Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - воскресенiе, 25 iюня 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 20.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

К

Г. Ѳ. Квитка-Основьяненко († 1843 г.)

Квитка (Григорій Ѳедоровичъ; псевд. — Основьяненко) — извѣстный малорусскій писатель, род. въ 1778 г. въ с. Основѣ, подъ Харьковомъ, и почти всю свою жизнь провелъ въ Харьковѣ. Съ малыхъ лѣтъ былъ болѣзненъ и до 5 лѣтъ слѣпъ. Образованіе получилъ домашнее, довольно скудное. Недолго числился на военной службѣ. Очень религіозно настроенный, онъ поступилъ на 23 году въ подгородній Куряжскій м-рь и пробылъ здѣсь около 4 лѣтъ; по оставленіи монастыря, велъ въ своей Основѣ полу-монашескую жизнь, пока не увлекся общественной дѣятельностью и театромъ. Открытіе харьковскаго унив. въ 1805 г. внесло большое оживленіе въ жизнь мѣстнаго общества. Въ 1812 г. возникъ въ Харьковѣ постоянный театръ, и К. принялъ въ немъ самое широкое и разностороннее участіе, въ качествѣ актера, драматурга и потомъ историка этого театра. Въ томъ же году, по иниціативѣ Квитки, возникло благотворительное общество; самымъ крупнымъ его дѣломъ было учрежденіе всесословнаго женскаго учебнаго заведенія, вскорѣ преобразованнаго въ институтъ благородныхъ дѣвицъ. К. жертвовалъ на это дѣло свой трудъ и денежныя средства. Съ 1816 по 1821 г. въ Харьковѣ выходилъ «Украинскій Вѣстникъ» — первый харьковскій журналъ, подъ редакціей К., Филомаѳитскаго и Генорскаго. Тогда же К. помѣщаетъ въ «Украинскомъ Вѣстникѣ» и въ «Вѣстникѣ Европы» небольшіе разсказы и стихи. далѣе>>

Сочиненія

Г. Ѳ. Квитка-Основьяненко († 1843 г.)
Знахарь.

(Посвящается А. П. Башуцкому.)

Великое дѣло знахарь! Почетнѣе его нѣтъ не только въ томъ селеніи, гдѣ онъ живетъ, но и въ цѣломъ околоткѣ. Чтó вашъ атаманъ; чтó вашъ голова! Да чего? самъ панъ-писарь волостной, передъ которымъ и голова, встрѣчаясь съ нимъ на улицѣ, за три шага, торопится снимать шапку, упреждая его поклономъ, и накрывая голову гораздо послѣ него, когда панъ-писарь едва только приподыметъ свою шапку, да поскорѣе и надѣнетъ снова, — такъ вотъ, и эта важная персона, панъ-писарь, говорю я, передъ знахаремъ — ничто!

Посмотрите только, когда знахарь выйдетъ изъ дому, что за важными его занятіями случается очень рѣдко, посмотрите, когда онъ покажется на улицѣ, чтò тутъ произходитъ? Кто бы ни шелъ, хоть за самымъ необходимымъ дѣломъ, завидѣвъ Дядюшку Радивоновича, какъ бы далеко онъ ни былъ, даже въ трескучій морозъ, хлопчикъ [1] ли то или лысый старикъ, всѣ спѣшатъ снять шапку, заранѣе сходятъ съ дорожки, по которой идетъ знахарь, быстро смотрятъ на его приближеніе, и когда онъ съ ними поравняется, отвѣшиваютъ ему поклонъ, какого ужé не можно ниже, и съ нетерпѣніемъ ожидаютъ къ себѣ вниманія. — Вотъ, въ концѣ улицы сидятъ молодицы [2] кучами, собравшіяся работать вмѣстѣ, чтобъ дѣло шло «скорѣе»; чего онѣ не нанесли съ собою? тутъ и гребни для пряденія, и ветушки [3] для мотанія нитокъ, и скроенныя рубахи и пяльцы ручныя, въ которыхъ впялено полотно и ужé начаты красными нитками вышиваемыя, хустки или рукава къ рубашкѣ,... всё повынесено молодицами, засѣвшими въ кружки; передъ каждою ея работа, и онѣ работаютъ, думаете вы?... Куда! Некогда. — Мóтря Сюсюрчиха разсказывала преудивительную исторію, какъ она вчера вечеромъ доила корову, да не могла отыскать глéчика [4], чтобъ вылить въ него молоко.... Видите, какое приключеніе!! Всѣ разомъ опустили работы изъ рукъ, положили веретена, пороняли иглы... и еще не пришли въ себя отъ удивленія, какъ вдругъ Грициха [5], та — что живетъ подлъ «попова колодезя», начала разсказывать пренеобыкновенное обстоятельство прошедшаго мѣсяца; какъ она искала по всей хатѣ ключа отъ скрыни [6], а ключь очутился у нея же, у пояса подлѣ калитки [7]!! — Грициха разсказываетъ это произшествіе въ тридцать-седьмой разъ, но она такая мастерица разсказывать, что всѣ съ одинаковымъ вниманіемъ слушаютъ ее, забывъ о работахъ. Такъ у нихъ все идетъ, какъ вотъ Явдóха Шпóнячиха, (взятая изъ господскаго села, въ молодости служившая при барышняхъ и даже ѣздившая съ ними въ городъ, гдѣ видѣла какъ собаки танцуютъ подъ скрыпку), только было-начала разсказывать что-то интересненькое, анъ всѣ молодицы, разомъ откинувши работы, вскочили, вытянулись въ струнку, сложили руки, да съ почтеніемъ и глядятъ впередъ... Чего-жь бы это? — Чего?! Завидѣли знахаря, который медленно идетъ вдоль улицы; не можно-же противъ него быть не звычайною [8], надобно честь отдать, низенько поклониться. Не сдѣлай-ко этого, кто хочешь, какъ бы ни былъ онъ старъ или малъ, увѣряю васъ, даромъ не пройдетъ. Старикъ еще не дойдетъ до дому, а ужь непремѣнно либо споткнется, либо палку изъ рукъ выронитъ, либо закашляется сильно. На молодаго-же или нападутъ собаки такъ, что едва отобьется отъ нихъ, либо повстрѣчается товарищь, да и заведетъ его совсѣмъ не туда куда онъ шелъ, либо, пожалуй, не застанетъ того, къ кому спѣшилъ. Женщина, не отдавшая почтенія знахарю, не менѣе потерпитъ: того и смотри — при шитьѣ сломается игла, или мужъ безъ причины будетъ сердиться, или дѣтей не скоро забаюкаетъ. Будь же то дѣвка, увѣряю васъ, любимую ленту изъ косы потеряетъ, ошибется въ узорѣ при вышиваньи хустки будущему жениху, или что-нибудь другое непріятное навѣрное случится... Да-таки всякій, ктобъ ни былъ, непремѣнно почувствуетъ на себѣ гнѣвъ знахаря за непочтеніе; если не въ то же время, такъ на другой, на третій день, бѣда прійдетъ, пожалуй, и черезъ мѣсяцъ; а все же прійдетъ, такъ ужъ не минетъ! — Ого!! Великій человѣкъ знахарь! Опасно прогнѣвать его!

За-то, какое утѣшеніе, когда знахарь къ кому внимателенъ. Если на поклонъ при встрѣчѣ онъ приподнялъ шапку (что весьма рѣдко), да взглянулъ пріятно, или еще потѣшилъ ласковымъ словомъ, тогда такой счастливецъ ни чѣмъ не уважаетъ, и хотя бы два десятскіе пришли вести его въ волостное правленіе, не боится ужè онъ ничего, въ совершенной увѣренности, что знахарь къ нему милостивъ и силою своею не допуститъ изобидѣть его. Хозяйка, услышавъ отъ «дядюшка Радивоновича» ласковое слово, спокойна, борщь у нея сварится отлично, напрядетъ она въ тотъ день много, и дѣти будутъ крѣпко спать всю ночь. Если же дѣвка удостоена такой чести, то она въ полномъ восторгѣ, и каждый вечеръ уже выглядываетъ старостъ [9] отъ подмѣченнаго ею парубка [10].

Такъ-то, знахарь можетъ однимъ словомъ осчастливить всякаго человѣка! Великое-же это слово! За-то ужь не разговорится онъ много, а развѣ только чуть-чуть что выговоритъ, да и то сквозь зубы; а подите же вы съ нимъ, какую силу имѣетъ и ничтожное слово его! Разберите сами, иному скажетъ онъ: «А! что? да?» — Тотъ и не пойметъ, къ чему оно сказано, да ужь послѣ и отирается. Или скажетъ: — «Идешъ?» — Тутъ двояко: когда ласково, то все будетъ хорошо; когда же съ насмѣшкою или съ сердцемъ, то хоть и не ходи: увѣряю не будетъ успѣха. Попробуйте, когда не вѣрите.

