Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - четвергъ, 25 мая 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 14.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

М

Дмитрій Наркисовичъ Маминъ-Сибирякъ († 1912 г.)

Д.Н. Мамин-СибирякДмитрій Наркисовичъ Маминъ-Сибирякъ (1852–1912), прозаикъ. Родился 25 октября (6 ноября н. с.) въ Висимо-Шайтанскомъ заводѣ Пермской губерніи въ семьѣ заводского священника. Получилъ домашнее образованіе, затѣмъ учился въ Висимской школѣ для дѣтей рабочихъ. Въ 1866 былъ принятъ въ Екатеринбургское духовное училищѣ, гдѣ обучался до 1868, затѣмъ продолжилъ образованіе въ Пермской духовной семинаріи (до 1872). Въ эти годы испытываетъ воздѣйствіе идей Чернышевскаго, Добролюбова, Герцена. Въ 1872 Маминъ-Сибирякъ поступаетъ въ Петербургскую медико-хирургическую академію на ветеринарное отдѣленіе. Въ 1876, не окончивъ курсъ академіи, переходитъ на юридическій факультетъ Петербургскаго университета, но, проучившись годъ, вынужденъ оставить его изъ-за матеріальныхъ трудностей и рѣзкаго ухудшенія здоровья (начался туберкулезъ). Лѣтомъ 1877 вернулся на Уралъ, къ родителямъ. Въ слѣдующемъ году умеръ отецъ, и вся тяжесть заботъ о семьѣ легла на Мамина-Сибиряка. Чтобы дать образованіе братьямъ и сестрѣ и сумѣть заработать, рѣшено было переѣхать въ крупный культурный центръ. Былъ выбранъ Екатеринбургъ, гдѣ начинается его новая жизнь. далѣе>>

Сочиненія

Д. Н. Маминъ-Сибирякъ († 1912 г.)
Разсказы и сказки.

Старый воробей.

Разсказъ.

I.

А я знаю что! — чирикнулъ съ березы старый Воробей. — Ну-ка, догадайся, умная голова?.. Нѣтъ, лучше и не думай: все равно ничего не придумаешь.

Пѣтухъ сдѣлалъ видъ, что не понялъ обидныхъ словъ, и, чтобы показать свое презрѣніе дерзкому хвастунишкѣ, громко захлопалъ крыльями, вытянувъ шею, и, страшно раскрывъ клювъ, пронзительно заоралъ свое единственное ку-ку-реку!

Ахъ, глупый горланъ!.. — смѣялся старый Воробей, вздрагивая своимъ крошечнымъ тѣльцемъ. — Сейчасъ видно, что ничего не понимаетъ. Чили-чили!..

А хозяинъ маленькаго домика, стоявшаго на окраинѣ города, дѣйствительно, былъ занятъ необыкновеннымъ дѣломъ. Во-первыхъ, онъ вынесъ изъ комнаты небольшой ящикъ съ желѣзной кровелькой. Потомъ досталъ изъ сарая длинный шестъ и началъ прибивать къ нему гвоздями принесенный ящикъ. Мальчикъ лѣтъ пяти внимательно наблюдалъ за каждымъ его движеніемъ.

Отличная штука будетъ, Сережка! — весело говорилъ отецъ, вбивая послѣдній гвоздь. — Настоящій дворецъ...

А гдѣ скворцы, тятя? — спросилъ мальчикъ.

А скворцы прилетятъ сами...

Ага, скворешникъ!.. — гаркнулъ Пѣтухъ, прислушивавшійся къ разговору. — Я такъ и зналъ!

Ахъ, глупый, глупый! — засмѣялся надъ нимъ старый Воробей. — Это мнѣ квартиру приготовляютъ... да! Эй, старуха, смотри, какой намъ домикъ сдѣлали...

Воробьиха была гораздо серьезнѣе мужа и отнеслась съ недовѣріемъ къ этимъ словамъ. Да и хозяинъ самъ говоритъ о скворцахъ, значитъ, будетъ скворешникъ. Впрочемъ, спорить она не желала, потому что, это было безполезно: развѣ стараго Воробья кто-нибудь переспоритъ?.. Онъ будетъ повторять свое безъ конца, а она совсѣмъ не хотѣла ссориться. Да и зачемъ ссорится, когда весеннее солнышко такъ ласково свѣтитъ? Вездѣ бѣгутъ весенніе ручейки,и почки на березахъ уже совсѣмъ набухли и покраснѣли: вотъ-вотъ раскроются и выпустятъ — каждая по зеленому листочку, такому мягкому, свѣтленькому, душистому и точно покрытому лакомъ. Слава Богу, зима прошла, и теперь всѣмъ наступаетъ великая радость. Конечно, старый Воробей страшный забіяка и частенько обижаетъ свою старуху; но въ такіе свѣтлые весенніе дни забываются даже семейныя непріятности.

