Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - среда, 18 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 7.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

А

П. Н. Красновъ († 1947 г.)

П. Н. КрасновПетръ Николаевичъ Красновъ (10 сентября 1869 — 3 января 1947) — русскій Генералъ, Атаманъ Всевеликаго Войска Донского, военный и политическій дѣятель, извѣстный писатель и публицистъ. — Казакъ станицы Вешенской, сынъ генералъ-лейтенанта. Окончилъ Александровскій кадетскій корпусъ и Павловское военное училище. Въ 1889 г. вышелъ хорунжимъ въ Лейбъ-гвардіи Атаманскій полкъ. Рано проявилъ себя какъ талантливый журналистъ и военный обозрѣватель. Сотрудничалъ въ журналахъ «Военный инвалидъ», «Развѣдчикъ», «Вѣстникъ русской конницы» и многихъ другихъ. Въ 1897-1898 гг. начальникъ конвоя при русской дипломатической миссіи въ Эѳіопіи. Въ 1901 г., во время боксерскаго возстанія, былъ въ Китаѣ. Въ 1904 г. прибылъ на фронтъ русско-японской войны въ качествѣ корреспондента, однако участвовалъ въ военныхъ дѣйствіяхъ и заслужилъ боевыя ордена, включая орденъ св. Владиміра 4-й степени. Въ 1907 г. — есаулъ. Въ 1909 г. окончилъ Офицерскую кавалерійскую школу, въ 1910 г. произведенъ въ полковники, командовалъ 1-мъ Сибирскимъ Ермака Тимоѳеевича полкомъ на Памирѣ. Съ октября 1913 г. — командиръ 10-го Донского казачьяго полка, во главѣ котораго вступилъ въ Міровую войну въ августѣ 1914 г. далѣе>>

Сочиненія

П. Н. Красновъ († 1947 г.)
Тихіе подвижники.
Вѣнокъ на могилу неизвѣстнаго солдата Императорской Россійской Арміи.

Чье тѣло, — послѣ боевой грозы мирно упокоившееся въ изрытой снарядами, залитой человѣческой кровью, пахнувшей порохомъ землѣ, торжественно выкопали и съ почетомъ похоронили въ центрѣ города-великана. И лежитъ оно въ шумѣ и грохотѣ въ центрѣ подземныхъ и надземныхъ дорогъ, въ тонкомъ шелестѣ резиновыхъ шинъ безчисленныхъ автомобилеи, среди суеты праздной, веселой Парижской жизни, нѣмымъ напоминаніемъ подвиговъ Французской Арміи и жертвъ Французскаго народа.

На могилу возлагаютъ вѣнки. Зелено-пестрой, громадной клумбой цвѣтовъ и листьевъ высятся они среди немолчнаго шума и грохота двѣнадцати улицъ.

Всякій разъ, какъ я проходилъ мимо нея, или читалъ, что — то Балдвинъ, отъ имени Англійскаго народа, то Муссолини отъ Итальянцевъ, то генералъ Богаевскій возлагали на нее вѣнки, мнѣ вспоминались другія могилы, гдѣ лежали не неизвѣстные мнѣ солдаты, а солдаты, хорошо мнѣ знакомые, тѣ, кто былъ мнѣ дорогъ, кого я любилъ и кого видѣлъ, какъ онъ умиралъ.

И вижу я пустынное голое шоссе между Тлусте и Залещиками, и справа — помню точно, шоссе входитъ тамъ въ выемку и край его приходится на высотѣ плечъ человѣка, сидящаго на лошади, — стоитъ низкій, почти равноплечный косой крестъ, сдѣланный изъ двухъ тонкихъ дубовыхъ жердей. На ихъ скрещеніи кора снята и плоско застругана. Тамъ химическимъ карандашемъ написано... Дожди и снѣга смыли почти все написанное и видно только:

...«Казакъ 10-го Донского казачьяго, генерала Луковкина, полка... 4-ой сотни ...за Вѣру, Царя и Отечество животъ свой положившій... марта 1915 года»...

Я его зналъ. Это мой казакъ... Въ первые бои подъ Залещиками онъ былъ убитъ у Жезавы. Потомъ были еще и еще бои подъ Залещиками. Я проѣзжалъ мимо этой могилы въ маѣ 1915 года. Крестъ покосился и уже мало походилъ на крестъ... Надпись выцвѣла и стерлась. Для всѣхъ — это была могила неизвѣстнаго солдата, мнѣ же она была извѣстна и издали привѣтствовала меня дорогими словами: «За Вѣру, Царя и Отечество»...

Теперь... тамъ вѣроятно и могилы не осталось... какъ не осталось тамъ ни Вѣры, ни Царя, ни Отечества... Пустое мѣсто. Тамъ Польская республика и что ей за дѣло до браваго станичника, за Вѣру, Царя и Отечество животъ свой положившаго? Обвалился крестъ, упали жерди въ придорожную канаву и на оставшейся могилѣ бурно разросся бурьянъ. Синій, звѣздочками, василекъ; высокая, пучкомъ, бѣлая ромашка; да алые, на пухомъ поросшихъ гибкихъ стебляхъ, маки — цвѣтутъ на шоссе. Три цвѣтка: — бѣлый, синій и красный — поросли изъ тѣла этого неизвѣстнаго солдата. Полевой жаворонокъ прилетитъ иногда изъ небесной выси, камнемъ упадетъ на цѣпкія травы и коротко прощебечетъ недопѣтую пѣснь. Быть можетъ онъ скажетъ прохожимъ:

«Какъ жилъ былъ казакъ далеко на чужбинѣ,
И помнилъ про Донъ на чужой странѣ»...

Еще и другія вспоминаются мнѣ могилы...

За селомъ Бѣльская Воля, въ Польшѣ, между рѣками Стырью и Стоходомъ, южнѣе Пинска, сѣвернѣе Луцка, на песчаномъ бугрѣ конносаперы, подъ руководствомъ есаула Зимина, (1-го Волгскаго казачьяго полка Терскаго казачьяго войска) построили ограду. Рѣзанныя изъ цвѣтныхъ, — темныхъ еловыхъ и бѣлыхъ березовыхъ сучьевъ — красивыя ворота аркой ведутъ за ограду. Тамъ, въ стройномъ порядкѣ выровненные, въ затылокъ и рядами, лежатъ солдаты Нижнеднѣпровскаго полка, Донскіе, Кубанскіе и Терскіе казаки 2-ой казачьей сводной дивизіи, убитые въ бояхъ подъ Вулькой Галузійской, 26-30 мая 1916 года — это когда былъ Луцкій прорывъ генерала Каледина.

На воротахъ, надпись изъ сучьевъ:

«Воины благочестивые, славой и честію вѣнчанные».

Тогда думали объ этомъ. Тогда можно было объ этомъ думать. Былъ Богъ... Былъ Царь... Была Россія.

И еще одна могила. На склонахъ Агридагскаго хребта за Сарыкамышемъ, среди камней горныхъ ущелій, лежитъ тѣло Сибирскаго казака 1-го Ермака Тимоѳеева полка, Пороха. Того самого Пороха, у котораго было веселое, загорѣлое и круглое лицо, ясныя, каріе глаза и чистые, ровные и бѣлые зубы. Въ теченіе почти трехъ лѣтъ ежедневно утромъ, онъ встрѣчалъ меня радостной улыбкой и говорилъ: — «Такъ что, Ваше Высокоблагородіе, лошади, слава Богу, здоровы», а иногда прибавлялъ: «Только Ванда чего-й-то скушная стоитъ, овесъ не ѣла и воды совсѣмъ чутокъ пила. Однако температуру мѣрили: — нормальная»... Съ нимъ, Порохомъ, я изъѣздилъ все Семирѣчье и онъ добывалъ барана на ужинъ въ пустынѣ, гдѣ, казалось, кругомъ на сотни верстъ никого не было.

У знакомаго киргиза досталъ, Таймыръ онъ мнѣ...

Вечеромъ у палатки я слушалъ, какъ онъ быстро говорилъ съ кѣмъ-то по-киргизки. Носовые, неясные звуки сплетались въ гирлянду словъ, какъ пѣсня.

На пескѣ, поджавъ ноги, сидѣли киргизы и съ ними мой Порохъ.

Онъ убитъ въ ноябрѣ 1914 года, въ конной атакѣ подъ Сарыкамышемъ. Тогда 1-ый Сибирскій Ермака Тимоѳеева полкъ атаковалъ батальонъ турецкой пѣхоты, изрубилъ его и взялъ знамя.

Во имя всѣхъ ихъ... а ихъ милліоны неизвѣстныхъ — на ихъ могилу мнѣ хотѣлось бы возложить мой скромный вѣнокъ воспоминаній...

Имъ — честію и славою вѣнчаннымъ.


Да стоитъ ли?

Развѣ не помните вы, какъ густой толпой стояли они, 4-го мая 1917 на станціи Видиборъ, кричали, плевались подсолнухами и требовали вашей смерти? У нихъ на затылкахъ были смятыя фуражки и папахи, на лобъ выбились клочья нечистыхъ волосъ, на рубашкахъ алѣли банты, кокарды были залиты красными чернилами и почти всѣ они были безъ погонъ.

