Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - среда, 13 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 11.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

М

Дмитрій Наркисовичъ Маминъ-Сибирякъ († 1912 г.)

Д.Н. Мамин-СибирякДмитрій Наркисовичъ Маминъ-Сибирякъ (1852–1912), прозаикъ. Родился 25 октября (6 ноября н. с.) въ Висимо-Шайтанскомъ заводѣ Пермской губерніи въ семьѣ заводского священника. Получилъ домашнее образованіе, затѣмъ учился въ Висимской школѣ для дѣтей рабочихъ. Въ 1866 былъ принятъ въ Екатеринбургское духовное училищѣ, гдѣ обучался до 1868, затѣмъ продолжилъ образованіе въ Пермской духовной семинаріи (до 1872). Въ эти годы испытываетъ воздѣйствіе идей Чернышевскаго, Добролюбова, Герцена. Въ 1872 Маминъ-Сибирякъ поступаетъ въ Петербургскую медико-хирургическую академію на ветеринарное отдѣленіе. Въ 1876, не окончивъ курсъ академіи, переходитъ на юридическій факультетъ Петербургскаго университета, но, проучившись годъ, вынужденъ оставить его изъ-за матеріальныхъ трудностей и рѣзкаго ухудшенія здоровья (начался туберкулезъ). Лѣтомъ 1877 вернулся на Уралъ, къ родителямъ. Въ слѣдующемъ году умеръ отецъ, и вся тяжесть заботъ о семьѣ легла на Мамина-Сибиряка. Чтобы дать образованіе братьямъ и сестрѣ и сумѣть заработать, рѣшено было переѣхать въ крупный культурный центръ. Былъ выбранъ Екатеринбургъ, гдѣ начинается его новая жизнь. далѣе>>

Сочиненія

Д. Н. Маминъ-Сибирякъ († 1912 г.)
Разсказы и сказки.

Пріемышъ.

Изъ разсказовъ стараго охотника.

I.

Именно въ такой дождливый день я подходилъ къ Свѣтлому озеру, къ знакомому сторожу на рыбачьей саймѣ [1] Тарасу. Дождь уже рѣдѣлъ. На одной сторонѣ неба показались просвѣты, еще немножко, и покажется горячее лѣтнее солнце. Лѣсная тропинка сдѣлала крутой поворотъ, и я вышелъ на отлогій мысъ, вдававшійся широкимъ языкомъ въ озеро. Собственно, здѣсь было не самое озеро, а широкій протокъ между двумя озерами, и сайма приткнулась въ излучинѣ на низкомъ берегу, гдѣ въ заливчикѣ ютились рыбачьи лодки. Протокъ между озерами образовался, благодаря большому, лѣсистому острову, разлегшемуся зеленой шапкой напротивъ саймы.

Мое появленіе на мысу вызвало сторожевой окликъ собаки Тараса, — на незнакомыхъ людей она всегда лаяла особеннымъ образомъ, отрывисто и рѣзко, точно сердито спрашивала: «кто идетъ?» Я люблю такихъ простыхъ сабачонокъ за ихъ необыкновенный умъ и вѣрную службу...

Рыбачья избушка издали казалась повернутой вверхъ дномъ большой лодкой, — это горбилась старая деревянная крыша, проросшая веселой, зеленой травой. Кругомъ избушки поднималась густая поросль изъ Иванъ-чая, шалфея и «медвѣжьихъ дудокъ», такъ-что у подходившаго къ избушкѣ человѣка виднѣлась одна голова. Такая густая трава росла только по берегамъ озера, потому что здѣсь достаточно было влаги, и почва была жирная.

Когда я подходилъ уже совсѣмъ къ избушкѣ, изъ травы кубаремъ вылетѣла на меня пестрая собачонка и залилась отчаяннымъ лаемъ.

Соболько, перестань... Не узналъ?

Соболько остановился въ раздумьи, но, видимо, еще не вѣрилъ въ старое знакомство. Онъ осторожно подошелъ, обнюхалъ мои охотничьи сапоги и только послѣ этой церемоніи виновато завилялъ хвостомъ. Дескать, виноватъ, ошибся, — а все-таки я долженъ стеречь избушку.