Знахарь вполнѣ понимаетъ свою силу, потому-то и размѣряетъ, на кого какъ взглянуть, кому что и какъ сказать. Онъ рѣдко выходитъ изъ дому, но уже не сдѣлаетъ и шага не разсчитаннаго, не придуманнаго прежде. Вотъ идетъ онъ, идетъ, и хоть вовсе не по дорогѣ, а пошелъ же мимо волостнаго правленія. Тамъ собирается громада [11], потолковать о какомъ-то общественномъ дѣлѣ, съ которымъ нужно спѣшить; завтра думать будетъ поздно. Собралось уже большое число хозяевъ и стариковъ, голосъ которыхъ уважается громадою; не подошло еще нѣсколькихъ для полнаго числа; толкуютъ хорошо; почти положили на мѣрѣ. Ужь панъ-писарь, въ ожиданіи прихода прочихъ, готовится писать приговоръ, какъ вдругъ проходитъ мимо «дядюшка Радивоновичъ»; и не къ волости же идетъ онъ, а проходитъ только мимо; сталъ напротивъ, посмотрѣлъ на собирающуюся громаду, подумалъ, покачалъ головою... отворотился... да и пошелъ себѣ своею дорогою...

— «Бросайте дѣло!» — вскрикнули всѣ сшедшіеся на пораду [12], кинувшись къ своимъ палочкамъ; надѣли шапки и пустились расходиться. Сколько ни удерживай ихъ голова или хоть самъ панъ-писарь, никто не останется; всѣ говорятъ въ одинъ голосъ: «не будетъ ладу съ нашей рады; развѣ не видѣли, какъ «дядюшка Радивоновичъ» закачалъ головою? Жди добра! Да хоть до ночи толкуйте ничего не будетъ! Не даромъ же онъ покачалъ...» Разойдутся всѣ, не смотря ни на какую надобность, ни на какія требованія своего начальства. — Чтожь? Такъ и вышло, какъ предсказалъ знахарь: покачалъ головою, дѣло-то и не сдѣлано! — Вся волость твердитъ объ этомъ и удивляется силѣ знахаря!

Въ другомъ случаѣ, когда напр. нужно прибавить пану-писарю жалованья, придать работниковъ, земли нарѣзать и т. под. — бываетъ иначе. Видятъ пана-писаря, вечеромъ пробирающагося глухими переулками; подъ полою свиты несетъ онъ что-то, да замѣтно, что и за пазухою есть кое-что, и въ обоихъ кишеняхъ [13] не пусто. Повстрѣчается-ли съ нимъ кто, и, какъ должно, снявъ шапочку, низенько поклонится и звычайно [14] спроситъ: «А куда васъ, панъ-писарь, такъ не рано Богъ несетъ?» — Тотъ, едва дотрогиваясь рукою до своей высокой смушковой [15] шапки, отвѣчаетъ ему сухо и съ досадою: — «маю [16] дѣло до человѣка. Знай себѣ, Климъ, не распрашивай чего тебѣ не нужно». — Этотъ съ облизнемъ [17] себѣ пошелъ, а панъ-писарь прокрадется къ самому знахарю и отъ него, уже поздненько, возвращается домой, мурныча подъ-носъ что-то, въ родѣ пѣсеньки. Въ карманахъ его, за пазухою и подъ полою — ужé пусто...

Вотъ и сходится громада. Всѣ почетные старики и настоящіе хозяева уже собрались, не смѣли уклониться, послано отъ волостнаго правленія объявить всѣмъ что есть дѣло важное, что неотмѣнно нужны на пораду сами хозяева, чтобъ молодыхъ не высылали на громаду, а сами бы приходили. Какъ тутъ ослушаться? Пособрались, усѣлись; голова, прокашлявшись и посматривая на пана-писаря, начинаетъ предлагать громадѣ «о необыкновенныхъ трудахъ пана-писаря, какъ-де онъ, не заботясь вовсе о своемъ хозяйствѣ, не собираетъ для себя ничего, а все время посвящаетъ на благо общее; ночь и день пишетъ бумаги, и начальство всѣ его бумаги похваляетъ, и наша волость идетъ въ отличныхъ». За такіе полезные труды пана-писаря, когда онъ самъ о себѣ не радѣетъ, надо поблагодарить его всѣмъ обществомъ. Тутъ предлагается мѣра награды: собрать по чемъ съ души, и поднести пану-писарю, или отдать ему во владѣніе такую-то земельку, или что-либо тому подобное.

Панъ-писарь стоитъ въ сторонкѣ. Услышавъ такое предложеніе головы, онъ съ изумленіемъ на него смотритъ... Когда-же дойдетъ дѣло до вознагражденія, махнувъ рукою, онъ съ неудовольствіемъ и гнѣвомъ отворачивается; на глазахъ громады чешетъ съ явнымъ негодованіемъ свой чубъ, и какъ будто говоритъ: «Какой вздоръ несетъ голова! Кчему это! Стоило-ли безпокоить добрыхъ людей и собирать громаду!»

На предложеніе головы самые почтенные изъ стариковъ отвѣчаютъ съ великимъ уваженіемъ, что имъ всѣмъ извѣстны труды пана-писаря, извѣстны его недостатки, (это разумѣется о жизненныхъ потребностяхъ), и что нужно бы ему пособить; но времена не тѣ... неурожай хлѣба...

— «Падежъ скота», подхватываетъ другой, объясняя бѣдственныя послѣдствія.

— «Увеличеніе числа неимущихъ, повинности за которыхъ легли на обществѣ», прибавляетъ третій.

— «Стѣсненіе отъ проходящихъ командъ... починки дорогъ... возка суда»... говорятъ другіе. Тутъ посыплются всеобщія возраженія, ведущія къ тому, что не то время, чтобы думать о награжденіяхъ.

Голова замѣтно смущенъ подобнымъ противорѣчіемъ; панъ-писарь, напротивъ-того, внѣ себя отъ удовольствія! Движеніемъ рукъ, мотаніемъ головы, онъ, кажется, поддерживаетъ каждое мнѣніе, опровергающее предложеніе; еслибъ не противно было приличію, онъ вѣрно добавилъ бы многое къ доводамъ стариковъ. Онъ ужé не можетъ выдержать и говорить въ полъ-голоса, стоящимъ сблизи: «Богъ знаетъ, что это вздумалось пану-головѣ, Уласовичу, хлопотать обо мнѣ! я послѣдняго готовъ рѣшиться [18] скорѣе, нежели съ міру, съ добрыхъ людей, взять хоть нитку». — Такъ онъ говоритъ, съ глубокимъ чувствомъ, а самъ поминутно скоса поглядываетъ въ окошко...

Разсужденія идутъ къ концу, головѣ не остается ничего болѣе прибавить; но вотъ, въ углу, отъ дверей отшатнулся народъ, — говорящіе примолкли. — «Что тамъ? кто тамъ?» спрашиваетъ встревоженный голова, воображая, не набѣжалъ-ли становой, — «ктожъ тамъ?» повторяетъ онъ, присматриваясь въ уголъ.

— «Дядюшка Радивоновичъ пожаловалъ!» шепнули въ толпѣ, съ почтеніемъ произнося это имя.

Голова, не оставляя своего мѣста, привсталъ, кланяясь дядюшкѣ Радивоновичу и прося его пожаловать на почетъ, въ высшее мѣсто; ссадилъ находившихся возлѣ, знаками повелѣвъ другимъ разступиться передъ важнымъ посѣтителемъ. Народъ посторонился. Знахаря почти ведутъ подъ руки; проходя онъ посматриваетъ на всѣ стороны, ни на комъ не останавливая вниманія; на инаго, однакоже, взглянетъ привѣтливо, иному даже улыбнется! Дойдя до головы, знахарь поклонился съ уваженіемъ, но отказался сѣсть подлѣ него, а началъ осматривать всѣхъ ближайшихъ, которые почтительно встали; тутъ выбралъ онъ какого-то изъ старичковъ, извѣстнаго по простотѣ, но кроткаго со всѣми и добраго къ бѣднымъ, и, отведя стоявшихъ возлѣ, занялъ мѣсто старика, усадивъ его близехонько къ себѣ, съ приговоркою: «съ тобою мнѣ хорошо!» Съ завистью глядя на старика и тутъ же перетолковывая слова дядюшки-Радивоновича, всѣ говорили шопотомъ: «не знаемъ, кому-то изъ нихъ лучше! посмотрите, какъ этому старичку ни отсюда, ни оттуда пошлется счастье!»