Развѣ не помните вы, какъ въ этотъ часъ трусливо прятались по вагонамъ, не смѣя выручить своего начальника, сотни 17 Донского генерала Бакланова полка, тѣ, чьи братья лежатъ такъ тихо и спокойно у селенія Бѣльская Воля, славой и честью вѣнчанные?

Развѣ не помните вы, что они измѣнили присягѣ, они поносили Царя, они предали врагу — нѣмцамъ Родину, они подчинились жидамъ?

Нѣтъ... Не объ этихъ будетъ моя рѣчь. Я хочу сказать о тѣхъ, кто свято помогалъ неизвѣстному Французскому солдату тихо и честно лечь въ шумную могилу на площади Etoille въ Парижѣ.

Я хочу сказать, какъ сражались, жили, томились въ плѣну и какъ умирали солдаты Русской Императорской Арміи.

Мой вѣнокъ будетъ на могилу неизвѣстнаго Русскаго солдата, за Вѣру, Царя и Отечество животъ свой на браняхъ положившаго.

Ибо тогда умѣли умирать.

Ибо тогда смерть честію вѣнчала.

I. Какъ они умирали.

Мой первый убитый... Это было 1-го августа 1914 года на Австрійской границѣ, на шоссе между Томашевымъ и Равой Русской. Было яркое солнечное утро. Въ густомъ мѣшанномъ лѣсу, гдѣ трепетали солнечныя пятна на мху и верескѣ, и пахло смолою и грибами, часто трещали ружейные выстрѣлы. Посвистывали пули, протяжно пѣли пѣснь смерти и отъ ихъ невидимаго присутствія появился дурной вкусъ во рту и въ головѣ путались мысли.

Я стоялъ за деревьями. Впереди рѣдкая лежала цѣпь. Казаки, крадучись, подавались впередъ. Изъ густой заросли, вдругъ, появились два казака. Они несли за голову и за ноги третьяго.

Кто это? спросилъ я.

Урядника Еремина, Ваше Высокоблагородіе, — бодро отвѣтилъ передній, неловко державшій рукой съ висѣвшей на ней винтовкой, голову раненаго Еремина.

Я подошелъ. Низъ зеленовато-сѣрой рубахи былъ залитъ кровью. Блѣдное лицо, обросшее жидкой, молодой, русой бородой, было спокойно. Изъ полуоткрытаго рта иногда, когда казаки спотыкались на кочкахъ, вырывались тихіе стоны.

Братцы, простоналъ онъ, бросьте... Не носите... Не мучьте... Дайте помереть спокойно».

Ничего, Ереминъ, — сказалъ я — потерпи. Богъ дастъ, живъ будешь. Раненый поднялъ голову. Сине-сѣрые глаза съ удивительной кротостью уставились на меня. Тихая улыбка стянула осунувшіяся похудѣвшія щеки.

Нѣтъ, Ваше Высокоблагородіе — тихо сказалъ Ереминъ. Знаю я... Куды-жъ. Въ животъ вѣдь. Понимаю... Отпишите, Ваше Высокоблагородіе, отцу и матери, что... честно... нелицемѣрно... безъ страха...

Онъ закрылъ глаза. Его понесли дальше.

На другое утро его похоронили на Томашовскомъ кладбищѣ у самой церкви. На его могилѣ поставили хорошій, тесанный крестъ. Казаки поставили.

Я не былъ на его похоронахъ. Австрійцы наступали на Томашевъ. На Звѣрижинецкой дорогѣ былъ бой. Некогда было хоронить мертвыхъ.

Потомъ ихъ были сотни, тысячи, милліоны. Они устилали могилами поля Восточной Пруссіи, Польши, Галиціи и Буковины. Они умирали въ Карпатскихъ горахъ, у границы Венгріи, они гибли въ Румыніи и въ Малой Азіи, они умирали въ чужой имъ Франціи.

За Вѣру, Царя и Отечество.

Намъ, солдатамъ, ихъ смерть была мало видна. Мы сами въ эти часы были объяты ея крыльями и многаго не видѣли изъ того, что видѣли другіе, кому доставалась ужасная, тяжелая доля провожать ихъ въ вѣчный покой... Сестры милосердія, санитары, фельдшера, врачи, священники.

И потому я разскажу о ихъ смерти, о ихъ переживаніяхъ со словъ одной сестры милосердія.


Я не буду ее называть. Тѣ, кто ее знаеть, а въ Императорской Арміи ее знали десятки тысячъ сѣрыхъ героевъ, — ее узнаютъ. Тѣмъ, кто ее не знаетъ, ея имя безразлично.

Сколько раненыхъ прошло черезъ ея руки, сколько солдатъ умерло на ея рукахъ, и отъ сколькихъ она слышала послѣднія слова, приняла послѣднюю земную волю!..

Въ бою подъ Холмомъ къ ней принесли ея убитаго Жениха...

Она была русская, вся соткана изъ горячей вѣры въ Бога, любви къ Царю и Родинѣ. И умѣла она понимать все это свято. Въ ней осталась одна мечта: — отдать свою душу Царю, Вѣрѣ и Отечеству. И отсюда зажегся въ ней страстный пламень, который далъ ей силу носить видъ нечеловѣческихъ мукъ, страданій и смерти. Она искала умирающихъ. Она говорила имъ, что могла подсказать ей ея изстрадавшаяся душа. Стала она оттого простая, какъ простъ русскій крестьянинъ. Научилась понимать его. И онъ ей повѣрилъ. Онъ открылъ ей душу и стала эта душа передъ нею въ яркомъ свѣтѣ чистоты и подвига, истинно, славою и честію вѣнчанная. Она видѣла, какъ умирали Русскіе солдаты, вспоминая деревню свою, близкихъ своихъ. Ей казалось, что она не жила съ ними предсмертными переживаніями, но много разъ съ ними умирала. Она поняла въ эти великія минуты умираній, что «нѣтъ смерти, но есть жизнь вѣчная». И смерть на войнѣ, — не смерть, а выполненіе своего перваго и главнаго долга передъ Родиной.

Въ полутемной комнатѣ чужого нѣмецкаго города, прерывающимся голосомъ, разсказывала она мнѣ про Русскихъ солдатъ, и слезы непрерывно капали на бумагу, на которой я записывалъ ея слова.

Теперь, когда поругано имя Государево, когда наглыя, жадныя, грязныя святотатственныя руки роются въ дневникахъ Государя, читаютъ про Его интимныя, семейныя переживанія, и наглый хамъ покровительственно похлопываетъ Его по плечу и аттестуетъ, какъ пустого молодого человѣка, влюбленнаго въ свою невѣсту, какъ хорошаго семьянина, но не государственнаго дѣятеля, — быть можетъ, будетъ умѣстно и своевременно сказать, чѣмъ Онъ былъ для тѣхъ, кто умиралъ за Него. Для тѣхъ милліоновъ «неизвѣстныхъ солдатъ», что умерли въ бояхъ, для тѣхъ простыхъ Русскихъ, что и по сей часъ живутъ въ гонимой, истерзанной Родинѣ нашей.

Пусть изъ страшной темени лжи, клеветы и лакейскаго хихиканья людей раздастся голосъ мертвыхъ и скажетъ намъ правду о томъ, что такое Россія, ея Вѣра православная и ея Богомъ вѣнчанный Царь.


Шли страшные бои подъ Ломжей. Гвардейская пѣхота сгорала въ нихъ, какъ сгораетъ солома, охапками бросаемая въ костеръ. Перевязочные пункты и лазареты были переполнены ранеными, и врачи не успѣвали перевязывать и дѣлать необходимыя операціи. Отбирали тѣхъ, кому стоило сдѣлать, то есть, у кого была надежда на выздоровленіе, и бросали остальныхъ умирать отъ ранъ, за невозможностью всѣмъ помочь.

Той сестрѣ, о которой я писалъ, было поручено изъ палаты, гдѣ лежали 120 тяжело раненыхъ, отобрать пятерыхъ и доставить ихъ въ операціонную. Сестра приходила съ носилками, отбирала тѣхъ, въ комъ болѣе прочно теплилась жизнь, у кого не такъ страшны были раны, указывала его санитарамъ, и его уносили. Тихо, со скорбнымъ лицомъ и глазами переполненными слезами, скользила она между постелей изъ соломы, гдѣ лежали исковерканные обрубки человѣческаго мяса, гдѣ слышались стоны, предсмертные хрипы и откуда слѣдили за нею большіе глаза умирающихъ, уже видящіе иной міръ. Ни стона, ни ропота, ни жалобы... А вѣдь тутъ шла своеобразная «очередь» на жизнь и выздоровленіе... Жребіемъ было облегченіе невыносимыхъ страданій.

И всякій разъ, какъ входила сестра съ санитарами, ея взоръ ловилъ страдающими глазами молодой, бравый, черноусый красавецъ унтеръ-офицеръ Л. Гв. Семеновскаго полка. Онъ былъ очень тяжело раненъ въ животъ. Операція была безполезна, и сестра проходила мимо него, ища другихъ.

Сестрица... меня... — шепталъ онъ и искалъ глазами ея глаза.

Сестрица... милая... — онъ ловилъ руками края ея платья и тоска была въ его темныхъ, красивыхъ глазахъ.