Что же ты молчишь, моя старушка? — приставалъ къ ней старый Воробей. — Будетъ намъ жить подъ крышей: и темно, и вѣтромъ продуваетъ, и вообще неудобно. Признаться сказать, я давно думаю перемѣнить квартиру, да все какъ-то было некогда. Хорошо, что хозяинъ самъ догадался... Вотъ у куръ есть курятникъ, у лошадей — стойло, у собаки — конура; а только я одинъ долженъ былъ скитаться, гдѣ попало. Совѣстно стало хозяину, вотъ онъ и приготовилъ мнѣ домишко... Отлично заживемъ, старушонка.

Весь дворъ былъ занятъ хозяйской работой; изъ конюшни выглядывала лошадиная голова, изъ конуры вылѣзъ мохнатый Волчокъ, и даже показался цѣлый котъ Васька, цѣлые дни лежавшій гдѣ-нибудь на солнышкѣ. Всѣ слѣдили, что будетъ дальше.

Эй, старый плутъ!.. — кричалъ старый Воробей, завидѣвъ своего главнаго врага, кота Ваську. — Ты зачѣмъ пожаловалъ сюда, дармоѣдъ? Теперь, братъ, тебѣ меня недостать... да! Лови своихъ мышей да посматривай, какъ я заживу въ своемъ домикѣ. Не все мнѣ по морозу прыгать на одной ножкѣ, а тебѣ лежать на печкѣ…

Что же, пожалуй, и такъ... — согласился Пѣтухъ, тоже не долюбливая кота Ваську. — Положимъ, что старый Воробей и хвастунъ и забіяка, и воръ; но онъ все-таки не таскаетъ цыплятъ.

Кончивъ свою работу, хозяинъ поднялъ шестъ со скворешникомъ и прикрѣпилъ его къ самому крѣпкому столбу ограды. Скворешникъ былъ отличный: доски были пригнаны плотно, наверху — желѣзная крышка, а сбоку прикрѣплена сухая березовая вѣтка, на которой такъ удобно было отдыхать. У маленькаго, круглаго оконца, черезъ которое можно было влетѣть въ скворешникъ, устроена была деревянная полочка, — тоже не дурно отдохнуть.

Живо, старуха, собирайся! — крикнулъ старый Воробей. — Вѣдь, есть нахалы, которые сейчасъ готовы захватить чужой домъ... Тѣ же скворцы прилетятъ.

А если насъ оттуда выгонятъ? — замѣтила Воробьиха. — Старое свое гнѣздо разоримъ, кто-нибудь его займетъ, а сами и останемся ни при чемъ… Да и хозяинъ про скворцовъ говорилъ.

Ахъ, глупая: это онъ пошутилъ.

Не успѣлъ хозяинъ отойти отъ скворешника, чтобы полюбоваться своей работой издали, какъ старый Воробей уже былъ на желѣзной кровелькѣ. Весело чиликнувъ, онъ быстро юркнулъ въ оконце, только хвостикъ мелькнулъ.

Эге, да тутъ совсѣмъ отлично! — думалъ вслухъ старый Воробей, запутавшись въ хлопьяхъ кудели. — То-то моей старухѣ тепло будетъ, да и ребятишкамъ тоже... Не дуетъ ни-откуда, дождемъ не мочитъ, и, главное, самъ хозяинъ для меня устроилъ. Недурно... А зимой здѣсь — умирать не надо.

Выбравшись на самую верхушку скворешника, старый Воробей весело распустилъ всѣ перышки, повернулся на всѣ стороны и крикнулъ:

Это я, братцы! Милости просимъ къ намъ на новоселье.

Ахъ, разбойникъ! — обругалъ его хозяинъ снизу. — Ужъ успѣлъ забраться. Погоди, братъ, вотъ прилетятъ скворцы, они-тебѣ зададутъ.