И точно, не прошло же ему даромъ такое отличіе; черезъ двѣ недѣли купилъ онъ корову, и что-то дешево, а она возьми да и роди ему черезъ полгода отличнаго теленка! — Такъ вотъ что значитъ вниманіе такого человѣка, какъ дядюшка Радивоновичъ!

Пожалуйте-же, что дѣлается на громадѣ? — Все замолкло. Дядюшка Радивоновичъ сидитъ себѣ, наклонивъ голову и палочкою своею чертитъ что-то по землѣ. Замѣчающіе каждое движеніе его стараются изтолковать, чтó онъ это, и на чью голову чертитъ?

При всеобщемъ молчаніи, знахарь вдругъ поднимаетъ голову и спрашиваетъ: «А чтò, панъ-голова! о чемъ вы радитесь?» Голова объясняетъ о сдѣланномъ громадѣ предложеніи.

— «Ну-те! ну-те! толкуйте; а я послушаю умныхъ рѣчей!» сказалъ знахарь и наклонилъ опять голову; между-тѣмъ улыбка его изъ-подъ густыхъ рыжеватыхъ усовъ выражала: «увидимъ, чтò скажутъ! »

— «А вотъ, — люди говорятъ... говори-ко, Ѳома, что ты говорилъ»... сказалъ голова, обратясь къ бѣлобородому старику, первому начавшему возраженія.

— «Да я говорю...» началъ-было Ѳома твердымъ голосомъ; но тутъ взглянулъ на него знахарь такимъ окомъ, что Ѳомѣ всю спину морозомъ обдало. — «Да вотъ и люди говорятъ... говорите-же, дядки...», ужé едва произнесъ Ѳома, и вдругъ замолкъ, съ трепетомъ въ сердцѣ, желая угадать, чтó заболитъ у него, когда такъ взглянулъ дядюшка Радивоновичъ? А ужé даромъ такой взглядъ не пройдетъ?

Прочіе дядки молчали. Знахарь же, посматривая на всѣхъ, какъ будто требовалъ, чтобъ каждый высказалъ свое мнѣніе.

— «Да мы... мы говоримъ то... мы...» послышалось-было съ разныхъ сторонъ; но каждый изъ начинавшихъ встрѣчалъ взоръ знахаря и, теряя послѣдующія слова, умолкалъ.

Выждавъ нѣсколько и не слыша ничего, знахарь съ неудовольствіемъ всталъ, и съ выраженіемъ упрека началъ такъ: «Мы тó! мы тó!! Великое свѣтило, что нашъ Ктиторъ Данило!! — Охъ! охъ! охъ!» — Тутъ, облокотясь на свою палку, онъ продолжалъ съ одушевленіемъ: «Примѣромъ сказать, хлѣбъ у насъ худо родился, а сѣна и того меньше; пусть будетъ у меня бѣдная парка воловъ, кормить нечѣмъ, зимою пропадетъ. Жена пристала, продай, да продай! За тѣ деньги хлѣба накупимъ, пропитаемся. Я и такъ, но дождался молодаго мѣсяца, посмотрѣлъ на зори [19]: не выходитъ продавать. Не продалъ, а давай волами работать. Нѣтъ воламъ отдыха; безпрестанная работа, да безпрестанный же и заработокъ. Деньги водятся безпереводно. Съѣли волы сѣно и солому, кормить опять нечѣмъ, такъ вотъ, тутъ-бы и продать ихъ? нѣтъ! За выработанныя ими деньги накупилъ я имъ опять корму; они ѣдятъ мои деньги, однако заработываютъ ихъ снова. Хоть я и потратился, да будетъ же мнѣ и польза! — Вотъ, такъ-то, добрые люди, разсуждайте обо всемъ. Сказано: отъ человѣка до скота, а вы гадайте себѣ, чтò надобно отъ скота и до человѣка! Разжуйте, что я сказалъ вамъ!» — Тутъ онъ умолкъ и приклонилъ опять голову.

— «Э! э! такъ вотъ на что дядюшка Радивоновичъ свелъ!» послышалось въ толпѣ. — «А что? вѣдь правда, правда! Хоть и потратимся мы чѣмъ пану-писарю, такъ онъ же намъ и отслужитъ! — Правда!»

— «Дозвольте мнѣ слово сказать...», началъ-было одинъ мужичекъ, среднихъ лѣтъ, но ужé видѣвшіи свѣтъ, ходившій по дорогамъ, бывшій въ Херсони и даже въ Одессѣ. Приготовлялся онъ сказать что-то многое, да знахарь остановилъ его, махнувъ рукою и молвивъ: «Знаю все, что ты, Васильевичъ, сказать хочешь; видѣлъ я твою думку еще прежде тебя;.... а посмотри-ко лучше, чтò скажетъ твой конь?...» — Тутъ онъ опять замолкъ.

Услышавъ такія таинственныя слова, и отъ кого-же? Васильевичъ даже поблѣднѣдъ! Подобная рѣчь отъ дядюшки Радивоновича, знахаря, извѣстнаго во всемъ околоткѣ, — знахаря, который никогда не сказалъ слова по-пустому, чтобъ не сбылось оно когда-нибудь, неотмѣнно, — хоть бы черезъ десять лѣтъ, — такая рѣчь была ужасъ! тѣмъ болѣе, что Васильевичъ купилъ лошадь, по виду добрую, заплатилъ за нее пятьдесятъ рублей, а какъ привелъ домой, то и нашелъ, что лошадь-то больна; давненько лечитъ онъ ее, но стыда ради не хвалится никому о своей ошибкѣ. А дядюшка Радивоновичъ ужъ и знаетъ!... да какъ и не знать ему чего? Притомъ же сказалъ онъ такъ загадочно, что Васидьевичъ боится, чтобъ слова его не предвѣщали погибели лошади. — «Сгинь ихъ голова!» подумалъ онъ, «велико дѣло обложить по малости для пана-писаря? А прогнѣвлю знахаря — бѣда!» Такъ подумавъ, онъ покачалъ головою и — примолкъ.

Заставивъ молчать всѣхъ, знахарь, окинулъ громаду окомъ и произнесъ: «Что-же? кончайте дѣло, я отъ міра не отстану. Положите что пану-писарю или нѣтъ, напишите и меня. А чтобъ не ходили за мною, такъ вотъ мой карбованецъ», тутъ онъ подожилъ на столъ серебряный рубль, прибавивъ: «Прощайте, панове-громада! я бы побылъ на радѣ, да нѣкогда, надобно ѣхать на хуторъ къ Дмитрію Петровичу: барыня его крѣпко больна, лекаря городскіе изпортили ее своими леками [20], трудно теперь поправить, хоть бы и мнѣ!»

Вся куча проводила его; преспокойно пошелъ онъ домой, а старики принялись снова трактовать о рѣшенномъ уже дѣлѣ. Тутъ они нашли, что дядюшка Радивоновичъ все правду говорилъ, и удивлялись, какъ эта правда никому, кромѣ его, въ голову не пришла; а потому, подавъ руки, подписать за нихъ приговоръ «о награжденіи пана-писаря», затѣмъ разошлись спокойно. Изъ возврашающихся были и такіе, которые не говорили, а думали себѣ, и то оглядываясь, чтобы кто не подслушалъ ихъ мыслей: «Жаль денегъ, для ненасытнаго пана-писаря, а чтò будешь дѣлать? Дядюшка Радивоновичъ пожелалъ такъ. Можно бы и не согласиться, но жена и дѣти дороже, нашлетъ на нихъ бѣду, чтò тогда дѣлать?»

Такъ-то много значитъ въ цѣлой волости одинъ знахарь! А каждая изъ нихъ, во всѣхъ нашихъ губерніяхъ, имѣетъ своего, состязающагося въ славѣ съ другими, живущими въ около-лежащихъ селеніяхъ. Народъ такъ приыкъ вѣрить, что непремѣнно въ кучѣ ихъ есть одинъ «знающій слово», могущій наслать бѣду, отвратить успѣхъ въ предпринятомъ дѣлѣ, помѣшать сватьбѣ, изпортить скотину, или напустить болѣзнь на семью, на село; народъ такъ привыкъ, говорю я, что если нѣтъ охотника на такую славу, то придадутъ ее кому нибудь противъ воли; не отбожится, не отмолится человѣкъ, что онъ ничего не знаетъ! «Какъ-то не знаетъ?» разсуждаютъ они, «повѣрь ему! А отчего-же онъ ходитъ, повѣсивъ голову? Отчего рѣдко взглянетъ на кого; а если и взглянетъ, такъ не спроста? Вонъ, встрѣтилъ Марка, да и спросилъ его только: «А куда ты? домой? Поспѣшай, поспѣшай!» Марко пришелъ домой: гдядь, у него далъ Богъ родины!! Какъ же бы онъ это сказалъ, не знавши ничего?! Нѣтъ, знаетъ, непремѣнно знаетъ!» Вотъ отъ молвы и пошелъ человѣкъ быть знахаремъ; всѣ пустились къ нему; всѣ ищутъ чрезъ него счастія, или просятъ избавить отъ бѣды.

