенѣли, прыгали, бѣгали.

Весело вы живете, — сказалъ имъ Миша; — вѣкъ бы съ вами остался; цѣлый день вы ничего не дѣлаете; у васъ ни уроковъ, ни учителей, да еще и музыка цѣлый день.

Динь, динь, динь! — закричали колокольчики; — ужь нашелъ у насъ веселье! Нѣтъ, Миша, плохое намъ житье. Правда, уроковъ у насъ нѣтъ, да что же въ томъ толку? Мы бы уроковъ не побоялися! Вся наша бѣда именно въ томъ, что у насъ, бѣдныхъ, никакого нѣтъ дѣла; нѣтъ у насъ ни книжекъ, ни картинокъ; нѣтъ ни папеньки, ни маменьки; нечѣмъ заняться; цѣлый день играй, да играй, а вѣдь это, Миша, очень, очень скучно. Повѣришь-ли? Хорошо наше черепаховое небо, хорошо и золотое солнышко, и золотыя деревья; но мы, бѣдные, мы насмотрѣлись на нихъ вдоволь, и все это очень намъ надоѣло; изъ городка мы ни пяди, а ты можешь себѣ вообразить, каково цѣлый вѣкъ, ничего не дѣлая, просидѣть въ табакеркѣ, и даже въ табакеркѣ съ музыкою.

Да, — отвѣчалъ Миша, — вы говорите правду. Это и со мною случается: когда послѣ ученья примешься за игрушки, то такъ весело; а когда, въ праздникъ, цѣлый день все играешь, да играешь, то къ вечеру и сдѣлается скучно; и за ту, и за другую игрушку примешься — все не мило. Я долго не понималъ, отъ чего это, а теперь понимаю.

Да сверхъ того на насъ есть другая бѣда, Миша, у насъ есть дядьки.

Какіе же дядьки? — спросилъ Миша.

Дядьки-молоточки, — отвѣчали колокольчики; — ужь какіе злые! то и дѣло, что ходятъ по городу, да насъ постукиваютъ. Которые побольше, тѣмъ еще рѣже тукъ-тукъ бываетъ, а ужь маленькимъ куда больно достается.

Въ самомъ дѣлѣ, Миша увидѣлъ, что по улицѣ ходили какіе-то господа на тоненькихъ ножкахъ, съ предлинными носами, и шептали между собою: «тукъ, тукъ, тукъ! тукъ, тукъ, тукъ! поднимай! задѣвай! тукъ, тукъ, тукъ! тукъ, тукъ, тукъ!»

И въ самомъ дѣлѣ, дядьки-молоточки безпрестанно то по тому, то по другому колокольчику тукъ, да тукъ, индо бѣдному Мишѣ жалко стало. Онъ подошелъ къ этимъ господамъ, очень вѣжливо поклонился и съ добродушіемъ спросилъ: зачѣмъ они, безъ всякаго сожалѣнія, колотятъ бѣдныхъ мальчиковъ? А молоточки ему въ отвѣтъ:

Прочь ступай, не мѣшай! Тамъ въ палатѣ и въ халатѣ надзиратель лежитъ и стучать намъ велитъ. Все ворочается, прицѣпляется. Тукъ, тукъ, тукъ! тукъ, тукъ, тукъ!

Какой это у васъ надзиратель? — спросилъ Миша у колокольчиковъ.

А это г. Валикъ, — зазвенѣли они; — предобрый человѣкъ, день и ночь съ дивана не сходитъ; на него мы не можемъ пожаловаться.

Миша къ надзирателю. Смотритъ: онъ съ самомъ дѣлѣ лежитъ на диванѣ, въ халатѣ, и съ боку на бокъ переворачивается, только все лицомъ къ верху. А по халату-то у него шпильки, крючечки видимо-невидимо: только-что попадется ему молотокъ, онъ его крючкомъ сперва зацѣпитъ, потомъ спуститъ, а молоточекъ-то и стукнетъ по колокольчику.

Только-что Миша къ нему подошелъ, какъ надзиратель закричалъ:

Шуры-муры! кто здѣсь ходитъ? кто здѣсь бродитъ? Шуры-муры! кто прочь нейдетъ? кто мнѣ спать не даетъ? Шуры-муры, шуры-муры!

Это я, — храбро отвѣчалъ Миша; — я — Миша...

А что тебѣ надобно? — спросилъ надзиратель.