Маленькій Сережка былъ ужасно огорченъ, что въ скворешникѣ поселился самый обыкновенный воробей.

Ты каждое утро смотри, — училъ его отецъ. — На дняхъ должны прилетѣтъ наши скворцы.

Будетъ шутить, хозяинъ! — кричалъ старый Воробей сверху. — Меня-то не проведешь... А скворцамъ мы и сами зададимъ жару-пару!..

II.

Старый Воробей расположился въ скворешникѣ по-домашнему, какъ и слѣдуетъ семейной птицѣ. Изъ стараго гнѣзда былъ перетащенъ пухъ и все, что только можно было утащить.

А теперь пусть въ немъ живутъ племянники, — рѣшилъ старый Воробей со свойственнымъ ему великодушіемъ. — Я всегда готовъ отдать родственникамъ послѣднее... Пусть живутъ, да меня, старика, добромъ поминаютъ.

Тоже расщедрился? — смѣялись другіе воробьи. — Подарилъ племянникамъ какую-то щель... Вотъ ужо посмотримъ, какъ самого погонятъ изъ скворешника, такъ куда тогда дѣнется?

Все это говорилось, конечно, изъ зависти, и старый Воробей только посмѣивался: пусть ихъ поговорятъ. О, это былъ опытный, старый воробей, видавшій виды... Сидя въ своемъ тепломъ гнѣздѣ, теперь онъ съ удовольствіемъ вспоминалъ о разныхъ неудачахъ своей жизни. Разъ чуть не сгорѣлъ, забравшись погрѣться въ трубу, въ другой — чуть не утонулъ, потомъ замерзалъ, потомъ совсѣмъ было попался въ бархатныя лапки стараго плута Васьки и чуть живой вырвался, — э, да мало ли невзгодъ и горя онъ перенесъ!..

Пора и отдохнуть, — разсуждалъ онъ громко, взобравшись на крышу своего новаго домика. — Я — заслуженный Воробей... Молодые-то пусть поучатся, какъ нужно на свѣтѣ жить.

Какъ ни смѣшно было нахальство стараго Воробья, но къ нему всѣ привыкли и даже стали вѣрить, что, дѣйствительно, скворешникъ поставленъ именно для стараго Воробья. Теперь всѣ ждали только того рѣшительнаго дня, когда прилетятъ скворцы, — что-то тогда будетъ дѣлать старикъ, забравшійся въ чужое гнѣздо?

Что такое скворцы? — разсуждалъ вслухъ старый Воробей. — Глупая птица, которая, неизвѣстно зачѣмъ — перелетаетъ съ одного мѣста на другое. Вотъ нашъ Пѣтухъ тоже не уменъ, но зато и сидитъ дома; а потомъ изъ него сварятъ супъ... Я хочу сказать, что глупый Пѣтухъ хоть на супъ годенъ, а скворцы — никуда: прилетятъ, какъ шальные, вертятся, стрекочутъ... Тьфу! Смотрѣть непріятно.

Скворцы поютъ... — замѣтилъ Волчокъ, которому порядочно-таки надоѣло слушать эту воробьиную болтовню. — А ты только умѣешь воровать.

Поютъ? Это называется пѣть? — изумился старый Воробей. — Ха-Ха... Нѣтъ, ужъ извините, господа, про себя говорить нехорошо, а между тѣмъ я долженъ сказать, что если кто, дѣйствительно, поетъ такъ это я... да! И я постоянно пою, съ утра до ночи, пою цѣлую жизнь... Вотъ послушайте: чили-чили чи-ликъ!.. Хорошо? Не правда ли?.. Меня всѣ слушаютъ...

Будетъ тебѣ, старый шутъ!

Скворешникъ оказался очень хорошей квартирой. Главное, все видно сверху. Только вынесутъ кормъ курамъ, а старый Воробей уже поспѣлъ раньше всѣхъ.

Самъ наѣстся и своей Воробьихѣ зернышко снесетъ. Онъ даже успѣвалъ украсть малую толику у Волчка, пока тотъ вылѣзалъ изъ своей конуры. И вездѣ такъ шныряетъ подъ ногами у куръ, заберется въ кормушку къ лошади, даже въ комнаты забирался не разъ, — прожорливости и нахальству стараго Воробья не было границъ. Мало этого. Онъ успѣлъ побывать и на чужихъ дворахъ и тамъ урвать что-нибудь изъ съѣстного. Вездѣ лѣзетъ, вездѣ ему было дѣло, и никого знать не хочетъ.