Сметливому и разсчетливому человѣку не много стòитъ сдѣдать тутъ свою славу. Не нужны ему ни опытъ, ни ученіе, ни сверхъестественныя дѣйствія; все, при маленькой хитрости, прійдетъ само собою.

Вотъ наприм. нашъ, котораго всѣ жители, господа и простые, знаютъ подъ именемъ дядюшки Радивоновича, смолода вовсе не обѣщадъ, чтобы изъ него вышелъ знахарь. Былъ онъ весельчакъ, краснобай, на сватьбахъ первый танцюра [21], на сходьбищахъ не умолкаемый джмутъ. Послушайте-же, какой случай нарекъ его знахаремъ. О случай! случай да уменье... великое дѣло!

Дядюшка Радивоновичъ былъ еще парубкомъ, и звался просто Данило. Въ одну ночь, нагулявшись на вечерницахъ, въ веселомъ расположеніи духа возвращался онъ домой съ товарищами. Проходя мимо хаты Кирика, старика безсемейнаго, болѣвшаго уже пятая недѣля, видитъ онъ въ окнѣ большой свѣтъ. Оставя товарищей, Данило подошелъ къ окну, и что-же?... Кирикъ успокоился; лежитъ на лавкѣ, покрытъ церковнымъ покровомъ; надъ нимъ ярко горитъ ставникъ [22], въ углу же, свернувшись, двѣ старушки спятъ крѣпкимъ сномъ. Вздумалось Данилѣ попроказничать. Съ однимъ товарищемъ входитъ тихо въ незапертую дверь избы, съ осторожностью, безъ шума, чтобъ не разбудить старухъ; шалуны снимаютъ мертвеца съ мѣста, ставятъ его у дверей, подперши чѣмъ попало, и даютъ ему въ руки длинную кочергу. Устроивъ все, молодцы тихомолкомъ выходятъ изъ избы. Тутъ Данило, подойдя къ окну, крѣпко стучитъ и кричитъ во весь голосъ:

— «Добрый день!»

— «А кто тамъ?» — хрипливо спрашиваетъ одна изъ старухъ пробудясь.

— «Свои», отвѣчаетъ Данило, «у васъ свѣтится, дозвольте попросить огня запалить люльку [23]».

— «А вотъ встану, погоди немного», поворачиваясь и покашливая бормочетъ старуха... и вдругъ вскрикиваетъ не своимъ голосомъ: «Охъ, лихо! Явдóха, Явдóха!!...»

Явдоха просыпается и, зѣвая, спрашиваетъ: «А чего ты, Домаха!

— «Смотри!... Кирикъ!...» едва можетъ выговорить Домаха.

Явдоха взглянула на лавку, — Кирика нѣтъ тамъ; Кирикъ съ кочергою гуляетъ по хатѣ и остановился у дверей... Дрожа всѣмъ тѣломъ, бросились старухи на печь; кричатъ, визжатъ; отъ страха духъ имъ захватываетъ.

— «Ой, лишечко!... пропали мы съ душами!... Кто въ Бога вѣруетъ, помогите! ратуйте! ратуйте!...»

Давъ имъ накричаться, Данило опять стучитъ въ окно, и, перекричавъ старухъ, спрашиваетъ, чтò случилось?

— «Глянь... глянь на дверь!... Охъ, лишечко наше!...» вопили онѣ.

Данило заглянулъ въ окно, и, замѣтивъ, что старухи наблюдаютъ за нимъ изъ-за печи, значительно покачалъ головою: «Чтò ты это, дядя, дѣлаешь? сказалъ онъ, шалишь, какъ мальчикъ какой! Кстати-ли тебѣ такъ пугать добрыхъ своихъ сосѣдокъ!» «Не бойтесь, тетушки; я сейчасъ все исправлю». Съ сими словами вошелъ онъ въ избу, осторожно проходя близъ покойника, чтобъ не повалить его...

Увидѣвъ, что Данило безбѣдно прошелъ мимо страшнаго мертвеца, старушки пріободрились, вылѣзли изъ-за печи и начали просить Данилу: «что хочешь возьми, только освободи отсюда наши души. А когда знаешь въ чемъ силу, угомони его, чтобъ лежалъ смирно!... Мы такъ перелякались [24], что чуть живы; выпусти, покуда еще духъ въ насъ есть».

— «Не бойтесь, тетушки, вовсе ничего не будетъ», успокоивалъ ихъ Данило, засучивая рукава и приготовляясь къ какому-то дѣйствію. Старухи ободрясь рѣшились не уходить, чтобъ видѣть чтó произойдетъ. Обратясь къ мертвецу, Данило началъ говорить какъ-будто живому: «Стыдно, дядя, такъ проказить. Полно, иди, ложись на мѣсто... Подай сюда кочергу... видишь! еще не даетъ!... О, да ты, братъ, меня не знаешь!... Мараба! Тараба! Параба!» Съ этимъ словомъ онъ выхватилъ кочергу, откинулъ подпорки, схватилъ на руки валящагося мертвеца и закричалъ: А! ты еще и бороться со мною вздумалъ! Такъ нѣтъ, дядя, не на того напалъ! Туруру! буруру! марару!!» — и крѣпко облапивъ тѣло, Данило дотащилъ его до лавки, положилъ и, приводя все въ прежнее положеніе, приговаривалъ: «Не по своей силѣ ты вздумалъ, дядя, спорить со мною! Силенъ и ты, правда, а что? кто кого поборолъ!? Тото-же; смотри у меня! Приказываю тебѣ отнынѣ и до вѣка лежать смирно, не пугать добрыхъ людей; не то — я близко! — Не бойтесь теперь, тетушки, ужь онъ вамъ ничего не сдѣлаетъ».

Старушки не охотно однакоже отпускали Данилу, но продержали его пока разсвѣло, и пришли прочіе сосѣди...

Еще утромъ по всей слободѣ пошла страшная вѣсть, что, когда надъ умершимъ Кирикомъ, ночью, сидѣли сосѣдки, Домаха и Явдоха, онъ, въ глазахъ ихъ, вдругъ всталъ, схватилъ кочергу, и принялся колотить ихъ приговаривая: зачѣмъ въ молодости не пошла ни одна за него! Навѣрное онъ перебилъ бы ихъ на смерть, еслибъ не явился, — кто его знаетъ какъ и откуда, — Данило; бросившись на мертвеца, онъ началъ бороться съ нимъ. Страшно было смотрѣть на нихъ: то Данило одолѣетъ, то мертвецъ свалитъ Данилу... Наконецъ Данило не выдержалъ, сказалъ какія-то ужасныя слова... Хата потряслась, мертвецъ грянулся о полъ, Данило же внезапно неизвѣстно какъ и куда дѣвался, а старухи, напуганныя порядкомъ, положили покойника и всю ночь сидѣли надъ нимъ, безпрестанно говоря, какъ будто съ присутствующимъ Даниломъ, чтобъ мертвецъ боялся и болѣе не вставалъ.

Не знаю навѣрное, случилось ли это такъ, какъ разсказываютъ старухи, или какъ я разсказываю; кто-нибудь изъ насъ конечно лжетъ, вѣрно однакоже то, что про Данилу пошла молва, будто онъ кое-что знаетъ и чуть-ли не съ-тѣхъ-поръ-какъ, помните, проходилъ какой-то москаль и ночевалъ у Данила; вѣрно онъ научилъ его всему.

Зналъ Данило объ этой молвѣ, но ему мало ея. У него была дядина въ третьихъ [25], промышляла она печеніемъ бубликовъ [26], да какъ-то неудачно сбывала свой товаръ. Напротивъ того, Скиданка, другая торговка этимъ лакомствомъ, не успѣвала напекать, такъ у нея разхватывали, почти изъ печи покупали.