Избушка оказалась пустой. Хозяина не было, т.-е. онъ, вѣроятно, отправился на озеро осматривать какую-нибудь рыболовную снасть. Кругомъ избушки все говорило о присутствіи живого человѣка: слабо курившійся огонекъ, охапка только-что нарубленныхъ дровъ, сушившаяся на кольяхъ сѣть, топоръ, воткнутый въ обрубокъ дерева. Въ пріотворенную дверь саймы виднѣлось все хозяйство Тараса: ружье на стѣнѣ, нѣсколько горшковъ на припечкѣ, сундучокъ подъ лавкой, развѣшенныя снасти. Избушка была довольно просторная, потому что зимой во время рыбнаго лова въ ней помѣщалась цѣлая артель рабочихъ. Лѣтомъ старикъ жилъ одинъ. Несмотря ни на какую погоду, онъ каждый день жарко натапливалъ русскую печь и спалъ на полатяхъ. Эта любовь къ теплу объяснялась почтеннымъ возрастомъ Тараса: ему было около девяноста лѣтъ; я говорю «около», потому что самъ Тарасъ забылъ, когда онъ родился. «Еще до француза», какъ объяснялъ онъ, т.-е. до нашествія французовъ въ Россію въ 1812 году.

Снявъ намокшую куртку и развѣсивъ охотничьи доспѣхи по стѣнкѣ, я принялся разводить огонь. Соболько вертѣлся около меня, предчувствуя какую-нибудь поживу. Весело разгорѣлся огонекъ, пустивъ кверху синюю струйку дыма. Дождь уже прошелъ. По небу неслись разорванныя облака, роняя рѣдкія капли. Кое-гдѣ синѣли просвѣты неба. А потомъ показалось и солнце, горячее іюльское солнце, подъ лучами котораго мокрая трава точно задымилась. Вода въ озерѣ стояла тихо-тихо, какъ это бываетъ только послѣ дождя. Пахло свѣжей травой, шалфеемъ, смолистымъ ароматомъ недалеко стоявшаго сосняка. Вообще, хорошо, какъ только можетъ быть хорошо въ такомъ глухомъ лѣсномъ уголкѣ. Направо, гдѣ кончался протокъ, синѣла гладь Свѣтлаго озера, а за зубчатой каймой поднимались горы. Чудный уголокъ! И не даромъ старый Тарасъ прожилъ здѣсь цѣлыхъ сорокъ лѣтъ. Гдѣ-нибудь въ городѣ онъ не прожилъ бы и половины, потому что въ городѣ не купишь ни за какія деньги такого чистаго воздуха, а главное — этого спокойствія, которое охватывало здѣсь. Хорошо на саймѣ!.. Весело горитъ яркій огонекъ; начинаетъ припекать горячее солнце, глазамъ больно смотрѣть на сверкающую даль чуднаго озера. Такъ сидѣлъ бы здѣсь и, кажется, не разстался бы съ чуднымъ лѣснымъ привольемъ. Мысль о городѣ мелькаетъ въ головѣ, какъ дурной сонъ.

Въ ожиданіи старика я прикрѣпилъ на длинной палкѣ мѣдный походный чайникъ съ водой и повѣсилъ его надъ огнемъ. Вода уже начинала кипѣть, а старика все не было.

«Куда бы ему дѣться? — раздумывалъ я вслухъ. — Снасти осматриваютъ утромъ, а теперь полдень... Можетъ быть, поѣхалъ посмотрѣть, не ловитъ ли кто рыбу безъ спроса... Соболько, куда дѣвался твой хозяинъ!»

Умная собака только виляла пушистымъ хвостомъ, облизывалась и нетерпѣливо взвизгивала. По наружности Соболько принадлежалъ къ типу такъ называемыхъ «промысловыхъ» собакъ. Небольшого роста, съ острой мордой, стоячими ушами и загнутымъ вверхъ хвостомъ, онъ, пожалуй, напоминалъ обыкновенную дворнягу, съ той разницей, что дворняга не нашла бы въ лѣсу бѣлки, не сумѣла бы «облаять» глухаря, выслѣдить оленя, — однимъ словомъ, настоящая промысловая собака, лучшій другъ человѣка. Нужно видѣть такую собаку именно въ лѣсу, чтобы въ полной мѣрѣ оцѣнить всѣ ея достоинства.