Не выдержало сердце сестры. Она отобрала пятерыхъ и умолила врача взять еще одного — шестого. Шестымъ былъ этотъ унтеръ-офицеръ. Его оперировали.

Когда его сняли со стола и положили на койку, онъ кончался. Сестра сѣла подлѣ его. Темное, загорѣлое лицо его просвѣтлѣло. Мысль стала ясная, въ глазахъ была кротость.

Сестрица, спасибо вамъ, что помогли мнѣ умереть тихо, какъ слѣдуетъ. Дома у меня жена осталась и трое дѣтей. Богъ не оставитъ ихъ... Сестрица, такъ хочется жить... Хочу еще разъ повидать ихъ, какъ они безъ меня справляются. И знаю, что нельзя... Жить хочу, сестрица, но такъ отрадно мнѣ жизнь свою за Вѣру, Царя и Отечество положить.

Григорій, — сказала сестра, — я принесу тебѣ икону. Помолись. Тебѣ легче станетъ.

Мнѣ и такъ легко, сестрица.

Сестра принесла икону, раненый перекрестился, вздохнулъ едва слышно и прошепталъ:

Хотѣлось бы семью повидать. Радъ за Вѣру, Царя и Отечество умереть...

Печать нездѣшняго спокойствія легла на красивыя черты Русскаго солдата. Смерть сковывала губы. Прошепталъ еще разъ:

Радъ.

Умеръ.

Въ такія минуты не лгутъ передъ людьми, ни передъ самимъ собою.

Исчезаетъ выучка и становится чистой душа, такою, какою она явится передъ Господомъ Богомъ.

Когда разсказываютъ о такихъ минутахъ — тоже не лгутъ.

Эти «неизвѣстные» умирали легко. Потому что вѣрили. И вѣра спасетъ ихъ.


И такъ же, съ такими-же точно словами умиралъ на рукахъ у сестры Л. Гв. Преображенскаго полка солдатъ, по имени Петръ. По фамиліи... тоже неизвѣстный солдатъ.

Онъ умиралъ на носилкахъ. Сестра опустилась на колѣни подлѣ носилокъ и плакала.

Не плачьте, сестрица. Я счастливъ, что могу жизнь свою отдать за Царя и Россію. Ничего мнѣ не нужно, только похлопочите о моихъ дѣтяхъ, — сказалъ умирающій солдатъ.

И часто я думаю, гдѣ теперь эти дѣти Семеновскаго унтеръ-офицера Григорія и Преображенскаго солдата Петра? Ихъ отцы умерли за «Вѣру, Царя и Отечество» восемь лѣтъ тому назадъ. Ихъ дѣтямъ теперь 12-14-16 лѣтъ. Учатся-ли они гдѣ-нибудь? Учились-ли подъ покровительствомъ какого-нибудь пролеткульта, или стали лихими комсомольцами и со свистомъ и похабной руганью снимали кресты съ куполовъ сельскаго храма, рушили иконостасъ и обращали святой храмъ въ танцульку имени Клары Цеткинъ?

Почему жизнь состроила намъ такую страшную гримасу и почему души воиновъ, славою и честію вѣнчанныхъ, не заступятся у престола Всевышняго за своихъ дѣтей?

Десять мѣсяцевъ провела сестра на передовыхъ позиціяхъ. Каждый день и каждую ночь на ея рукахъ умирали солдаты.

И она свидѣтельствуетъ.

Я не видала солдата, который не умиралъ бы доблестно. Смерть не страшила ихъ, но успокаивала.

И истинно ея свидѣтельство.


И не только умирали, но и на смерть шли смѣло и безропотно.

Когда были бои подъ Иванградомъ, то артиллерійскій огонь былъ такъ силенъ, снаряды рвались такъ часто, что темная ночь казалась свѣтлой и были видны лица проходившихъ въ бой солдатъ.

Сестра стояла подъ деревомъ. Въ смертельной мукѣ она исходила въ молитвѣ. И вдругъ услышала шаги тысячи ногъ. По шоссе мимо нея проходилъ въ бой армейскій полкъ. Сначала показалась темная масса, блеснули штыки, надвинулись плотнѣе молчаливые ряды и сестра увидѣла чисто вымытыя, точно сіяющія лица. Они поразили ее своимъ кроткимъ смиреніемъ, величіемъ и силой духа. Эти люди шли на смерть. И не то было прекрасно и въ то же время ужасно, что они шли на смерть, а то, что они знали, что шли на смерть и смерти не убоялись.

Солдаты смотрѣли на сестру и проходили. И вдругъ отдѣлился одинъ, досталъ измятое письмо и, подавая его сестрѣ, сказалъ:

Сестрица, окажи мнѣ послѣднюю просьбу. Пошли мое послѣднее благословеніе, послѣднюю благодарность мою моей матери, отправь письмецо мое...

И пошелъ дальше...

И говорила мнѣ сестра: ни ожесточенія, ни муки, ни страха не прочла она на его блѣдномъ, простомъ крестьянскомъ лицѣ, но одно величіе совершаемаго подвига.

А потомъ она видѣла. По той же дорогѣ шла кучка разбитыхъ, усталыхъ, запыленныхъ и ободранныхъ солдатъ. Человѣкъ тридцать. Несли они знамя. Въ лучахъ восходящаю солнца сверкало золотое копье съ двуглавымъ орломъ и утренней росою блисталъ черный глянцевитый чехолъ. Спокойны, тихи и безрадостны были лица шедшихъ.

Гдѣ вашъ полкъ? — спросила сестра.

Насъ ничего не осталось, — услышала она простой отвѣтъ...

Когда я прохожу по площади Etoille и вижу безкрестную могилу-клумбу неизвѣстнаго солдата, мнѣ почему-то всегда вспоминаются эти скромныя, тихія души, ко Господу такъ величаво спокойно отошедшія.

Не душа ли неизвѣстнаго французскаго солдата, такая же тихая и простая и такъ же просто умѣвшая разстаться съ тѣломъ, зоветъ и напоминаетъ о тѣхъ, кто умѣлъ свершить свой долгъ до конца?

А умирать имъ было не легко.

Тамъ же въ Ломжѣ, въ госпиталѣ, умиралъ солдатъ армейскаго пѣхотнаго полка.

Трагизмъ смерти отъ тяжелыхъ ранъ заключается въ томъ, что все тѣло еще здорово и сильно, не истощено ни болѣзнью, ни страстью, но молодое и сильное оно не готово къ смерти, не хочетъ умирать и только рана влечетъ его въ могилу и потому такъ трудно этому молодому и здоровому человѣку умирать.

Пить просилъ этотъ солдатъ. Мучила его предсмертная жажда. Въ смертельномъ огнѣ горѣло тѣло и, когда сестра подала ему воду, сказалъ онъ ей:

Надѣнь на меня, сестрица, чистую рубашку. Чистымъ хочу я помереть, а совѣсть моя чиста. Я за Царя и Родину душу мою отдалъ... Ахъ, сестрица, какъ матушку родную мнѣ жаль. Спасите меня хоть такъ, чтобы на одинъ часочекъ ее еще повидать, чтобы деревню свою хоть однимъ глазкомъ посмотрѣть...

Сестра надѣла на него чистую бѣлую рубашку. Онъ осмотрѣлъ себя въ ней, улыбнулся ясною улыбкою и сказалъ:

Ахъ, какъ хорошо за Родину помирать.

Потомъ вытянулся, положилъ руку подъ голову, точно хотѣлъ поудобнѣе устроиться, какъ устраивается на ночь ребенокъ, закрылъ глаза и умеръ.

II. Какъ они относились къ своимъ офицерамъ.

Тѣ же люди, что клеветали на Царя, стараясь снять съ Него величіе Царскаго сана и печатаніемъ гнусныхъ сплетенъ, чужихъ писемъ, хотятъ вытравить изъ народной души величіе символа «За вѣру, Царя и Отечество», также всячески старались зачернить отношенія между солдатомъ и офицеромъ. А отношенія эти были большею частью просты и ласковыя, а нерѣдко и трогательно любовныя, какъ сына къ отцу, какъ отца къ дѣтямъ.

Лишь только спускались сумерки, какъ на тыловой линіи, тамъ и сямъ, появлялись согнутыя фигуры безоружныхъ солдатъ. Шрапнели непріятеля низко рвались въ темнѣющемъ небѣ, и уже виденъ былъ яркій желтый огонь ихъ разрывовъ, бухали, взрывались, тяжелыя и легкія гранаты, и въ темнотѣ ихъ черный дымъ вставалъ еще грознѣе и раскаленные, свѣтясь, летѣли красно-огненные осколки. Казалось ничего живого не могло быть тамъ, гдѣ едва намѣчалась клокочущая ружейнымъ и пулеметнымъ огнемъ линія окоповъ.

По полю перебѣгали, шли, крались, припадали къ землѣ и снова шли люди.

Это денщики несли своимъ офицерамъ въ окопы, кто теплое одѣяло, чтобы было чѣмъ укрыться въ холодномъ окопѣ, кто тщательно завернутый въ полотенце чайникъ съ кипящимъ чаемъ, кто хлѣбъ, кто портсигаръ съ папиросами. Имъ это строго запрещали ихъ же офицеры. Но они не слушали запрещеній, потому что видѣли въ этомъ свой долгъ, а долгъ для нихъ былъ выше жизни. Они помнили, какъ провожали ихъ матери и жены этихъ офицеровъ и говорили имъ:

Смотри, Степанъ, береги его. Помни, что онъ одинъ у меня, единственный, позаботься о немъ.