Вотъ однажды, уже къ вечеру, Данило, подойдя къ кучѣ разговоривавшихъ женщинъ, подсѣлъ къ нимъ съ бубликами въ рукѣ. Замолкли что-то женщины, а Данило, доѣдая предпослѣдній бубликъ, началъ похваливать: «что за мудрые [27] бублики печетъ эта Скиданка! на удивленіе! Ѣшь не отъѣшься отъ нихъ! Одинъ только остался, спрячу, послѣ ужина полакомлюсь!» — Вынувъ изъ-за пазухи платокъ, Данило завернулъ въ него бубликъ и положилъ опять за пазуху. Долго говорили о томъ, о сёмъ, и нечувствительно рѣчь пала опять на преотмѣнные бублики... «посмотрите, тётушка, что за тѣсто! разломишь такъ глядѣть завидно! » Съ этимъ словомъ вынимаетъ Данило изъ-за пазухи платокъ, разворачиваетъ... вмѣсто бублика... страшно сказать... змѣя! Ей Богу, змѣя!... живехонькая; свернулась также бубликомъ, а сама движется и головку выставляетъ. Какъ увидѣли это всѣ сидѣвшіе, такъ и ахнули! отъ ужаса не могли слова вымолвить. Данило же, покачавъ головою, сказалъ: «Ну, Скиданка! хорошими бубликами ты меня было накормила! Куда тебѣ справиться со мною!»

Съ-тѣхъ-поръ кончилась мода на Скиданкины бублики. Никто не покупаетъ ни одного. Помилуйте, какъ покупать? Съѣшь бубликъ, анъ, это не бубликъ, а живая змѣя! О Данилѣ же еще бóльшая пошла слава, и не только по своей слободѣ, но и въ сосѣднихъ начали знать его, потому, что Скиданка, потерявшая здѣсь кредитъ, должна была перебраться въ другую слободу, гдѣ, желая опорочить Данилу, разсказала, что онъ ея бубликъ превратилъ въ змѣю, не понимая что тѣмъ сама еще больше прославляетъ знаніе его. Дошло до того, что нѣкоторые знахари изъ другихъ селéній, пріѣзжали учиться у молодаго Данилы. Они сами знали все, но отъ змѣи не знали слова. Онъ научилъ ихъ какимъ-то таинственнымъ словамъ и наставилъ, какъ при этомъ должно взять змѣю за шиворотъ... Но это важный секретъ... не скажу вамъ.

Теперь видимое дѣло, что нашъ Данило знаетъ «кое-что», говорили старики бесѣдуя между собою; «посмотрите, парень еще молодой, чтó ему? двадцать годовъ съ небольшимъ; а глядите, какъ подпоясывается? Отъ молодыхъ отсталъ и все придерживается старичковъ, все подражаетъ имъ; ходитъ важно, не очень-то по сторонамъ зѣваетъ, съ кѣмъ встрѣтится не разговорится, а все свое думаетъ».

— «Что сталось съ нашимъ Даниломъ?» толкуютъ парубки, «отсталъ вовсе отъ насъ; никогда не выйдетѣ поучить насъ новой пѣсни или игру затѣять. Чего онъ ходитъ, какъ будто потѣрялъ что? Да какъ же ему и быть иначе? пустился въ знахари. Самъ объѣзжаетъ ихъ, по сосѣдству, и всѣ къ нему пріѣзжаютъ. Такъ ходитъ, такъ смотритъ, какъ совершенный знахарь. Да и родился на то. Чего ужь онъ не знаетъ?... Змѣй въ руки беретъ!... пришелъ на наши вечерницы, сидитъ себѣ и — ничего; вдругъ сказалъ: «а чтò, хотите я вамъ накличу змѣй полную хату?» Мы какъ услышали такъ и разбѣжались всѣ, кто куда! Не весело было бы сидѣть между змѣями!!... Родится же такой умный человѣкъ, что все и отъ всего знаетъ!?»

— «Хорошо я сдѣлала» говорила Варька, своимъ подругамъ-дѣвкамъ «что не посылала къ Данилу, чтобъ сваталъ меня. Какъ видно, такъ онъ совсѣмъ знахаремъ сталъ. Вчера мой батька съ нимъ что-то поспорилъ — приходитъ домой, а мать и жалуется, что корова перестала молоко давать. Данила все это надѣлалъ, ужь некому больше; у насъ въ слободѣ никого такого нѣтъ. Хороша бы я была, еслибы за него вышла! Онъ бы и мною ворожилъ, да чего? не скрылась бы отъ него ни въ чемъ таки... ни въ чемъ».

Съ ужасомъ выбѣжала Мелáшка Потапиха къ прочимъ хозяйкамъ, сидѣвшимъ въ рабочій день на улицѣ, съ работами въ рукахъ; отъ страха она едва могла говорить. «Знаете-ли сосѣдушки-голубушки, чтò случилось со мною? — Мужъ мой въ полѣ; быкъ у насъ захворалъ, такъ мой Потапъ выпросилъ у Герасима, того самаго, что помните, купилъ объ Алексѣевской ярмаркѣ у Дéриполы, кажется, зá сорокъ, ровно, не то съ рублемъ, — вотъ ужь этого не могу вамъ сказать; ну и нужды нѣтъ;... такъ вотъ мужъ мой въ полѣ, а у него уже такая натура: пока не кончитъ, не броситъ дѣла, я къ нему примѣнилась и знаю. Одинъ разъ, вотъ-то смѣхъ былъ! починяетъ онъ сапогъ, вечéромъ, при свѣчкѣ, а это было противъ четвéрга... какое?... противъ четверга я платье бучу, а тутъ, помню, шила рубаху, не мужу, а просила меня кума изъ колодежнаго хутора; знаете — отдавала дочь замужъ, такъ я и помогала ей обшить дѣвку... О, да и дѣвка-то важная была!... Нуте, такъ я, знавши мужнину натуру, что онъ, не кончивши работы не воротится домой, къ вечеру стала-было варить ему кое-что. Какъ вдругъ вошелъ Данило, а онъ у насъ рѣдко бываетъ. Тетушка, говоритъ, нѣтъ ли у тебя новаго горшечка, въ которомъ бы ничто съ роду не варилось?

Я слышавъ что про него люди говорятъ, что онъ знахарь, такъ испугалась, что опустила руки, да и говорю: есть. — А пожалуйте мнѣ. Я и подала. А онъ, вотъ ей Богу правда! вынулъ изъ кармана какія-то травы, положилъ въ горшечекъ, налилъ водою, принесенною съ собою въ бутылкѣ, поставилъ на огонь, да самъ и началъ шептать, что-то такое страшное, что я ничего и не разобрала. Стою себѣ ни жива, ни мертва. Простудивъ отваренную траву, Данило влилъ воду въ бутылку, а траву завернулъ въ бумагу и пошелъ, да крѣпко наказывалъ, чтобъ я никому не разсказывала. — Это, сказалъ онъ, на помощь людямъ, такъ не годится всякому знать. Я ему побожилась, что никому не скажу, пожалуйста сосѣдушки, не говорите и вы, чтобъ онъ не наслалъ мнѣ какого худа...»

Такъ кончила Потапиха двухчасовой свой разсказъ, со многими отступленіями, которыя я рѣшился не включать въ это сокращеніе.

«Можно-ли, чтобы мы кому сказали?» заговорили всѣ сосѣдки вдругъ, «развѣ ты насъ не знаешь? мужикамъ [28] своимъ не скажемъ». Я только и скажу, сказала одна, своей сосѣдкѣ; у ея кума дитя больное, такъ пусть сходитъ къ Данилу. Когда варилъ зелье какое, то вѣрно ужь это лекарство. Надо и мнѣ сходить къ своей дядинѣ, у нея сынъ чахнетъ. — И мнѣ... и мнѣ... И вотъ, всѣ, обѣщавшія хранить въ тайнѣ пересказанное имъ, пошли разносить по всей слободѣ и пересказывать, также за тайну, всѣмъ роднымъ и знакомымъ.

Кандидатъ въ знахари ловко все разсчиталъ и мѣтко совершилъ выборъ повѣреннаго своей тайны. Предвидя послѣдствія, онъ тотчасъ приготовился, зная, какъ нетерпѣливо любопытство.

Только лишь настало утро, у него собралось нѣсколько женщинъ съ ребятами грудными и едва ползающими, съ дѣтьми малыми и большими; мужчины, женщины и старухи, пришли и стояли около хаты, во дворѣ и около двора; всѣ хотѣли войти, но ни кто не смѣлъ первый помѣшать важнымъ занятіямъ Данила. Стоявшіе близъ оконъ и дверей видѣли и слышали хозяина дома, замѣчали, что онъ знаетъ о приходѣ ихъ, но, не получая дозволенія войти, не рѣшались даже просить о томъ. Не скоро уже самые нетерпѣливые и отважные, пробравшись сквозь толпу, осмѣлились проникнуть въ хату. Войдя, по обычаю помолились, привѣтствовали хозяина; но онъ, стоя у стола, не гдядѣлъ на нихъ. Столъ былъ уставленъ разными горшечками, стклянками, и заваленъ пучками разныхъ травъ; Данило смѣшивалъ жидкости въ горшечкахъ по выбору, и сливалъ въ стклянки разныхъ видовъ и мѣръ; травы же собиралъ изъ разныхъ пучковъ по-нѣскольку, сворачивалъ вмѣстѣ и откладывалъ по сторонамъ. Все это дѣлалъ онъ съ большимъ вниманіемъ, не глядя на пришедшихъ и нашептывая что-то... Предстоящіе не смѣли шевельнуться, и съ благоговѣніемъ смотрѣли на важныя дѣйствія. Вотъ онъ кончилъ, окинулъ глазами присутствовавшихъ, и какъ будто тутъ впервые замѣтилъ ихъ... «Что вы скажете, люди добрые? зачѣмъ пришли?» спросилъ онъ ихъ, убирая въ сторону все приготовленное.