Когда этотъ «лучшій другъ человѣка» радостно взвизгнулъ, я понялъ, что онъ завидѣлъ хозяина. Дѣйствительно, въ протокѣ черной точкой показалась рыбачья лодка, огибавшая островъ. Это и былъ Тарасъ... Онъ плылъ, стоя на ногахъ, и ловко работалъ однимъ весломъ, — настоящіе рыбаки всѣ такъ плаваютъ на своихъ лодкахъ однодеревкахъ, называемыхъ не безъ основанія «душегубками». Когда онъ подплылъ ближе, я замѣтилъ, къ удивленію, плывшаго передъ лодкой лебедя.

Ступай домой, гуляка! — ворчалъ старикъ, подгоняя красиво плывшую птицу. — Ступай, ступай... Вотъ я тебѣ дамъ уплывать, Богъ знаетъ, куда... Ступай домой, гуляка!

Лебедь красиво подплылъ къ саймѣ, вышелъ на берегъ, встряхнулся и, тяжело переваливаясь на своихъ кривыхъ, черныхъ ногахъ, направился къ избушкѣ.

II.

Старикъ Тарасъ былъ высокаго роста, съ окладистой, сѣдой бородой и строгими, большими, сѣрыми глазами. Онъ все лѣто ходилъ босой и безъ шляпы. Замѣчательно, что у него всѣ зубы были цѣлы, и волосы на головѣ сохранились. Загорѣлое, широкое лицо было изборождено глубокими морщинами. Въ жаркое время онъ ходилъ въ одной рубахѣ изъ крестьянскаго синяго холста.

Здравствуй, Тарасъ!

Здравствуй, баринъ!

Откуда Богъ несетъ?

А вотъ за Пріемышемъ плавалъ, за лебедемъ... Все тутъ вертѣлся, въ протокѣ, а потомъ вдругъ и пропалъ. Ну, я сейчасъ за нимъ. Выѣхалъ въ озеро, — нѣтъ; по заводямъ проплылъ, — нѣтъ; а онъ за островомъ плаваетъ.

Откуда досталъ-то его, лебедя?

А Богъ послалъ, да!.. Тутъ охотники изъ господъ наѣзжали; ну, лебедя съ лебедушкой и пристрѣлили, а вотъ этотъ остался. Забился въ камыши и сидитъ. Летать-то не умѣетъ, вотъ и спрятался, ребячьимъ дѣломъ. Я, конечно, ставилъ сѣти подлѣ камышей, ну, и поймалъ его. Пропадетъ одинъ-то, ястреба заѣдятъ, потому какъ смыслу въ емъ еще настоящаго нѣтъ. Сиротой остался. Вотъ я его привезъ и держу. И онъ тоже привыкъ... Теперь вотъ скоро мѣсяцъ будетъ, какъ живемъ вмѣстѣ. Утромъ на зарѣ поднимется, поплаваетъ въ протокѣ, покормится, а потомъ и домой. Знаетъ, когда я встаю, и ждетъ, чтобы покормили. Умная птица, однимъ словомъ, и свой порядокъ знаетъ...

Старикъ говорилъ необыкновенно любовно, какъ о близкомъ человѣкѣ. Лебедь приковылялъ къ самой избушкѣ и, очевидно, выжидалъ какой-нибудь подачки.

Улетитъ онъ у тебя, дѣдушка... — замѣтилъ я.

Зачѣмъ ему летѣть? И здѣсь хорошо: сытъ, кругомъ вода...

А зимой?

Перезимуетъ вмѣстѣ со мной въ избушкѣ. Мѣста хватитъ, а намъ съ Соболькой веселѣе. Какъ-то одинъ охотникъ забрелъ ко мнѣ на сайму, увидалъ лебедя и говоритъ вотъ такъ же: — «Улетитъ, ежели крылья не подрѣжешь». А какъ же можно увѣчить Божью птицу? Пусть живетъ, какъ ей отъ Господа указано... Человѣку указано одно, а птицѣ — другое... Не возьму я въ толкъ, зачѣмъ господа лебедей застрѣлили. Вѣдь и ѣсть не станутъ, а такъ, для озорства...

Лебедь точно понималъ слова старика и посматривалъ на него своими умными глазами.