Да мнѣ жаль бѣдныхъ мальчиковъ-колокольчиковъ; они всѣ такіе умные, такіе добрые, такіе музыканты, а, по вашему приказанію, дядьки ихъ безпрестанно постукиваютъ...

А мнѣ какое дѣло, шуры-муры! Не я здѣсь нáбольшій. Пусть себѣ дядьки стукаютъ мальчиковъ! Мнѣ что за дѣло! Я надзиратель добрый, все на диванѣ лежу и ни за кѣмъ не гляжу... Шуры-муры, шуры-муры...

«Ну, многому же я научился въ этомъ городкѣ!» сказалъ про себя Миша. «Вотъ еще иногда мнѣ бываетъ досадно, зачѣмъ надзиратель съ меня глазъ не спускаетъ! Экой злой! думаю я; вѣдь онъ не папенька и не маменька; что ему за дѣло, что я шалю? Зналъ бы, сидѣлъ въ своей комнатѣ. Нѣтъ, теперь вижу, чтó бываетъ съ бѣдными мальчиками, когда за ними никто не смотритъ».

Между тѣмъ Миша пошелъ далѣе — и остановился. Смотритъ: золотой шатеръ съ жемчужною бахрамою; наверху золотой флюгеръ вертится, будто вѣтреная мельница, а подъ шатромъ лежитъ Царевна-пружинка и, какъ змѣйка, то свернется, то развернется и безпрестанно надзирателя подъ бокъ толкаетъ. Миша этому очень удивился и сказалъ ей:

Сударыня-Царевна! Зачѣмъ вы надзирателя подъ бокъ толкаете?

Зицъ, зицъ, зицъ, — отвѣчала Царевна; — глупый ты мальчикъ, неразумный мальчикъ! На все смотришь, ничего не видишь! Кабы я валикъ не толкала, валикъ бы не вертѣлся; кабы валикъ не вертѣлся, то онъ за молоточки бы не цѣплялся, молоточки бы не стучали; кабы молоточки не стучали, колокольчики бы не звенѣли; кабы колокольчики не звенѣли, и музыки бы не было! Зицъ, зицъ, зицъ.

Мишѣ захотѣлось узнать, правду-ли говоритъ Царевна, наклонился и прижалъ ее пальчикомъ — и что же? Въ одно мгновеніе пружинка съ силою развилась, валикъ сильно завертѣлся, молоточки быстро застучали, колокольчики заиграли дребедень, и вдругъ пружинка лопнула. Все умолкло, валикъ остановился, молоточки попадали, колокольчики свернулись на сторону, солнышко повисло, домики изломались... Тогда Миша вспомнилъ, что папенька не приказывалъ ему трогать пружинки, испугался и... проснулся.

Чтó во снѣ видѣлъ, Миша? — спросилъ папенька.

Миша долго не могъ опамятоваться. Смотритъ: та-же папенькина комната, та-же передъ нимъ табакерка: возлѣ него сидятъ папенька и маменька и смѣются.

Гдѣ же мальчикъ-колокольчикъ? Гдѣ Дядька-моло-точекъ? Гдѣ Царевна-пружинка? — спрашивалъ Миша. — Такъ это былъ сонъ?

Да, Миша, тебя музыка убаюкала, и ты здѣсь порядочно вздремнулъ; разскажи же намъ, по крайней мѣрѣ, чтó тебѣ приснилось?

Да видите, папенька, — сказалъ Миша, протирая глазки; — мнѣ все хотѣлось узнать, отъ чего музыка въ табакеркѣ играетъ; вотъ я принялся на все прилежно смотрѣть и разбирать, чтó въ ней движется и отъ чего движется; думалъ, думалъ и сталъ уже добираться — какъ вдругъ, смотрю, дверца въ табакеркѣ растворилась... — Тутъ Миша разсказалъ весь свой сонъ по порядку.

Ну, теперь вижу, — сказалъ папенька, — что ты въ самомъ дѣлѣ почти понялъ, отъ чего музыка въ табакеркѣ играетъ; но ты это еще лучше поймешь, когда будешь учиться Механикѣ.

Кн. В. Одоевскій (Дѣдушка Ириней).       

Источникъ: Образцовыя сказки русскихъ писателей. Собралъ для дѣтей В. П. Авенаріусъ. Съ 62 рисунками Н. Н. Каразина. — СПб.: Типографія А. Веллинга, 1882. — С. 32-42.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0