Не извольте сумлеваться, барыня, самъ не доѣмъ, не досплю, а о ихъ благородіи позабочусь.

Иванъ, — говорила молодая женщина съ заплакаными глазами, — Иванъ, сохрани мнѣ моего мужа. Ты же знаешь какъ я его люблю.

Въ эти страшные часы разставанія, когда полкъ уже ушелъ на плацъ строиться и денщики торопились собрать вещи, чтобы везти ихъ на вокзалъ, матери и жены становились близкими и родными всѣмъ этимъ Иванамъ и Степанамъ и въ нихъ видѣли послѣднюю надежду. Денщики отыскивали своихъ раненыхъ офицеровъ, выносили тѣла убитыхъ, бережно везли ихъ домой къ роднымъ.

Куда вы, черти, лѣшіе? Убьютъ вѣдь, — кричали имъ изъ окоповъ.

А что-жъ, робя, я такъ чтоль своего ротнаго брошу? Мы его, какъ родного отца чтимъ, и чтобы не вынести?

Убьютъ.

Ну и пущай, я долгъ свой сполню.

И выносили оттуда, откуда нельзя было, казалось, вынести.

Помню: двое сутокъ сидѣлъ я съ Донской бригадой своей Дивизіи въ только что занятыхъ нами нѣмецкихъ окопахъ у Рудки-Червище, на рѣкѣ Стоходѣ. Это было въ августѣ 1916 г. Противникъ засыпалъ все кругомъ тяжелыми снарядами, подходы къ мосту прострѣливались ружейнымъ огнемъ. Оренбургскія казачьи батареи принуждены были выкопать въ крутомъ берегу окопы для орудійныхъ лошадей. Между нами и тыломъ легло пространство, гдѣ нельзя было ходить.

Смеркалось. Пустыя избы деревни, вытянувшіяся улицей, четко рисовались въ холодѣющемъ небѣ. И вдругъ на улицѣ показалась невысокая фигура человѣка, спокойно и безстрашно шедшаго мимо домовъ, мимо раздутыхъ труповъ лошадей, мимо воронокъ отъ снарядовъ, наполненныхъ грязной водой.

Мы изъ окопа наблюдали за нимъ.

А вѣдь это вашъ Поповъ, — сказалъ мнѣ Начальникъ Штаба, полковникъ Денисовъ.

Поповъ и есть, — подтвердилъ старшій адьютантъ.

Поповъ шелъ, не торопясь, точно рисуясь безстрашіемъ. Въ обѣихъ рукахъ онъ несъ какой то большой тяжелый свертокъ.

Весь нашъ боевой участокъ заинтересовался этимъ человѣкомъ. Онъ шелъ, какъ ползаетъ безпечно по столу муха, въ которую бросаютъ горохомъ. Снаряды рвались спереди, сзади, съ боковъ, онъ не прибавлялъ шага. Онъ шелъ, бережно неся что то хрупкое и тяжелое.

Спокойно дошелъ онъ до входа въ окопы, спустился по землянымъ ступенямъ и предсталъ передъ нами въ большомъ блиндажѣ, накрытомъ тяжелымъ накатникомъ.

Ужинать, Ваше Превосходительство, принесъ, — сказалъ онъ, ставя передъ нами корзинку съ посудой, чайниками, хлѣбомъ и мясомъ.

Чай за два дня то проголодались!..

Кто же пустилъ тебя!

И то на батареѣ не пускали. Да, какъ же можно такъ безъ ѣды! И письмо отъ генеральши пришло, и посылка, я все доставилъ.

Этотъ Поповъ...

Но не будемъ говорить объ этомъ. Этотъ Поповъ тогда, когда онъ служилъ въ Русской Императорской Арміи, даже и не понималъ того, что онъ совершилъ подвигъ Христіанской любви и долга!

А былъ онъ самъ богатый человѣкъ, съ дѣтства избалованньій, коннозаводчикъ и сынъ зажиточнаго торговаго казака Богаевской станицы Войска Донского.


Въ казармахъ нашей Императорской Арміи висѣли картины. Это были литографіи въ краскахъ, изданія Ильина или типографія Главнаго Штаба, уже точно не помню. Изображали онѣ подвиги офицеровъ и солдатъ въ разныя войны. Былъ тамъ маіоръ Горталовъ въ бѣломъ кителѣ и кепи на затылкѣ, прокалываемый со всѣхъ сторонъ Турецкими штыками; былъ рядовой Осиповъ въ укрѣпленіи Михайловскомъ съ факеломъ въ рукахъ, кидающійся къ пороховому погребу. Запомнился мнѣ еще подвигъ Архипа Бондаренко, Лубенскаго гусарскаго полка, спасающаго жизнь своему офицеру, корнету Воеводскому. Улица болгарской деревни, бѣлыя хаты съ соломенными крышами, вдоль нихъ скачетъ большая гнѣдая лошадь и на ней двое: — раненый офицеръ и солдатъ!

Это было воспитаніе солдата. Дополненіе къ бесѣдамъ о томъ, что «самъ погибай, а товарища выручай». Молодыми офицерами мы ходили по казарменному помѣщенію, окруженные молодежью, показывали картины и задавали вопросы. Называлось это «словесностью» и считалось однимъ изъ самыхъ скучныхъ занятій.

Что есть долгъ солдата? — спрашивали мы, останавливаясь у картины, изображавшей подвигъ Бондаренко.

Долгъ солдата есть выручить товарища изъ бѣды. Долгъ солдата, если нужно, погибнуть самому, но спасти своего офицера, потому, какъ офицеръ есть начальникъ и нуженъ больше чѣмъ солдатъ.

А что здѣсь нарисовано?

Изображенъ здѣсь подвигъ рядового Бондаренко, который, значитъ, подъ турецкими пулями, и окруженный со всѣхъ сторонъ баши-базуками, увидѣвъ, что его офицеръ, корнетъ Воеводскій, раненъ, и лошадь подъ нимъ убита, остановилъ свою лошадь и посадилъ офицера въ сѣдло, а самъ сѣлъ сзади, и отстрѣливаясь и прикрывая собою офицера, спасъ его отъ турокъ...

Думали-ли мы тогда, что двадцать пять лѣтъ спустя подвигъ братской христіанской любви къ ближнему, подвигъ высокаго долга солдатскаго при обстоятельствахъ исключительныхъ и гораздо болѣе сложныхъ, чѣмъ въ 1877 г., будетъ повторенъ въ мельчайшихъ подробностяхъ? Тогда казалось, да такъ и говорили, что красоты на войнѣ не будетъ. Красоты подвига и любви. Что война обратится въ бездушную бойню.

И пришла война. Неожиданно грозная и кровавая, и захватила всѣ слои населенія и подняла всѣ возрасты. Старыхъ и малыхъ поставила въ смертоносные ряды, и офицера и солдата смѣшала въ общей великой и страшной работѣ. И явились герои долга и высокой христіанской любви.

Легендарные подвиги, запечатлѣнные на картинахъ для воспитанія солдатскаго, повторились съ математической точностью.

То-ли, что мы хорошо ихъ учили и съумѣли такъ воспитать солдата, что онъ сталъ способенъ на подвиги, то-ли, что чувство долга и любви къ ближнему въ крови русскаго солдата и привито ему въ семьѣ и въ церкви?

Это было въ самые первые дни войны на турецкомъ фронтѣ, въ долинѣ Евфрата. 1-го ноября 1914 г. конный отрядъ Эриванской группы занялъ съ боя турецкій городъ Душахъ-Кебиръ. Наше наступленіе шло въ Ванскомъ направленіи къ Мелазгерту. 2-го ноября отъ отряда была послана развѣдывательная сотня. Но, отойдя версты на четыре, она наткнулась на значительныя силы конныхъ курдовъ и принуждена была остановиться. Попытки разъѣздовъ пробиться дальше не увѣнчались успѣхомъ и начальникъ отряда, генералъ-маіоръ Пѣвневъ, рѣшилъ 6-го ноября произвести усиленную развѣдку отрядомъ трехъ родовъ войскъ и оттѣснить курдовъ. Въ развѣдку былъ назначенъ 3-й Волгскій казачій полкъ Терскаго казачьяго войска подъ командой полковника Тускаева, два орудія 1-й Кубанской казачьей батареи, подъ командой подъесаула Пѣвнева и два пулемета дивизіонной команды подъ командой 1-го Запорожскаго Императрицы Екатерины II казачьяго полка, сотника Артифексова.

3-й Волгскій полкъ, только что мобилизованный, состоялъ изъ немолодыхъ казаковъ, отдыхавшихъ изъ строя, со случайными, призванными со льготы офицерами и съ командиромъ, только что назначеннымъ изъ конвоя Его Величества и отвыкшимъ управлять конными массами.

Напротивъ, — батарея и пулеметчики — всѣ были кадровые казаки съ двухъ и трехлѣтнимъ обученіемъ, молодежь, горѣвшая желаніемъ помѣряться силами съ врагомъ, прекрасно воспитанная и дисциплинированная, сжившаяся со своими офицерами.