А какъ онъ съ Соболькой? — спросилъ я. — Сперва-то боялся, а потомъ привыкъ. Теперь лебедь-то въ другой разъ у Собольки и кусокъ отниметъ.

Песъ заворчитъ на него, а лебедь его — крыломъ. Смѣшно на нихъ со стороны смотрѣть. А то гулять вмѣстѣ отправятся: лебедь по водѣ, а Соболько — по берегу. Пробовалъ песъ плавать за нимъ, ну, да ремесло-то не то: чуть не потонулъ. А какъ лебедь уплыветъ, Соболько ищетъ его. Сядетъ на бережку и воетъ... Дескать, скучно мнѣ, псу, безъ тебя, другъ сердешный. Такъ вотъ и живемъ втроемъ.

Я очень любилъ старика. Разсказывалъ онъ ужъ очень хорошо и зналъ много. Бываютъ такіе хорошіе, умные старики. Много лѣтнихъ ночей приходилось коротать на саймѣ, и каждый разъ узнаешь что-нибудь новое. Прежде Тарасъ былъ охотникомъ и зналъ мѣста кругомъ верстъ на пятьдесятъ, зналъ всякій обычай лѣсной птицы и лѣсного звѣря; а теперь не могъ уходить далеко и зналъ одну свою рыбу. На лодкѣ плавать легче, чѣмъ ходить съ ружьемъ по лѣсу, а особенно по горамъ. Теперь ружье оставалось у Тараса только по старой памяти да на всякій случай, если бы забѣжалъ волкъ. По зимамъ волки заглядывали на сайму и давно уже точили зубы на Собольку. Только Соболько былъ хитеръ и не давался волкамъ.

Я остался на саймѣ на цѣлый день. Вечеромъ ѣздили удить рыбу и ставили сѣти на ночь. Хорошо Свѣтлое озеро, и недаромъ оно названо Свѣтлымъ, — вода въ немъ совершенно прозрачная, такъ что плывешь на лодкѣ и видишь все дно на глубинѣ нѣсколькихъ саженъ. Видны и пестрые камушки, и желтый рѣчной песокъ, и водоросли, видно, какъ и рыба ходитъ «руномъ», т.-е. стадомъ. Такихъ горныхъ озеръ на Уралѣ сотни, и всѣ они отличаются необыкновенной красотой. Отъ другихъ Свѣтлое озеро отличалось тѣмъ, что прилегало къ горамъ только одной стороной, а другой выходило «въ степь», гдѣ начиналась благословенная Башкирія. Кругомъ Свѣтлаго озера разлеглись самыя привольныя мѣста, а изъ него выходила бойкая горная рѣка, разливавшаяся по степи на цѣлую тысячу верстъ. Длинной озеро было до двадцати верстъ да въ ширину около десяти. Глубина достигала въ нѣкоторыхъ мѣстахъ саженъ пятнадцати... Особенную красоту придавала ему группа лѣсистыхъ острововъ. Одинъ такой островокъ отдалился на самую середину озера и назывался Голодаемъ, потому что, попавъ на него въ дурную погоду, рыбаки не разъ голодали по нѣскольку дней.

Тарасъ жилъ на Свѣтломъ уже сорокъ лѣтъ. Когда-то у него были и своя семья, и домъ, а теперь онъ жилъ бобылемъ. Дѣти перемерли, жена тоже умерла, и Тарасъ безвыходно оставался на Свѣтломъ по цѣлымъ годамъ.

Не скучно тебѣ, дѣдушка? — спросилъ я, когда мы возвратились съ рыбной ловли. — Жутко одинокому-то въ лѣсу...

Одному? Тоже и скажетъ баринъ... Я тутъ князь-княземъ живу. Все у меня есть... И птица всякая, и рыбка, и травка. Конечно, говорить онѣ не умѣютъ, да я-то понимаю все. Сердце радуется въ другой разъ посмотрѣть на Божью тварь... У всякой свой порядокъ и свой умъ. Ты думаешь, зря рыбка плаваетъ въ водѣ, или птица по лѣсу летаетъ? Нѣтъ, у нихъ заботы не меньше нашего... Эвонъ, погляди, — лебедь-то дожидается насъ съ Соболькой. Ахъ, прокуратъ...