Наступилъ мартъ. Дни стояли теплые, свѣтлые. Снѣгъ вездѣ почернѣлъ, присѣлъ, пропитался водой и сдѣлался такимъ рыхлымъ, точно его изъѣли черви. Вѣтви у березъ покраснѣли и набухли отъ приливавшихъ соковъ. Весна подступала все больше. Иногда пахнетъ такимъ теплымъ вѣтеркомъ, что даже у стараго Воробья захолонетъ сердце. Жутко-хорошо въ такую пору.

Маленькій Сережка, какъ только просыпался утромъ, сейчасъ же лѣзъ къ окну посмотрѣть, не прилетѣли ли скворцы. Но день проходилъ за днемъ, а скворцовъ все не было.

Тятя, на скворешникѣ все этотъ воробей сидитъ, — жаловался Сережка отцу.

Погоди, отойдетъ ему честь. Грачи вчера прилетѣли. Значитъ, скоро будутъ и наши скворцы.

Дѣйствительно, сосѣдній барскій садъ былъ усѣянъ черными точками, точно живой сѣткой: это были первые весенніе гости, прилетѣвшіе съ далекаго теплаго юга. Они поднимали такой гвалтъ, что слышно было за нѣсколько улицъ, — настоящая ярмарка. Галдятъ, летаютъ, осматриваютъ старыя гнѣзда и кричатъ безъ конца.

Ну, старуха, теперь держись! — шепталъ старый Воробей своей Воробьихѣ еще съ вечера. — Утромъ полетятъ скворцы... Я имъ задамъ, — вотъ увидишь. Я, вѣдь, никого не трогаю, и меня не тронь. Знай, всякъ сверчокъ, свой шестокъ!

Цѣлую ночь не спалъ старикъ и все сторожилъ. Но особеннаго ничего не случилось. Передъ утромъ пролетѣла небольшая стайка зябликовъ. Птички смирныя: отдохнули, посидѣли на березахъ и полетѣли дальше. Онѣ торопились въ лѣсъ. За ними показались трясогузки, — эти еще скромнѣе. Ходятъ по дорогамъ, хвостиками покачиваютъ и никого не трогаютъ. Обѣ — лѣсныя птички, и старый Воробей былъ даже радъ ихъ видѣть. Нашлись прошлогодніе знакомые.

Что, братцы, далеко летѣли?

Ахъ, какъ далеко!.. А здѣсь холодно было зимой?

Ахъ, какъ холодно!..

Ну, прощай, воробушко! Намъ некогда.

Утро было такое холодное, а въ скворешникѣ такъ тепло, да и Воробьиха спитъ сладко-сладко. Чуть-чуть прикурнулъ старый Воробей; кажется, не успѣлъ и глазъ сомкнуть, какъ на скворешникъ налетѣла первая стайка скворцовъ. Быстро они летѣли, такъ что воздухъ свистѣлъ. Облѣпили скворешникъ и подняли такой гамъ, что старый Воробей даже испугался.

Эй, ты, вылѣзай! — кричалъ Скворецъ, просовывая голову въ оконце. — Ну, ну, пошевеливайся по-скорѣе...

А ты кто такой?.. Я здѣсь хозяинъ... Проваливай дальше, а то, вѣдь, я шутить не люблю...

Ты еще разговариваешь, нахалъ?..

Что произошло дальше, страшно и разсказывать: развѣдчикъ-Скворецъ очутился въ скворешникѣ, схватилъ Воробьиху за шиворотъ своимъ длиннымъ, какъ шило, клювомъ и вытолкнулъ въ окно.

Батюшки, караулъ!.. — благимъ матомъ оралъ старый Воробей, забившись въ уголъ и отчаянно защищаясь. — Грабятъ... караулъ!.. Ой, батюшки, убили...

Какъ онъ ни упирался, какъ ни дрался, какъ ни оралъ, а въ концѣ-концовъ съ позоромъ былъ вытолкнутъ изъ скворешника.

III.

Это было ужасное утро. Въ первую минуту старый Воробей даже не могъ сообразить хорошенько, какъ это случилось... Нѣтъ, это возмутительно, какъ вы хотите! — Но и съ этимъ можно было помириться: ну, забрался въ чужой скворешникъ, ну, вытолкали, — только и всего. Если бы старому Воробью такое же шило вмѣсто клюва дать, какъ у Скворца, такъ онъ всякаго бы вытолкалъ. Главное, — стыдно... Да. Вотъ ужъ это скверно, когда захвастаешься, накричишь, наболтаешь, — ахъ, какъ скверно!