Раннимъ утромъ яркаго солнечнаго дня отрядъ вышелъ изъ Душаха. Пройдя четыре версты, на линіи селенія Верхній Харгацыхъ, гдѣ горные отроги рядомъ холмовъ, прорѣзанныхъ круторебрыми балками, спускаются въ долину рѣки Евфрата, — отрядъ услыхалъ выстрѣлы. Головная сотня была встрѣчена пѣшими и конными курдами. Искусно пользуясь глубокими оврагами и складками мѣстности, террасами спускающейся къ рѣкѣ, курды маячили кругомъ сотни, обстрѣливая ее со всѣхъ сторонъ.

Полковникъ Тускаевъ, не рискуя принять бой въ конномъ строю, спѣшилъ двѣ сотни, около 130-140 стрѣлковъ, — и повелъ наступленіе на конныя массы. Противникъ, укрывавшійся по балкамъ, развернулся. Передъ Волгскими цѣпями была организованная курдская кавалерія — тысячъ до пяти всадниковъ.

Курдская конница охватила головную сотню, бывшую въ верстѣ отъ казачьихъ цѣпей. Курды, джигитуя, подскакивали къ казакамъ шаговъ на четыреста и поражали изъ мѣткимъ прицѣльнымъ огнемъ.

Въ сотнѣ появились раненые и убитые. Она подходила къ обрывистому берегу Евфратскаго русла, вся каменистая долина рѣки пестрѣла курдскими толпами. Гулъ голосовъ, неясные вскрики, ржанье коней раздавались отъ рѣки. Повсюду были цѣли для пораженія огнемъ и такъ велика была вѣра въ технику, въ силу артиллерійскаго и пулеметнаго огня, что полковникъ Тускаевъ приказалъ артиллерійскому взводу выѣхать впередъ цѣпей и огнемъ прогнать курдовъ.

Лихо, по конно-артиллерійски, вылетѣлъ по узкой тропинкѣ къ берегу подъесаулъ Пѣвневъ, развернулся за двумя небольшими буграми у самаго берега и сейчасъ перешелъ на пораженіе, ставя шрапнели на картечь.

Курды не дрогнули. Нестройными конными лавами, сопровождаемыми пѣшими, съ непрерывной стрѣльбой, они повели наступленіе на головную сотню, стоявшею въ прикрытіи батареи, и на орудія.

Терцы Волгскаго полка не выдержали атаки. Три взвода сотни оторвались и ускакали. Подъ берегомъ остался одинъ взводъ, — человѣкъ пятнадцать, и два орудія, яростно бившія по курдамъ.

Имъ на помощь былъ посланъ пулеметный взводъ сотника Артифексова.

Широкимъ наметомъ, имѣя пулеметы на вьюкахъ, пулеметчики выѣхали впередъ орудій и сейчасъ же начали косить пулеметнымъ огнемъ курдскія толпы. Курды отхлынули. Пулеметный огонь былъ мѣткій на выборъ, но курды чувствовали свое превосходство въ силахъ и, отойдя на фронтѣ, они скопились на лѣвомъ флангѣ и, укрываясь холмами Евфратскаго берега, понеслись на бывшія сзади батареи сотни Волгцевъ полковника Тускаева. Курды обходили ихъ слѣва и сзади. Волгцы подали коноводовъ и ускакали, оставивъ и орудія подъ рѣчнымъ обрывомъ.

Въ величавомъ покоѣ сіяло бездонное синее небо надъ розово-желтыми кремнистыми скатами Малоазіатскихъ холмовъ. Тысячамъ курдовъ противостояла маленькая кучка казаковъ, едва насчитывавшая тридцать человѣкъ. Орудія часто стрѣляли, непрерывно трещали пулеметы, отстрѣливаясь во всѣ стороны и осаживая зарывавшихся курдовъ. Тѣлами убитыхъ лошадей и людей покрывались скаты холмовъ, но крались и ползли курды и мѣтокъ и губителенъ становился ихъ огонь.

Два молодыхъ офицера, подъесаулъ Пѣвневъ и сотникъ Артифексовъ, съ горстью все позабывшихъ и довѣрившихся имъ казаковъ, бились за честь русскаго имени.

Пулеметныя ленты были на исходѣ. Взводный урядникъ Петренко — красавецъ и силачъ, — доложиль Артифексову полушепотомъ: — Ваше благородіе, остались три коробки...

Въ то-же мгновеніе первый пулеметъ замолчалъ. Номера были ранены, а самъ пулеметъ поврежденъ. И сейчасъ-же ранило 1-й номеръ второго пулемета. Огонь прекратился.

Сотникъ Артифексовъ сѣлъ самъ за пулеметъ, тщательно выбирая цѣли и сберегая патроны.

Изъ тыла прискакалъ раненый казакъ Волжецъ.

Командиръ полка приказалъ отходить! — крикнулъ онъ.

Изъ-за бугра показался Пѣвневъ.

Сотникъ, прикрывайте нашъ отходъ, а мы прикроемъ вашъ.

Ладно. Будемъ прикрывать отходъ. Заработалъ пулеметъ.

Сзади звонко звякнули пушки, поставленныя на передки. Загремѣли колеса. Орудія, со взводомъ Терцевъ, поскакали назадъ... На мѣстѣ батареи остался зарядный ящикъ съ убитыми лошадьми, трупы казаковъ и блестѣли мѣдныя гильзы артиллерійскихъ патроновъ.

На береговомъ скатѣ офицеръ и десять казаковъ отстрѣливались отъ курдовъ пулеметомъ и изъ револьверовъ. Курды подходили на сто шаговъ. Въ неясномъ гортанномъ гомонѣ толпы уже можно было различать возгласы:

Алла... Алла...

Одному Богу молились люди и молились о разномъ.

Прошло минутъ десять. Сзади рявкнулъ выстрѣлъ и заскрежеталъ снарядъ. Подъесаулъ Пѣвневъ снялся съ передковъ. Пулеметамъ надо было отходить. Курды бросили пулеметы, и конная масса, человѣкъ въ пятьсотъ поскакала стороною на батарею. Нечѣмъ было ихъ остановить. Орудія стояли подъ прямымъ угломъ одно Къ другому и часто били, точно лаяли псы, окруженные волками... Артиллерійскій взводъ умиралъ въ бою.

Вьючить второй пулеметъ, — крикнулъ Артифексовъ и сѣлъ на свою лошадь. Сознаніе силы коня и то, что на немъ онъ легко уйдетъ отъ курдовъ, придало ему бодрости.

Курды кинулись на казаковъ.

Ребята, ко мнѣ!

И тутъ, въ 20-мъ вѣкѣ, произошло то, о чемъ пѣли былины на порогѣ девятаго вѣка. Петренко, какъ новый Илья Муромецъ врубился въ конныя массы курдовъ и крошилъ ихъ, какъ капусту. На безкровномъ лицѣ дико сверкали огромные глаза и самъ онъ непроизвольно, не отдавая отчета въ томъ, что онъ дѣлаетъ, хрипло кричалъ:

Ребята, въ атаку... Ребята, въ атаку... въ атаку... Рядомъ съ нимъ, на спокойной въ этомъ хаосѣ людскихъ страстей лошади, стоялъ казакъ 3-го Волгскаго полка, Файда, и съ лошади, изъ винтовки, почти въ упоръ билъ курдовъ.

Пулеметы ушли... Отъ отряда оставалось только трое: сотникъ Артифексовъ, Петренко и Файда. Петренко былъ раненъ въ грудь и шатался на лошади...

Уходи! — крикнулъ Артифексовъ, отстрѣливаясь изъ револьвера — и, какъ только Петренко и Файда скрылись въ балкѣ, выпустилъ своего могучаго кровнаго коня...

Впереди было каменистое русло потока. Сзади нестройными толпами, направляясь къ агонизировавшей батареѣ, скакали курды. Часто щелкали выстрѣлы.

Большіе камни русла заставили сотника Артифексова задержать коня, перевести его на рысь и потомъ на шагъ. Лошадь Артифексова вдругъ какъ-то осѣла задомъ, заплела ногами и грузно свалилась. Сейчасъ-же вскочила, прянула и упала на Артифексова, тяжело придавивъ ему ногу.

Мимо проскакали курды. Они шли брать батарею. Иные соскакивали у труповъ казаковъ и обирали ихъ. Громадный курдъ увидалъ Артифексова, бившагося подъ лошадью, соскочилъ съ коня и съ ружьемъ въ рукахъ бросился на офицера. Онъ ударилъ Артифексова по головѣ прикладомъ, торчкомъ. Мохнатая кубанская шапка предохранила голову и былъ только тяжелый ударъ, вызвавшій минутное помутнѣніе въ головѣ. Артифексовъ схватилъ курда одною рукою за руку, другою за ногу и повалилъ его, зажавъ его голову подъ мышкой правой руки, а лѣвой рукой старался достать револьверъ, бывшій подъ лошадью. Курдъ зубами впился въ бокъ Артифексова, но тому удалось достать револьверъ и онъ, выстрѣломъ въ курда, освободился отъ него.

Мутилось въ головѣ; какъ въ туманѣ, увидалъ Артифексовъ двухъ Волгскихъ казаковъ, скакавшихъ мимо.

Братцы, — крикнулъ онъ, — помогите выбраться.