Старикъ ужасно былъ доволенъ своимъ пріемышемъ, и всѣ разговоры, въ концѣ-концовъ, сводились на него.

Гордая, настоящая царская птица, — объяснилъ онъ. — Помани его кормомъ, да не дай, — въ другой разъ и не подойдетъ. Свой карахтеръ тоже имѣетъ, даромъ что птица... Съ Соболькой тоже себя очень гордо держитъ. Чуть что, сейчасъ крыломъ, а то и носомъ долбанетъ. Извѣстно, песъ въ другой разъ созорничать захочетъ, зубами норовитъ за хвостъ поймать, а лебедь его по мордѣ... Это тоже не игрушка, чтобы за хвостъ хватать. Я переночевалъ и утромъ на другой день собрался уходить.

Ужо по осени приходи, — говорилъ старикъ на прощаньи. — Тогда рыбу лучить будемъ съ острогой... Ну, рябчиковъ пострѣляемъ. Осенній рябчикъ жирный.

Хорошо, дѣдушка, пріѣду какъ-нибудь. Когда я отходилъ, старикъ меня вернулъ.

Посмотри-ка, баринъ, какъ лебедь-то разыгрался съ Соболькой...

Дѣйствительно, стоило полюбоваться оригинальной картиной. Лебедь стоялъ, раскрывъ крылья, а Соболько съ визгомъ и лаемъ нападалъ на него. Умная птица вытягивала шею и шипѣла на собаку, какъ это дѣлаютъ гуси. Старый Тарасъ отъ души смѣялся надъ этой сценой, какъ ребенокъ.

III.

Въ слѣдующій разъ я попалъ на Свѣтлое озеро уже поздней осенью, когда выпалъ первый снѣгъ. Лѣсъ и теперь былъ хорошъ. Кое-гдѣ на березахъ еще оставался желтый листъ. Ели и сосны казались зеленѣе, чѣмъ лѣтомъ. Сухая осенняя трава выглядывала изъ-подъ снѣга желтой щеткой. Мертвая тишина царила кругомъ, точно природа, утомленная лѣтней, кипучей работой, теперь отдыхала. Свѣтлое озеро казалось больше, потому что не стало прибрежной зелени. Прозрачная вода потемнѣла, и въ берегъ съ шумомъ била тяжелая осенняя волна.

Избушка Тараса стояла на томъ же мѣстѣ, но казалась выше, потому что не стало окружавшей ее высокой травы. Навстрѣчу мнѣ выскочилъ тотъ же Соболько. Теперь онъ узналъ меня и ласково завилялъ хвостомъ еще издали. Тарасъ былъ дома. Онъ чинилъ неводъ для зимняго лова.

Здравствуй, старина!

Здравствуй, баринъ!

Ну, какъ поживаешь?

Да ничего... По осени-то, къ первому снѣгу прихворнулъ малость. Ноги болѣли... Къ непогодѣ у меня завсегда такъ бываетъ.

Старикъ, дѣйствительно, имѣлъ утомленный видъ. Онъ казался теперь такимъ дряхлымъ и жалкимъ. Впрочемъ, это происходило, какъ оказалось, совсѣмъ не отъ болѣзни. За чаемъ мы разговорились, и старикъ разсказалъ свое горе.

Помнишь, баринъ, лебедя-то?

Пріемыша?

Онъ самый... Ахъ, хороша была птица!.. А вотъ мы опять съ Соболькой остались одни... Да, не стало Пріемыша.

Убили охотники?

Нѣтъ, самъ ушелъ... Вотъ какъ мнѣ обидно это, баринъ!.. Ужъ я ли, кажется, не ухаживалъ за нимъ, я ли не водился!.. Изъ рукъ кормилъ... Онъ ко мнѣ и на голосъ шелъ. Плаваетъ онъ по озеру, — я его кликну, онъ и подплываетъ. Ученая птица. И вѣдь совсѣмъ привыкла,.. да! Ужъ въ заморозки грѣхъ вышелъ. На перелетѣ стадо лебедей спустилось на Свѣтлое озеро. Ну, отдыхаютъ, кормятся, плаваютъ, а я любуюсь. Пусть Божья птица съ силой соберется: не близкое мѣсто летѣть... Ну, а тутъ и вышелъ грѣхъ. Мой-то Пріемышъ сначала сторонился отъ другихъ лебедей: подплыветъ къ нимъ, и назадъ. Тѣ гогочутъ по-своему, зовутъ его, а онъ домой... Дескать у меня свой домъ есть. Такъ дня три это у нихъ было. Все, значитъ, переговариваются, по-своему, по-птичьему. Ну, а потомъ, вижу, — мой Пріемышъ затосковалъ... Вотъ, все равно, какъ человѣкъ тоскуетъ. Выйдетъ это на берегъ, встанетъ на одну ногу и начнетъ кричать. Да, вѣдь, какъ жалобно кричитъ... На меня тоску нагонитъ, а Соболько, дуракъ, волкомъ воетъ. Извѣстно, вольная птица, кровь-то сказалась...