— «А вотъ пришли мы...», начали говорить не смѣло и все по частямъ, какъ встарину наши бояре правили посольскія рѣчи; «слышали, что помогаешь въ нуждѣ... вчера варилъ зелья.... помоги и намъ...»

— «Что за народъ такой!» возклицаетъ Данило, будто про-себя, ударивъ руками о полы, и садясь на лавку, въ концѣ стола. «Вчера такъ пришлось, негдѣ было больше, какъ у Потапихи сварить кое-что, а она и разпроповѣдывала по всей слободѣ! О женскій язычекъ! Я, люди добрые, такой же грѣшный какъ и вы. Учиться нигдѣ не учился, да этому и не учатся. Это не есть какая наука, какъ сапоги пошить или свиту скроить. То лекаря одуряютъ народъ, что они обучены лечить другихъ, не правда! этому научиться не можно, а дается оно человѣку особенно. Кое-что зналъ, то и приготовилъ. Самъ хотѣлъ идти къ тѣмъ, кому нужно и кому посóбитъ, авы всѣ пришли ко мнѣ. У меня помощь отъ болѣзней есть, а отъ смерти никто не избавитъ».

Пока онъ это говорилъ, въ хату набилось много народа, особливо женщинъ, съ дѣтьми на рукахъ; къ одной изъ близъ-стоявшихъ Данило тутъ же обратился, и, увидѣвъ на рукахъ ея двухлѣтняго мальчика, больнаго, высохшаго, сказалъ: «Вотъ какъ, и ты принесла своего! Кто ему поможетъ? Неси, давай ему ѣсть чего пожелаетъ; пусть наѣдается». Женщина, залившись слезами, вышла отъ знахаря. Всѣмъ встрѣчающимся она говорила, рыдая, что ея Микитка не выдужаетъ [29], знахарь сказалъ, что онъ умретъ, и велѣлъ кормить передъ смертью всѣмъ, чего онъ только пожелаетъ.

Къ другимъ Данило былъ милостивѣе. Только взглянетъ на инаго ребенка, тотчасъ и узнаетъ отчего онъ боленъ; но прямо не скажетъ, а все намекомъ: «Все зависть!» съ упрекомъ говоритъ онъ, «чего тутъ завидовать на чужое дитя? Кому какое Богъ счастье въ чемъ послалъ; кому въ худобѣ [30], а кому въ дѣтяхъ; такъ надобно-ли волю давать глазамъ! Охъ глаза, глаза!» Да тутъ и дастъ какой воды, или травы, или порошка, и наставитъ какъ принимать.

Инаго дитяти хоть не подноси и не подводи: не хочетъ и смотрѣть на него. Бѣдная мать оплачетъ его заранѣе; когда уже знахарь и не взглянулъ, а только рукой махнулъ и отворотился, видимое дѣло, что ребенокъ умретъ. — А вотъ онъ выходился. Чтожь? «знахарь отгадалъ», говоритъ мать, «не далъ лекарства, рукой махнулъ, значило, что онъ и безъ лекарства выздоровѣетъ. Экой знающій нашъ Данило!»

Кромѣ приносимыхъ и приводимыхъ дѣтей, были и взрослые: молодой парень жаловался, что одна женщина злая на него, что онъ не сваталъ ея дочери, поднесла ему что-то въ водкѣ, онъ выпилъ и чувствуетъ, что у него въ животѣ развелись змѣи, сосутъ сердце, онъ видимо сохнетъ. — Дано лекарство. Дано и всѣмъ жаловавшимся на болѣзни насланныя, и произшедшія отъ подобныхъ же причинъ. Однимъ розданы засушенные корешки, другимъ засушенныя головки, кости лягушекъ, ящерицъ, и пр. съ наставленіемъ носить на шеѣ «три-девять» дней, чтобы отошла насылка и впредь не приставала.

Приходили и старухи, едва державшіяся на ногахъ. Всѣ жаловались, что отъ лихихъ людей нѣтъ имъ житья; одной сосѣдка похвалялась: будешь-де ты меня помнить! съ тѣхъ поръ ее задушаетъ кашель. Другая жаловалась, что Кондратъ, старый мельникъ, посмотрѣлъ на нее такъ пристально, что у нея ноги подкосились, и что съ тѣхъ поръ съ трудомъ можетъ она пройтись по хатѣ. И всѣ онѣ жаловались на болѣзни, на недуги насланные отъ злыхъ людей, никто на старость. Знахарь надѣлялъ снадобьями, и обѣщалъ, но всегда такъ запутанно, что нелъзя было рѣшительно угадать, предсказывалъ-ли онъ выздоровленье, или смерть. Въ первомъ случаѣ дивились его искусству, во второмъ, его предвидѣнію! «Сказалъ же», говорили люди, «когда будешь пить лекарство, все пройдетъ скоро; такъ и вышло, третьяго дня не пережила: скоро прошло все; удивительно какъ знаетъ!!»

Въ деревняхъ и сосѣдъ не приходитъ къ сосъду съ пустыми руками, всегда приноситъ хлѣбъ, паляничку и т. п. какъ же къ знахарю, прося у него помощи, прійти безъ всего или принесть чтó неважное? Не можно никакъ. Вотъ каждый изъ приходящихъ, по мѣрѣ надобности и достатка, везетъ и несетъ, кто разной муки, кто водки штофъ, кто денегъ, — и каждый, участвуя въ приношеніи, въ прибавокъ не называетъ уже знахаря просто Даниломъ, а величаетъ какъ и другихъ, почетныхъ въ слободъ людей, по отчеству; вотъ и пошелъ онъ «Радивоновичемъ». Придавъ же себѣ наружность поважнѣе, отростивъ бороду, начавъ подпоясываться хорошимъ поясомъ, пошире складывая его, и выступая по улицѣ важно, онъ, при какомъ-то случаѣ, вдругъ сказалъ пришедшимъ къ нему за помошью:

«Дивился я, что въ сосѣдней волости молодаго человѣка кличутъ всѣ: дядюшка Семеновичъ; не зналъ тому причины, да уже мнѣ другіе разсказали. Онъ, говорятъ, хотя и молодъ человѣкъ, но много намъ добра дѣлаетъ. Отводитъ несчастія, избавляетъ отъ всякихъ болѣзней. Ну, когда заслужилъ, такъ правильна такая честь. Буду и я трудиться, чтобъ хотя на старости дожить до почтенія?» Въ тотъ же день Данило имѣлъ удовольствіе слышать, что всѣ уже величали его, дядюшкою Радивоновичемъ. Съ тѣхъ поръ кто-бы ни проѣзжалъ черезъ слободу, слыша, что называютъ дядюшку Радивоновича, тотчасъ догадывался, что онъ знахарь и самъ отдавалъ ему почетъ.