Напугалъ же ты скворцовъ! — кричалъ ему со двора Пѣтухъ. — Я хоть и въ супъ попаду, да у меня свое гнѣздо есть, а ты попрыгай на одной ножкѣ... Трещетка проклятая?.. Такъ тебѣ и надо...

А ты чему обрадовался? — ругался старый Воробей. — Погоди, я тебѣ покажу... Я самъ бросилъ скворешникъ; великъ онъ мнѣ, да и дуетъ изъ щелей.

Бѣдная Воробьиха сидѣла на крышѣ такая жалкая и убитая, и это еще больше разозлило стараго Воробья. Онъ подлетѣлъ къ ней и больно клюнулъ ее въ голову.

Что ты сидишь? Только меня срамишь... Возьмемъ старое гнѣздо, и дѣлу конецъ. А со скворцами я еще разсчитаюсь...

Но племянники, устроившись въ гнѣздѣ, не хотѣли его отдавать ни за что. Подняли крикъ, шумъ и въ заключеніе вытолкнули стараго дядюшку. Это было похуже скворцовъ: свои же родные въ шею гонятъ, а ужъ онъ ли, кажется, не старался для нихъ. Вотъ и дѣлай добро кому-нибудь... Воробьиху прибилъ ни за что, гнѣздо потерялъ, а самъ на крышѣ остался съ семействомъ: какъ разъ налетитъ ястребъ и разорветъ въ клочьи. Пригорюнился старый Воробей, присѣлъ на конекъ крыши отдохнуть и тяжело вздохнулъ. Эхъ, тяжело жить на свѣтѣ серьезной птицѣ!

Какъ же мы теперь жить будемъ? — жалобно повторяла Воробьиха. — У всѣхъ есть свои гнѣзда... Скоро дѣтей будутъ выводить, а мы такъ, видно, на крышѣ и останемся.

Погоди, старуха, устроимся.

А главная обида была еще впереди. Выбѣжалъ на дворъ маленькій Сережка, захлопалъ ручонками отъ радости, что прилетѣли скворцы, и не могъ на нихъ налюбоваться. Отецъ тоже любовался и говорилъ:

Посмотри, какіе они красивые: точно шелковые. А какъ заливаются — поютъ!.. Веселенькая птичка...

А гдѣ же воробей, тятя, который жилъ въ скворешникѣ? Да, вонъ на крышѣ сидитъ... У, какъ смѣшно нахохлился!...

Да, онъ всегда какой то встрепанный... Что, братъ, не любишь? — обратился отецъ къ Воробъю и весело засмѣялся. — Ну, впередъ наука: не забирайся, куда не слѣдуетъ. Не для тебя скворешникъ строили.

Даже куры, и тѣ смѣялись теперь надъ несчастнымъ старымъ Воробьемъ. Вотъ до чего дожилъ старикъ... Онъ даже заплакалъ съ горя, а потомъ пришелъ въ себя и ободрился.

Надъ чѣмъ вы смѣетесь? — гордо спросилъ онъ всѣхъ. — Ну, надъ чѣмъ?.. Сдѣлалъ ошибку, это правда; а все-таки я умнѣе васъ... А главное-то: я вольная птица. Да... И живу, чѣмъ Богъ послалъ, а кланяться въ люди не пойду. Куда бы вы всѣ дѣлись, если бы хозяинъ васъ не кормилъ и не поилъ? И ты, Волчоко, издохъ бы съ голода, и ты, глупая птица, Пѣтухъ, — тоже, и лошадь, и корова; а я самъ прокормлю свою голову. Да... Вотъ я какой!.. И теперь поправлю свою бѣду, дайте срокъ... А тѣ зернышки, которыя я собираю иногда на дворѣ около васъ, тоже заработаны мной. Кто ловитъ мошекъ? Кто выкапываетъ червячковъ, ищетъ гусеницъ, всякихъ козявокъ? Да все я же, я...

Знаемъ мы, какъ ты червячковъ ищешь, — замѣтилъ Пѣтухъ, подмигнувъ скворцамъ. — Вотъ въ огородахъ гряды вскопаютъ, насадятъ гороху и бобовъ, воробьи и налетятъ. Все разроютъ, а горохъ и бобы съѣдятъ. Воровствомъ живешь, воробушко, признайся.