Казакъ по фамиліи Высококобылка остановился.

Стой, ребята, пулеметчиковъ офицеръ раненъ.

Я не раненъ, а только не могу встать...

Высококобылка закричалъ что-то и сталъ часто стрѣлять по насѣдавшимъ курдамъ. Другой казакъ, Кабальниковъ, тоже что то кричалъ Артифексову. Артифексовъ рванулся еще разъ и выкарабкался изъ подъ лошади. Но сейчасъ же на него налетѣло трое конныхъ курдовъ. Одного убилъ Артифексовъ, другого — кто-то изъ казаковъ, третій поскакалъ назадъ.

Ваше благородіе, бѣгить сюды, — крикнулъ Артифексову Высококобылка.

Казаки изъ за большихъ камней русла не могли подъѣхать къ офицеру.

Артифексовъ подошелъ къ нимъ. Они стали по сторонамъ его, онъ вставилъ одну ногу въ стремя одному, другую — другому и, обнимая ихъ, поскакалъ между ними по дорогѣ. Но дальше шла узкая тропинка. По ней можно было скакать только одному. Отъ удара по черепу силы покидали Артифексова.

Бросай, ребята. Все равно ничего не выйдетъ.

Зачѣмъ бросай, — сказалъ Высококобылка и спрыгнулъ со своей лошади.

Садитесь, Ваше благородіе. Кабальниковъ, веди его благородіе. За луку держитесь. Ничего, увеземъ.

На мгновеніе Артифексовъ хотѣлъ отказаться, но машинально согласился. Высококобылка опустился на колѣно у покрытой въ холмѣ тропы и изготовился стрѣлять. И какъ только курды сунулись въ промоину, мѣткими выстрѣлами сталъ ихъ класть у щели.

Выпустивъ пять патроновъ, онъ догналъ Кабальникова, вскочилъ на крупъ лошади и всѣ трое поскакали дальше. Но не проскакали они и двухсотъ шаговъ, какъ курды прорвались въ щель и стали стрѣлять по казакамъ. Высококобылка соскочилъ съ лошади, легъ и остался одинъ противъ курдовъ, выстрѣлами на выборъ онъ опять остановилъ ихъ преслѣдованіе, потомъ подбѣжалъ къ Кабальникову и, взявшись за хвостъ лошади бѣжалъ за Артифексовымъ.

Они уже выходили изъ поля боя. Стали попадаться казаки отряда. Курды бросили преслѣдованіе. Сотникъ Артифексовъ былъ спасенъ.

Глухою ночью онъ проснулся. Нестерпимо болѣла ушибленная нога. Кошмары давили. Въ пустой хатѣ, гдѣ его положили, было темно и страшно. Шатаясь, онъ вышелъ на воздухъ. Въ безкрайной пустынѣ горѣлъ костеръ. Кругомъ сидѣли казаки.

Братцы, дайте мнѣ побыть съ вами, страшно мнѣ одному. Голова болитъ, — сказалъ Артифексовъ.

Молча подвинулись казаки. Офицеръ сѣлъ у костра. Онъ прилегъ. Чья-то заботливая рука прикрыла его ноги буркой.

Тихо горѣлъ костеръ. Трещали чуть слышно мелкіе сучья. Въ сторонѣ жевали кони. Высоко въ небѣ ткали невидимый узоръ звѣзды, точно перекидывались между собою лучами-мыслями.

Молчали казаки.

Подвигъ братской христіанской любви и самопожертвованія былъ совершенъ.

По уставу.

Какъ офицеръ «дома» училъ. Какъ наказывалъ отецъ. Какъ говорила, провожая, мать. Какъ обязанъ былъ поступать каждый казакъ, какъ поступали тогда всѣ...


Теперь...

Высококобылка и Кабальниковъ, гдѣ вы? Въ бѣлой арміи, на тяжелыхъ работахъ, въ чужой непріятной странѣ?.. Или дома, въ разоренномъ хуторѣ подъ чужой, не русской властью?.. Или служите 3-му Интернаціоналу, не за совѣсть, а за страхъ, выколачивая изъ русскихъ мужиковъ продналогъ...

Откликнитесь, гдѣ вы?..

Или спите въ безвѣстной могилѣ, въ широкой степи, безъ креста и гроба похороненные, и души ваши, со святыми у Престола Всевышняго... славою и честію вѣнчанныя...

Ибо подвигъ вашъ, награжденный Царемъ земнымъ, не останется безъ награды и у Господа Силъ.

III. Какъ они томились въ плѣну.

Есть еще на войнѣ страшное мѣсто. Страшное и больное.

Плѣнъ.

Такъ много грязнаго и тяжелаго разсказывали про плѣнныхъ, такъ много ужаснаго.

Въ мартѣ 1915 года были бои на р. Днѣстрѣ, подъ Залещиками. Я со своимъ 1-мъ Донскимъ казачьимъ полкомъ занималъ позицію впереди Залещиковъ, на непріятельскомъ берегу. Передъ нашими окопами, шагахъ въ шестистахъ, былъ редутъ, занятый батальономъ 30-го Александрійскаго пѣхотнаго полка. Это былъ ключъ нашей позиціи.

Австро-германцы — противъ насъ была венгерская пѣхота и германская кавалерійская бригада — сосредоточили по этому редуту огонь двухъ полевыхъ и одной тяжелой батереи. Намъ были видны разрывы снарядовъ и темные столбы дыма подлѣ редута. Это продолжалось полъ-часа. Потомъ огонь стихъ. Въ бинокль мы увидали большую бѣлую простыню надъ редутомъ, а потомъ сѣрую толпу, перевалившую къ непріятелю. Я никогда не забуду того отвратительнаго чувства тоски, обиды и досады, что залила тогда сердце. Эта сдача Александрійцевъ дорого стоила намъ, принужденнымъ отстаивать позицію безъ нихъ и безъ ихъ редута.

И еще помню.

На Стоходѣ, на разсвѣтѣ, мы увидали, какъ два солдата армейскаго запасного полка прошли изъ окопа къ копнѣ сѣна, бывшей между нами и австрійцами. Что-то поговорили между собою, навязали на штыкъ бѣлый платокъ и ушли... къ непріятелю.

И потому къ плѣннымъ было у насъ нехорошее чувство. Такое чувство было и у той сестры (разсказы которой про солдатскую смерть я записалъ), когда она въ 1915 году была назначена посѣтить военно-плѣнныхъ въ Австро-Венгріи. Она знала, что непріятель тамъ велъ противо-русскую пропаганду и потому приступила къ исполненію своего порученія безъ страха.

«Послѣ всего, пережитаго мною на фронтѣ, въ передовыхъ госпиталяхъ, послѣ того, какъ повидала я всѣ эти прекрасные смерти нашихъ солдатъ», — разсказывала мнѣ сестра, — «было у меня преклоненіе передъ русскимъ воиномъ. И я боялась увидать плѣнныхъ... И увидала... подошла къ нимъ вплотную... Вошла въ ихъ простую, томящуюся душу... И мнѣ не стало стыдно за нихъ».

Съ тяжелымъ чувствомъ ѣхала сестра къ нѣмцамъ. Они были виновниками гибели столькихъ прекрасныхъ русскихъ. Они убили ея жениха. Когда пароходъ, шедшій изъ Даніи, подошелъ къ Германіи, сестра спустилась внизъ и забилась въ свою каюту. Ей казалось, что она не будетъ въ состояніи подать руки встрѣчавшимъ ее нѣмецкимъ офицерамъ. Это было лѣтомъ 1915 г. На фронтѣ у насъ было плохо. Арміи отступали, врагъ торжествовалъ.

У маленькаго походнаго образа въ горячей молитвѣ склонилась сестра. Думала она: — «я отдала свою жизнь на служеніе русскому солдату. Отдала ему и свои чувства. Переборю, переломлю себя. Забуду Германію въ любви къ Россіи».

Тогда еще не выплыли въ арміи шкурные интересы, не торопились дѣлить господскую землю, не говорили: «Мы Пензенскіе, до насъ еще когда дойдутъ, чаво намъ драться? Вотъ, когда къ нашему селу подойдутъ, тады покажемъ». Тогда была Императорская Армія и дралась она «за Вѣру, Царя и Отечество», а не за «землю и волю», отстаивала Россію, а не революцію.

Съ вѣрою въ русскаго солдата вышла сестра къ нѣмцамъ и поздоровалась съ ними.

Сейчасъ-же повезли ее въ Вѣну. Если у насъ шпіономанія процвѣтала, то не меньше нашего были заражены ею и враги. За сестрою слѣдили. Ее ни на минуту не хотѣли оставить съ плѣнными наединѣ, чтобы не услышала ничего лишняго, не узнала ничего такого, что могло-бы повредить нѣмцамъ. Плѣннымъ было запрещено жаловаться сестрѣ на что-бы то ни было, и уже знала сестра стороною, что тѣхъ, кто жаловался, наказывали, сажали въ карцеръ, подвѣшивали за руки, лишали пищи.

Первый разъ увидѣла она плѣнныхъ въ Вѣнѣ, въ большомъ резервномъ госпиталѣ. Тамъ было сосредоточено нѣсколько сотъ русскихъ раненыхъ, подобранныхъ на поляхъ сраженій.