Съ открытія практики знахарь убѣдился, что онъ обезпеченъ въ своемъ содержаніи. Данило оставилъ заботу о хозяйствѣ, отцовскій скотъ разпродалъ; паціенты его и имѣвшіе въ немъ надобность, обработывали землю, весь доходъ самымъ честнымъ образомъ сдавали ему, не смѣя обмѣрить, обвѣсить или обсчитать его въ бездѣлицѣ. Возьми что-нибудь изъ принадлежащаго дядюшкѣ Радивоновичу, такъ тебя схватитъ за животъ, такъ что и жизни не радъ будешь; приплотишься еще ему же за леченіе втрое, нежели что взялъ, а хворьба [31] въ барышахъ. Дядюшка Радивоновичъ, продавъ выгодно отцовскій дворъ, купилъ пригодный для себя домъ въ концѣ села, особнякъ, надъ озеркомъ, а тутъ же и лѣсокъ близко,... такъ что, кто ни взглянетъ, тотчасъ отгадаетъ, что тамъ не простой живетъ. Данило смѣло могъ не запирать въ своей хатѣ дверей, потому-что самый злой человѣкъ побоялся бы сдѣлать ему какое лихо, чтобъ не случилось и съ нимъ бѣды, какъ когда-то, давно, пострадалъ одинъ простякъ, хотѣвшій обокрасть знахаря. Онъ свободно вошелъ въ хату къ нему, открылъ не замкнутый сундукъ, вабралъ пропасть денегъ, куда только могъ у себя насовалъ ихъ... а знахарь спитъ себѣ крѣпко и не слышитъ. Но только лишь воръ хотѣлъ идти, какъ вдругъ, гдѣ ни возьмись, явился страшный цапъ [32], и сталъ въ дверяхъ. Глаза сверкаютъ, изо рта искры сыплются!... Воръ ни съ мѣста, и простоялъ такъ до разсвѣта. Знахарь проснулся, посмѣялся надъ нимъ, велѣлъ ему положить деньги назадъ откуда взялъ, и отпустилъ его... Что же? тотъ человѣкъ пошелъ, да тогда же и одурѣлъ [33]. Не могъ ничего больше выговорить какъ только: цапъ, цапъ!! — Чего бы ни просилъ, хлѣба или воды, чтò-бы ни вздумалъ разсказать, все твердитъ: цапъ, цапъ!! Такъ, когда уже встарину такъ было, и вѣрные люди разсказывають, что это именно правда, то кто же пустится на явную бѣду? Никто и на волосъ не возьметъ изъ принадлежащаго знахарю; хоть бы онъ что потерялъ, если кому случится найти, тотъ приходи хоть въ полночь, отдай самъ, а то чтобъ послѣ не разкаяваться.

А было бы чѣмъ поживиться у дядюшки Радивоновича, какъ и у всякаго знахаря! Еще въ первые дни, когда народъ пустился къ нему за помощью, проѣзжавшій чрезъ слободу человѣчекъ, удивясь такому сходбищу, полюбопытствовалъ узнать о причинѣ, и тутъ-то услышалъ какія чудеса дѣлаетъ новый знахарь; какъ онъ всѣмъ справедливо предсказываетъ болѣзни, вылечиваетъ самыхъ отчаянныхъ, почти мертвыхъ воскрешаетъ! Этотъ человѣчекъ поѣхавъ далѣе, возьми да и разскажи по сосѣднимъ слободамъ... Батюшки мои!! такъ и пустился къ нему народъ со всѣхъ мѣстъ! Хоть есть вездѣ свои знахари, столь же сильные, столь же знающіе, что въ нихъ? всѣ бросились къ новому... Около двора дядюшки Радивоновича не можно проѣхать за телѣгами, на которыхъ привезены больные, ну, право, верстъ изъ-за пятидесяти! Онъ зналъ, что оставляютъ своихъ знахарей и идутъ къ нему, такъ чтобы не ссорится съ ними иному больному, не очень страждущему скажетъ: «знаешь, сынокъ, чтó! у меня на рукахъ много больныхъ важными болѣзнями, дай Богъ мнѣ совладѣть съ ними, а твоя — пустая, съ нею и вашего села знахарь справится; ступай къ нему, а намъ не мѣшай».

Иного пріѣзжаго больнаго ужь онъ разсматриваетъ-разсматриваетъ; думаетъ-думаетъ; нѣсколько вечеровъ шепчетъ надъ нимъ, одуваетъ, потомъ и скажетъ на отрѣзъ: «что-же? всякому человѣку дано въ мѣру. Иному мало, мнѣ больше, а есть такіе, что еще и больше моего получили. Я не могу съ твоею болѣзнью справиться; поѣзжай въ такую-то слободу, явись къ такому-то знахарю, и скажи прямо, что я тебя прислалъ. Это только по его силѣ».

Такъ любилъ онъ правду и не отнималъ чужаго.

Натурально, что между проѣзжающими были и господскіе крестьяне; получилъ-ли кто изъ нихъ пользу, или по предсказанью знахаря умиралъ, это не могло не дойти до свѣдѣнія помѣщиковъ.

— «Нѣтъ моей ногѣ легче!» говорилъ Герасимъ Николаевичъ, помѣщикъ, живущій въ тридцати верстахъ отъ дядюшки Радивоновича. «Не придумаю чтó и дѣлать? Не послать-ли, Мавра Осиповна, въ городъ за лекаремъ?»

— «Съ-чего тебѣ такая глупая мысль пришла?» отвѣчаетъ Мавра Осиповна любезному супругу; «не ужели не знаешь что лекаря всѣхъ морятъ? Вотъ послушай-ко, чтó разсказываетъ наша ключница про знахаря въ такомъ-то селеніи, такъ это прелесть! Всѣхъ вылечиваетъ, кого можно, а не то — прямо скажетъ, что умретъ: такъ и случится. Лучше бы къ нему поѣхалъ».

Герасима Николаевича поспѣшно уложили въ бричку и отвезли къ дядюшкѣ Радивоновичу; тотъ посмотрѣлъ больную ногу (кожа была ссаднена), присыпалъ чѣмъ-то, пошепталъ двѣ зари, далъ воды пить по три вечера, и отпустилъ паціента.... Пріѣхалъ Герасимъ Николаевичъ, самъ выскочилъ изъ брички, взошелъ на крыльцо, предсталъ предъ Маврою Осиповною, топнулъ бывшею больною ногой, и пошелъ себѣ ходить! Увидѣвъ мужа съ здоровою ногой, Мавра Осиповна такъ разинула ротъ отъ удивленія, что не могла его закрыть въ теченіе двухъ часовъ, пока Герасимъ Николаевичъ разсказывалъ всѣ чудесныя изцѣленія, произведенныя удивительнымъ знахаремъ.

— «Жестоко страждающему больному», говорилъ онъ, «становится легче не только отъ лекарства, но когда этотъ чудный человѣкъ лишъ пошепчетъ надъ нимъ, ощупаетъ, обдуетъ или хотя даже взглянетъ! Я спрашивалъ его, откуда онъ почерпнулъ, такую премудрость, или кто научилъ его? Божится, что никто не училъ его ничему, а что все это пришло ему черезъ сонъ, въ молодыхъ лѣтахъ, и онъ тотчасъ могъ уже повелѣвать мертвецами, которые встаютъ изъ гробовъ! Змѣй превращаетъ въ разные виды... и все такое!... Это удивитедьный человѣкъ! это филомелъ! Достойно о немъ въ газетахъ напечатать! Самъ говоритъ, что ему обѣщано черезъ пять лѣтъ, чрезъ сонъ же, научить еще бóльшимъ мудростямъ. Увидимъ тогда... но и теперь — это просто чудо!

Герасимъ Николаевичъ приказалъ запрячь бричку, и пустился объѣзжать помѣщиковъ, разсказывая объ открытомъ имъ филомелѣ, о необыкновенномъ изцѣленіи своей ноги, и о всѣхъ чудесахъ, видѣнныхъ собственными его глазами.

Помѣщики, выслушавъ Герасима Николаевича, въ свою очередь приказали запрягать брички, и пустились къ дядюшкѣ Радивоновичу, кто за совѣтомъ, кто прося пріѣхать къ нему въ домъ посмотрѣть больнаго въ семействѣ. Знахарь не вдругъ рѣшался въ отъѣздъ, устроивалъ больныхъ около находящихся, и, подшутивъ надъ помѣщиками, вѣрующими докторамъ, которые учатся у такихъ же людей, пускался въ путь. Онъ осматривалъ хворыхъ, давалъ свои лекарства, шопотомъ прогонялъ болѣзнь, а если среди его увѣреній и обнадеживаній въ скоромъ выздоровленіи, больному дѣлалось хуже или онъ умиралъ, знахарь не терялся, въ оправданіе свое, онъ говорилъ: «не такъ онъ былъ боленъ чтобы ему выздоровѣть, я это видѣлъ, но тѣшилъ васъ только». Иногда же онъ складывалъ всю вину на докторовъ, прежде лечившихъ больнаго: «въ немъ нѣтъ никакой болѣзни», говорилъ онъ, «осталось только леченіе этихъ обманщиковъ; что можетъ его изтребить?» Въ иномъ случаѣ онъ говорилъ: «дѣлать нечего; попробую послѣднее, дамъ эту воду; когда не умретъ къ вечеру, то выздоровѣетъ». И всегда отгадывалъ; больной нерѣдко до сутокъ умиралъ отъ чудесной воды, и слава объ знахарѣ разпространялась все больше и больше. Не обращали вниманія на то, что больной умиралъ, но удивлялись, что предсказаніе знахаря сбывалось вѣрно и почти часъ-въ-часъ.