Воровствомъ? Я?.. — возмутился старый Воробей. — Да я — первый другъ человѣка... Мы всегда вмѣстѣ, какъ и слѣдуетъ друзьямъ: гдѣ онъ, тамъ и я. Да... И притомъ я — совершенно безкорыстный другъ... Развѣ нашъ хозяинъ когда-нибудь бросилъ мнѣ горсточку овса?.. Да мнѣ и не нужно... Конечно, обидно, когда прилетятъ какіе-то вертопрахи, и имъ начинаютъ оказывать всякій почетъ. Это, наконецъ, просто несправедливо... А вы даже этого не понимаете, потому что одинъ — цѣлую жизнь въ оглобляхъ, другой — на цѣпи, третій въ курятникѣ сидитъ... Я — вольная птица и живу здѣсь по собственному желанію.

Много говорилъ Старый Воробей, возмущенный коварствомъ своего друга-человѣка. А потомъ вдругъ исчезъ... Нѣтъ стараго Воробья день, нѣтъ два, нѣтъ три дня.

Онъ, вѣроятно, издохъ съ горя, — рѣшилъ Пѣтухъ. — Самая вздорная птица, если разобрать.

Прошла цѣлая недѣля. Однажды утромъ старый Воробей опять появился на крышѣ — такой веселый и довольный.

Это я, братцы, — прочиликалъ онъ, принимая гордый видъ. — Какъ поживаете?

А, ты еще живъ, старичокъ?

Славу Богу... Теперь на новой квартирѣ поселился. Отличная квартира... Эту ужъ для меня хозяинъ устроилъ.

Можетъ быть, опять врешь?..

Ага, хотите, чтобы я указалъ ее вамъ? Нѣтъ, шалишь, теперь ужъ меня не проведешь... Пока прощайте!..

Старый воробей не вралъ. Онъ, дѣйствительно, устроился. На грядѣ въ отородѣ стояло старое чучело. На палкѣ болтались какіе-то лохмотья, а сверху надѣта была старая, большая шляпа, — въ ней старый Воробей и устроилъ себѣ гнѣздо. Здѣсь ужъ никто его не тронетъ, потому что не догадается никто, да и побоятся страшнаго чучела. Но эта затѣя кончилась очень печально. Воробьиха высидѣла маленькихъ птенчиковъ въ шляпѣ, а тутъ дунулъ вихрь и унесъ шляпу вмѣстѣ съ воробьинымъ гнѣздомъ. Старый Воробей улеталъ въ это время по своимъ дѣламъ, а когда вернулся домой, то нашелъ только мертвыхъ птенчиковъ и убивавшуюся съ горя Воробьиху. Впрочемъ, она недолго пережила своихъ дѣтокъ! Перестала ѣсть, худѣла и, нахохлившись, неподвижно сидѣла гдѣ-нибудь на вѣткѣ цѣлые дни. Такъ она и умерла съ горя... Ахъ, какъ тосковалъ по ней старый воробей, какъ убивался и плакалъ!

Наступила поздняя осень. Всѣ перелетныя птицы уже отправились на теплый югъ. Старый Воробей одинъ поселился въ пустомъ скворешникѣ. Онъ скверно себя чувствовалъ и почти совсѣмъ не чиликалъ. Когда выпалъ первый снѣгъ, и маленькій Сережка выбѣжалъ на дворъ съ саночками, то первое, что онъ увидѣлъ на ослѣпительно-бѣломъ снѣгу, былъ маленькій трупикъ стараго Воробья. Бѣдняга замерзъ.

А вѣдь жаль его, — бормоталъ Пѣтухъ глубокомысленно. — Какъ-будто и недостаетъ чего-то... Бывало, все чиликаетъ, вездѣ вертится, ко всѣмъ лѣзетъ! Даже скучно стало на дворѣ безъ стараго Воробья.

Источникъ: Разсказы и сказки Д. Н. Мамина-Сибиряка. Томъ первый. Съ рисунками художниковъ: Андреева, Аѳанасьева, Литвиненко, Праотцева и др. — Седьмое изданіе. — М.: Типо-лит. В. Рихтер, 1904. — С. 1-20. («Библіотека для семьи и школы».)

Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0