Съ трепетомъ въ сердцѣ, сопровождаемая австрійскими офицерами, поднялась она по лѣстницѣ, вошла въ корридоръ. Распахнулась дверь и она увидѣла больничную палату.

О ея пріѣздѣ были предупреждены. Ее ждали. Первое, что бросилось ей въ глаза, были бѣлыя русскія рубахи и чисто вымытыя, блѣдныя, истощенныя страданіемъ, голодомъ и тоскою лица. Плѣнные стояли у оконъ съ рѣшетками, тяжело раненые сидѣли на койкахъ, и всѣ, какъ только появилась русская сестра, въ русскихъ косынкѣ и апостольникѣ, съ широкимъ краснымъ крестомъ на груди — повернулись къ ней, придвинулись и затихли, страшнымъ, напряженнымъ, многообѣщающимъ молчаніемъ.

Когда сестра увидѣла ихъ, столь ей знакомыхъ, такихъ дорогихъ ей по воспоминаніямъ Ломжи и полей Ивангорода, въ чужомъ городѣ, за желѣзными рѣшетками, во власти врага — она ихъ пожалѣла русскою жалостью, ощутила чувство материнской любви къ дѣтямъ, вдругъ поняла, что у нея не маленькое дѣвичье сердце, но громадное сердце всей Россіи, Россіи-Матери.

Уже не думала, что надо дѣлать, что надо говорить, забыла объ австрійскихъ офицерахъ, о солдатахъ съ винтовками, стоявшихъ у дверей.

Низко, русскимъ пояснымъ поклономъ, поклонилась она всѣмъ и сказала:

Россія-Матушка всѣмъ вамъ низко кланяется. И заплакала.

Въ отвѣтъ на слова сестры раздались всхлипыванія, потомъ рыданія. Вся палата рыдала и плакала.

Прошло много минутъ, пока эти взрослые люди, солдаты русскіе, успокоились и затихли.

Сестра пошла по рядамъ. Никто не жаловался ни на что, никто не ропталъ, но раздавались полные тоски вопросы:

Сестрица, какъ у насъ?

Сестрица, что въ Россіи?

Сестрица, чья теперь побѣда?

Было плохо. Отдали Варшаву, отходили за Влодаву и Пинскъ.

Богъ милостивъ... Ничего... Богъ поможетъ... — говорила сестра и понимали ее плѣнные.

Давно вы были въ церкви? — спросила ихъ сестра.

Съ Россіи не были! — раздались голоса съ разныхъ концовъ палаты.

Сестра достала молитвенникъ и стала читать вечернія молитвы, какъ когда-то читала ихъ раненнымъ. Кто могъ — сталъ на колѣни, и стала въ палатѣ мертвая, ничѣмъ не нарушаемая тишина. И въ эту тишину, какъ въ сумракъ затихшаго передъ закатомъ лѣса, врывается легкое журчанье ручья, падали кроткія, знакомыя съ дѣтства слова русскихъ молитвъ.

Молитвою была сильна Императорская Православная Россія, сильна и непобѣдима.

На секунды оторвалась отъ молитвенника сестра и оглядѣла въ палату. Выраженіе сотни глазъ плѣнныхъ ее поразило. Устремленые на нее, они видѣли что-то такое прекрасное и умиротворяющее, что стали особенными, духовными и кроткими. Сердца ихъ очищались молитвою. «Блаженни чистіи сердцемъ, яко тіи Бога узрятъ» подумала сестра и поняла, что они: — Бога видѣли.

Когда настала молитвенная тишина, одинъ за другимъ стали выходить изъ палаты австрійскіе офицеры, дали знакъ, — и ушли часовые. Сестра осталась одна съ плѣнными.

Она кончила молитвы. Надо было идти въ слѣдующій этажъ, а никого не было, кто бы указалъ ей дорогу.

Сестра пошла на лѣстницу и тамъ нашла всѣхъ сопровождавшихъ ее:

Мы вышли — сказалъ старшій изъ Австрійскихъ офицеровъ, — потому что почувствовали Бога. Мы рѣшили, что вы можете ходить по палатамъ и посѣщать плѣнныхъ безъ того, чтобы мы ходили за вами.

Они повѣрили сестрѣ.


Сестра боялась, что плѣнные, жаловавшіеся ей, будутъ наказаны. Она знала, что, хотя Австрійцы и не слѣдятъ болѣе за нею по палатамъ, но въ каждомъ помѣщеніи есть свои шпіоны и доносчики. Эту роль на себя брали, по преимуществу, евреи, бывшіе почти вездѣ переводчиками.

Генералъ-Инспекторомъ всѣхъ лагерей военно-плѣнныхъ былъ генералъ Линхардъ. Онъ отлично относился къ сестрѣ и былъ съ нею рыцарски вѣжливъ.

Генералъ, — сказала сестра отдавая ему отчетъ о первомъ посѣщеніи плѣнныхъ, теперь такое ужасное время. Я послана, какъ оффиціальное лицо, и вы являетесь тоже лицомъ оффиціальнымъ. Но забудемъ это... Будемъ на минуту просто людьми. Мы, русскіе, любимъ жаловаться, плакаться, преувеличивать свои страданія, клясть свою судьбу, это намъ облегчаетъ горе. Солдаты видятъ во мнѣ мать, и какъ ребенокъ матери, такъ они мнѣ хотятъ излить свое горе. Вѣрьте мнѣ — я не буду пристрастна, я съумѣю отличать, гдѣ правда и гдѣ просто разстроенное воображеніе. Я не позволю себя использовать вовредъ вамъ. Я даю вамъ слово русской женщины. Но мнѣ говорили, что тѣхъ, кто мнѣ жалуется, будутъ жестоко наказывать... Такъ вотъ, генералъ, дайте мнѣ честное слово австрійскаго генерала, что вы отдадите приказъ, не наказывать тѣхъ, кто будетъ мнѣ жаловаться.

Генералъ всталъ, поклонился, и коротко, и сурово сказалъ:

Даю вамъ это слово.

Сестра посѣтила болѣе ста тысячъ плѣнныхъ. Жаловавшіеся ей не были наказаны.

IV. Что были для нихъ Россія и Царь.

Вмѣсто Россійской Имперіи — большевицкій застѣнокъ, съ хамомъ, сумасшедшими и жидами у кормила въ Святомъ Кремлѣ. Тамъ повсюду развѣваеться красное, кровавое знамя. Поруганы семья и церковь. Самое слово — Россія — не существуетъ, и все-таки «мы въ изгнаніи сущіе» тоскуемъ по ней и жаждемъ вернуться.

Что-же испытавали плѣнные, заточенные по лагерямъ и тюрьмамъ и оставившіе Россію цѣлою, съ Государемъ, съ ея великой, славной Арміей. Ихъ тоска была неописуема.

Любили они горячо, страстной любовью то, за что принимали страданія...

Высокаго роста, красивый солдатъ въ одномъ изъ лагерей отдѣлился отъ строя и тихо сказалъ сестрѣ:

Сестрица, мнѣ нужно поговорить съ вами съ глазу на глазъ.

Сестра перевела его просьбу сопровождавшему ее генералу. Генералъ разрѣшилъ.

Пожалуйста, — сказала сестра, — генералъ позволилъ.

Они отошли въ сторону, за бараки. Солдатъ смутился, покраснѣлъ и заговорилъ тѣми красивыми, русскими пѣвучими словами, что сохранились по деревнямъ вдали отъ городовъ и желѣзныхъ дорогъ, словами, подсказанными природой и жизнью среди животныхъ, звѣрей и птицъ.

Сестрица, дороже мнѣ всего на свѣтѣ портретъ Царя-Батюшки, что далъ Онъ мнѣ, какъ я служилъ въ его полку. Зашитъ онъ у меня въ сапогѣ. И ни ѣсть и ни пить мнѣ не надо, а былъ-бы цѣлъ Его портретъ. Да вотъ горе-бѣда, пошли помежду нами шпіоны. Провѣдаютъ, пронюхаютъ, прознаютъ про тотъ портретъ. Какъ бы не отобрали? Какъ бы не попалъ онъ въ поганыя вражескія руки? Я, сестрица, думалъ: — возьми и свези его на Родину и дай, куда сохранить... Али опасно?

Сестра сказала ему, что всѣ ея бумаги и документы просматриваются австрійскими властями и скрыть портретъ будетъ неудобно. Задумался солдатъ.

Тогда не могу его вамъ отдать. Неладно будетъ. Присовѣтуйте... хочу записаться я, чтобы въ поляхъ работать. И вотъ, скажемъ, ночь тихая, погода свѣтлая и наклею я портретъ на дерево и пущу его по тихимъ водамъ рѣчнымъ и по той рѣкѣ что съ какой ни есть русскою рѣкою сливается, чтобы причалилъ онъ къ русскимъ берегамъ. И тамъ возьмутъ его. Тамъ то я знаю сберегутъ.

Богъ спасетъ, оставь у себя въ голенишѣ, — сказала сестра.


У сестры на груди висѣли золотыя и серебрянныя Георгіевскія медали съ чеканнымъ на нихъ портретомъ Государя. Когда она шла вдоль фронта военно-плѣнныхъ по лагерю, ей подавали просьбы.