Кромѣ того, что нашъ знахарь въ большой вездѣ славѣ, въ почетѣ отъ всѣхъ, не только сельское начальство, всѣ помѣщики уважаютъ его. Нѣтъ ему отъ нихъ другаго названія, какъ дядюшка. Возятъ его въ бричкахъ, а случается и въ коляскѣ четвернею; не одинъ уже разъ привозили его въ городъ отшептывать у Судейши рожу, то-есть, на лицѣ рожу. Да чего? и самъ откупщикъ пріидите поклонимся къ знахарю, когда за ужиномъ бывало — плотно поѣлъ, да къ утру чуть не умеръ. Бѣда, если-бы словно на крылахъ вѣтреныхъ, на перемѣнныхъ пожарныхъ лошадяхъ, не примчали нашего знахаря. Тотъ, только осмотрѣлъ, тотчасъ чѣмъ зналъ, тѣмъ и помогъ съ-разу.

Кромѣ славы и чести, что за богатство у знахаря! Сколько у него денегъ? сколько платья и всего прочаго! всѣ дарятъ его, никто не пожалѣетъ послѣдняго, помоги только... Онъ помогаетъ или отгадываетъ, а они его обдариваютъ. Да, богатства много у знахаря, но съ кѣмъ же раздѣлить его? Одинъ онъ, одинешенекъ; и присмотрѣть за домомъ, и знать, что въ домѣ — некому. Не льзя было знахарю открыть такое дѣло; дана ему сила большая, а какъ съ нею жениться въ молодыхъ лѣтахъ? Женясь до тридцати лѣтъ, пришлось бы ему бросить свое призваніе, а, можетъ-быть, и сама сила оставила бы его. Продолжай же онъ свое дѣло, какая дѣвка рѣшится за него идти, зная, что онъ есть не простой? Довольно подумать, что онъ все будетъ знать за женою,... самыя думки женины будутъ ему извѣстны; ну, а какъ она такой же человѣкъ... да въ случаѣ чего... пожалуй!... а онъ все знаетъ, хоть и не скажетъ ему никто!... Нѣтъ, бѣда! Не хочу, не пойду за него! Такъ думала всякая дѣвка, когда онъ былъ еще молодъ.

Теперь, какъ ему перевалилось за тридцать лѣтъ, то и вовсе нельзя уже ожидать, чтобы которая-нибудь за него рѣшилась идти. Но дядюшка Радивоновичъ не терялъ надежды. Между занятіями своими, проходя по улицамъ и наблюдая, подмѣтилъ онъ дѣвку перешедшую за дватцать лѣтъ; въ крестьянскомъ быту она уже засидѣвшаяся, чарочкою обнесенная. Дѣвка была чернявая, полная, здоровая, веселая и проворная, но къ работѣ она была не охотна. Все бы ей пересмѣхать другихъ, примѣчать за всѣми, осуждать, кто на глаза попадется; а какъ она была на рѣчи бойкая, то никто и не думай ее переговорить. Потому-то женихи браковали ее, и она не обращала уже ихъ вниманія на себя. Но собственно знахарю такая жена кладъ: гдѣ онъ съ своимъ знаніемъ, тутъ она будетъ съ своимъ язычкомъ. Онъ осматриваетъ больнаго, а она уже у сосѣдокъ и разпросила да развѣдала о немъ подробно. Къ знахарю пришли просить помощи въ отысканіи лошади, а жена успѣла узнать, когда лошадь пропала, какой она шерсти... Да такъ и во всемъ; половина дѣла за нею. Такая жена — двойная помощь знахарю!

Дядюшка Радивоновичъ высмотрѣвъ хорошенько эту дѣвку и увѣрившись во всѣхъ ея нужныхъ ему качествахъ, искалъ случая поговорить съ нею, чтобъ условиться. Вотъ, въ одинъ вечеръ возвращаясь отъ пана-писаря, гдѣ былъ на угощеніи, поворотилъ онъ въ переулокъ, — на встрѣчу ему Одарка, съ которою онъ такъ давно желалъ говорить.

Безъ дальнихъ предвареній, онъ взялъ ее за руку и, положивъ ей свою руку на плечо, глядя, сколько могъ умильно, началъ съ ласкою дѣлать ей предложеніе и объяснилъ прямо, чего онъ требуетъ отъ жены своей, предоставляя ей за-то пользоваться богатствомъ безотчетно. Одарка, потерявшая всякую надежду слышать отъ кого что-либо подобное, чрезвычайно обрадовалась, что обратила на себя вниманіе такого человѣка, и въ мигъ сообразила выгоды отъ этого замужства, не боясь притомъ всезнанія знахарева, которое понимала очень хорошо. Выслушавъ все, безъ застѣнчивости, смѣло смотря ему въ глаза, она согласилась на предложеніе, и тутъ же, отъ полноты чувствъ, предложила нѣкоторыя улучшенія въ обращеніи его съ приходящими къ нему за помощью.

Устроивъ и разположивъ все по желанію, любовники разошлись... Вотъ черезъ нѣсколько дней разнеслась молва, что дядюшка Радивоновичъ, взялъ за себя Одарку-танцюривку, и что сватьба была самая тихая, скромная, безъ всякихъ порядковъ [34]; никто не удивлялся такому браку, никто не завидовалъ ни мужу, ни женѣ... Но между тѣмъ эту Одарку начали почитовать во всей слободѣ, и уже не иначе зовутъ ее, какъ тетушка Одарія; а кто бóльшую имѣетъ надобность въ дядюшкѣ Радивоновичѣ, тотъ и жену его возвеличитъ и почтитъ: Климовна Одарія! Супруги зажили себѣ отлично. Каждый изъ нихъ изправлялъ свое дѣло какъ должно. Черезъ проворство и смѣтливость жены, слава мужа увеличивалась еще болѣе. Все знаетъ онъ, можетъ сказать, у кого изъ живущихъ въ слободѣ съ чѣмъ варится въ тотъ день борщъ, за-что поссорились такіе-то, и все подобное. Часто въ пропажѣ вовсе и не думаютъ на кого, а знахарь прямо откроетъ, что тотъ-то укралъ; такъ на повѣрку и выйдетъ. Все это поразвѣдаетъ бойкая жена его, наконецъ и о ней такая прошла слава, что она чуть-ли не столько же знаетъ во всемъ силы, какъ и мужъ ея.

Въ такомъ-то отъ всѣхъ уваженіи, довольствѣ, семейномъ согласіи, а, главное, въ такой независимости, знахарь спокойно доживаетъ вѣкъ. Нѣтъ для него непредвидѣнныхъ, стѣснительныхъ обстоятельствъ; онъ упрочилъ будущее, все разсчелъ, удалилъ отъ себя всякія возможныя непріятности; онъ сила, и сила важная! Не боясь никого и ничего, онъ можетъ своимъ словомъ, даже взоромъ, пугать и безпокоить кого ему нужно... чего же болѣе для счастія человѣка? Такъ доживаетъ свой вѣкъ знахарь, и оставляетъ мѣсто другому, равно сметливому и знающему... людскую натуру.

Вотъ вѣрное изображеніе сельскаго знахаря, лица во всѣхъ отношеніяхъ достойнаго вниманія. Замѣчаютъ, будто-бы знахари изводятся, будто ихъ менѣе нынѣ въ селахъ; не ошибка-ли въ выраженіи? Не переводятся ли они? Не увеличивается-ли число ихъ внѣ селъ? Конечно знахари высшаго разряда и въ высшемъ положеніи, въ частностяхъ дѣйствій не то что эти... большому кораблю большое и плаванье, но въ основахъ натуры своей?.... Сравните и судите.

Грицко-Основьяненко.       

Примѣчанія:
[1] Мальчикъ.
[2] Женщины.
[3] Мотушки.
[4] Кувшинъ.
[5] Жена Григорья.
[6] Сундукъ.
[7] Сумка, кошелекъ.
[8] Неучтивою.
[9] Сватовъ.
[10] Парня.
[11] Мірская сходка.
[12] Совѣтъ.
[13] Въ карманахъ.
[14] Учтиво.
[15] Бараньей.
[16] Имѣю.
[17] Со стыдомъ.
[18] Лишиться.
[19] Звѣзды.
[20] Лекарствами.
[21] Балагуръ.
[22] Большая свѣча изъ церкви.
[23] Закурить трубку.
[24] Перепугались.
[25] Внучатнаго дяди жена.
[26] Калачей.
[27] Вкусные.
[28] Мужьямъ.
[29] Не выздоровѣетъ.
[30] Въ имуществѣ.
[31] Болѣзнь.
[32] Козелъ.
[33] Съ ума сошелъ.
[34] Безъ особенныхъ церемоній.

Источникъ: Грицко-Основьяненко. Знахарь. (Посвящается А. П. Башуцкому.) // «Наши, списанные съ натуры русскими». — СПб.: Изданіе Я А. Исакова, 1841. — С. 3-31.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0