Старикъ замолчалъ и тяжело вздохнулъ.

Ну, и что же, дѣдушка?

Ахъ, и не спрашивай... Заперъ я его въ избушку на цѣлый день, такъ онъ и тутъ донялъ. Станетъ на одну ногу у самой двери и стоитъ, пока не сгонишь его съ мѣста. Только вотъ не скажетъ человѣчьимъ языкомъ: «Пусти, дѣдушка, къ товарищамъ. Они-то въ теплую сторону полетятъ, а что я съ вами тутъ буду зимой дѣлать?» Ахъ, ты, думаю, какая задача! Пустить, — улетитъ за стадомъ и пропадетъ...

Почему пропадетъ?

А какъ же?.. Тѣ-то на полной волѣ выросли. Ихъ, молодые которые, отецъ съ матерью летать выучили. Вѣдь, ты думаешь, какъ у нихъ? Подростутъ лебедята, — отецъ съ матерью выведутъ ихъ сперва на воду, а потомъ начнутъ учить летать. Исподволь учатъ: все дальше да дальше. Своими глазами я видѣлъ, какъ молодыхъ обучаютъ къ перелету. Сначала особнякомъ учатъ, потомъ небольшими стаями, а потомъ уже сгрудятся въ одно большое стадо. Похоже на то, какъ солдатъ муштруютъ...Ну, а мой-то Пріемышъ одинъ выросъ и, почитай, никуда не леталъ. Поплаваетъ по озеру, — только и всего ремесла. Гдѣ же ему перелетѣть. Выбьется изъ силъ, отстанетъ отъ стада и пропадетъ... Не привыченъ къ дальнему лету.

Старикъ опять замолчалъ.

А пришлось выпустить, — съ грустью заговорилъ онъ. — Все равно, думаю, ежели удержу его на зиму, затоскуетъ и схирѣетъ. Ужъ птица такая особенная. Ну, и выпустилъ. Присталъ мой Пріемышъ къ стаду, поплавалъ съ нимъ день, а къ вечеру опять домой. Такъ два дня приплывалъ. Тоже, хоть и птица, а тяжело съ своимъ домомъ разставаться. Это онъ прощаться плавалъ, баринъ... Въ послѣдній-то разъ отплылъ отъ берега этакъ саженъ на двадцать, остановился и какъ, братецъ ты мой, крикнетъ по-своему. Дескать, «спасибо, дѣдушка, за хлѣбъ-за соль!..» Только я его и видѣлъ. Остались мы опять съ Соболькой одни. Первое-то время сильно мы оба тосковали. Спрошу его: — «Соболько, а гдѣ нашъ Пріемышъ?» А Соболько сейчасъ выть... Значитъ, жалѣетъ. И сейчасъ на берегъ, и сейчасъ искать друга милаго... Мнѣ по ночамъ все грезилось, что Пріемышъ-то тутъ вотъ полощется у берега и крылышками хлопаетъ. Выйду, — никого нѣтъ...

Вотъ какое дѣло вышло, баринъ.

Примѣчаніе:
[1] Саймой на Уралѣ называютъ рыбацкія стоянки.

Источникъ: Разсказы и сказки Д. Н. Мамина-Сибиряка. Томъ первый. Съ рисунками художниковъ: Андреева, Аѳанасьева, Литвиненко, Праотцева и др. — Седьмое изданіе. — М.: Типо-лит. В. Рихтер, 1904. — С. 21-37. («Библіотека для семьи и школы».)

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0