Кто просилъ отыскать отца или мать и передать имъ поклонъ и привѣтъ. Не знаетъ ли она, кто живъ, кто убитъ? Кто передавалъ письмо, жалобы или прошенія.

И вдругъ, — широкое крестное знаменіе... Дрожащая рука хватаетъ медаль, чье-то загорѣлое усатое лицо склоняется и цѣлуетъ Государевъ портретъ на медали.

Тогда кругомъ гремѣло «ура»! Люди метались въ изступленіи, чтобы приложиться къ портрету, эмблемѣ далекой Родины Россіи.

И бывалъ такой подъемъ, что сестрѣ становилось страшно, не надѣлали-бы люди чего-нибудь противозаконнаго.


Положеніе военноплѣнныхъ въ Германіи и Австріи къ концу 1915 г. было особенно тяжелымъ, потому что въ этихъ странахъ уже не хватало продовольствія, чтобы кормить своихъ солдатъ, и чужихъ плѣнныхъ едва-едва кормили, держали ихъ на голодномъ пайкѣ.

И вотъ, что мнѣ разсказывала сестра о настроеніи голодныхъ, забытыхъ людей.

Это было подъ вечеръ яснаго, осенняго дня. Сестра только-что закончила обходъ громаднаго лазарета въ Пуркъ-Шталѣ, въ Австро-Венгріи, гдѣ находилось 15 тысячъ военно-плѣнныхъ. Они были разбиты на литеры по триста человѣкъ и одной литерѣ было запрещено сообщаться съ другой. Весь день она переходила отъ одной группы въ 100-120 человѣкъ, съ которой бесѣдовала, къ другой. Когда наступилъ вечеръ и солнце склонилось къ землѣ, она пошла къ выходу.

Плѣннымъ было разрѣшено проводить ее и выйти изъ своихъ литерныхъ перегородокъ. Громадная толпа исхудалыхъ, бѣдно одѣтыхъ людей, залитая послѣдними лучами заходящаго солнца, слѣдовала за сестрой. Точно золотыя дороги потянулись съ Запада на Востокъ, точно материнская ласка дневного свѣтила посылала послѣднія объятія далекой Россіи.

Сестра выходила къ воротамъ. Она торопилась, обмѣниваясь съ ближайшими солдатами пустыми, ничего не значущими словами.

Какой ты губерніи?

Въ какомъ ты полку служилъ?

Болитъ твоя рана?

У лагерныхъ воротъ отъ толпы отдѣлился молодой, высокій солдатъ. Онъ сталъ передъ сестрой и, какъ бы выражая мнѣніе всѣхъ, началъ громко, восторженно говорить:

Сестрица, прощай, мы больше тебя не увидимъ. Ты свободная... Ты поѣдешь на родину въ Россію, такъ скажи тамъ отъ насъ Царю-Батюшкѣ, чтобы о насъ не недужился, чтобы Манифеста своего изъ-за насъ не забывалъ и не заключалъ мира, покуда хоть одинъ нѣмецъ будетъ на Русской землѣ. Скажи Россіи-Матушкѣ, чтобы не думала о насъ... Пускай мы всѣ умремъ здѣсь отъ голода-тоски, но была бы только побѣда.

Сестра поклонилась ему въ поясь. Надо было сказать, что-нибудь, но чувствомъ особеннымъ была переполнена ея душа, и слова не шли на умъ. Пятнадцатитысячная толпа притихла и въ ней было напряженное согласіе съ говорившимъ.

И сказала сестра.

Солнце глядится теперь на Россію. Солнце видитъ васъ и Россію видитъ. Оно скажетъ о васъ, какіе вы... И заплакавъ, пошла къ выходу.

Кто-то крикнулъ: «Ура, Государю Императору». Вся пятнадцатитысячная толпа вдругъ рухнула на колѣни и едиными устами и единымъ духомъ, запѣла: «Боже, Царя храни»... Звуки народнаго гимна наростали и сливались съ рыданіями все чаще прорывавшимися сквозь пѣніе. Кончили и запѣли второй и третій разъ запрешенный гимнъ.

Австрійскій генералъ, сопровождавшій сестру, снялъ съ головы высокую шапку и стоялъ на вытяжку. Его глаза были полны слезъ.

Сестра поклонилась до земли и быстро пошла къ ожидавшему ее автомобилю.


Миръ во что-бы то ни стало. Миръ черезъ головы генераловъ. Миръ, заключаемый рота съ ротой, батальонъ съ батальономъ по приказу никому невѣдомаго Главковерха Крыленко.

Безъ анексій и контрибуцій...

Когда была правда? Тогда, когда за Пуркштальскимъ лагеремъ, за чужую землю закатывалось ясное русское солнце, или тогда, когда восходило кровавое солнце русскаго бунта?


Гимнъ и молитва были тѣмъ, что наиболѣе напоминало Родину, что связывало духовно этихъ несчастныхъ, томящихся на чужбинѣ людей со всѣмъ, что было безконечно имъ дорого. Дороже жизни.

Это было въ одномъ громадномъ госпиталѣ военно-плѣнныхъ. Весь Австрійскій городъ былъ переполненъ ранеными, и плѣнные, тоже раненые, помѣщались въ зданіи какого-то большого училища.

Въ этомъ госпиталѣ было много умирающихъ и тѣ, кто уже поправлялся и ходилъ, жили въ атмосферѣ смерти и тяжкихъ мукъ.

Когда сестра кончила обходъ палатъ и вышла на лѣстницу, за нею пошла большая толпа плѣнныхъ. Ее остановили на лѣстницѣ и одинъ изъ солдатъ сказалъ ей:

Сестрица, у насъ здѣсь хоръ хорошій есть. Хотѣли бы мы вамъ спѣть то, что чувствуемъ.

Сестра остановилась въ нерѣшительности. Подлѣ нея стояли Австрійскіе офицеры.

Регентъ вышелъ впередъ, далъ тонъ, и вдругъ по всей лѣстницѣ, по всѣмъ казармамъ, по всѣмъ палатамъ отдаваясь на улицу, величаво раздались мощные звуки громаднаго, дивно спѣвшагося хора.

— «Съ нами Богъ. Разумѣйте языцы и покоряйтеся, яко съ нами Богъ», — гремѣлъ хоръ по чужому зданію, въ городѣ полномъ «чужихъ» языковъ.

Лица поющихъ стали напряженныя. Какая-то странная рѣшимость легла на нихъ. Загорѣлись глаза огнемъ вдохновенія. Скажи имъ сейчасъ, что ихъ убьютъ, всѣхъ разстрѣляютъ, если они не перестанутъ пѣть, — они не послушались бы.

А кругомъ плакали раненые. Сестра плакала съ ними...

Послѣ отъѣзда сестры, весь госпиталь, всѣ кто только могъ ходить, собрались въ большой палатѣ. Калѣки приползли, слабые пришли, поддерживаемые болѣе сильными. Дѣлились впечатлѣніями пережитаго.

Ребята, сестра намъ хорошаго сдѣлала. Надоть намъ такъ, чтобы безпремѣнно ее отблагодарить. Память, какую ни на есть, ей по себѣ оставить.

Слыхали мы, остается сестрица еще день въ нашемъ городѣ, давайте, сложимся и купимъ ей кольцо о насъ въ напоминаніе.

Или какое рукодѣліе ей сдѣлаемъ?

Посыпались предложенія, но все не находили сочувствія. Все казался подарокъ малъ и ничтоженъ по тому многому, что оставила сестра въ ихъ душахъ.

И тогда всталъ на табуретку маленькій, невзрачный на видъ солдатъ, совсѣмъ простой и сказалъ:

Ей подарка не нужно, не такая она сестра, чтобы ей подарокъ, или что поднести. Мы плакали о своемъ горѣ и она съ нами плакала. Вотъ если-бы мы могли изъ ея и своихъ слезъ сплести ожерелье — вотъ такой подарокъ ей поднести.

Въ палатѣ послѣ этихъ словъ наступила тишина. Раненые молча расходились. Все было сказано этими словами.

Вольноопредѣляющійся, бывшій свидѣтелемъ этого, разсказалъ сестрѣ. Говорила мнѣ сестра:

Когда мнѣ дѣлается особенно тяжело, и мысли тяжкія о нашей несчастной Родинѣ овладѣваютъ мною, и болѣзни мучатъ, мнѣ кажется тогда, что на шеѣ у меня лежитъ это ожерелье изъ чистыхъ русскихъ солдатскихъ слезъ — и мнѣ становится легче.


Молитва въ сердцахъ этихъ простыхъ русскихъ людей всегда соединялась съ понятіемъ о Россіи. Точно Богъ былъ не вездѣ, но Богъ былъ только въ Россіи. Можетъ быть, это было потому, что у Бога было хорошо, а хорошо было только въ Россіи.

Въ Венгріи, въ одномъ помѣстьи, гдѣ работало четыреста человѣкъ плѣнныхъ, къ сестрѣ, послѣ осмотра ею помѣщеній и обычной бесѣды и разспросовъ, подошло нѣсколько человѣкъ и одинъ изъ нихъ сказалъ:

Сестрица, мы построили часовню. Мы хотѣли бы, что-бы ты посмотрѣла ее. Но не суди ее очень строго. Она очень маленькая. Мы хотѣли, чтобы она была русской, совсѣмъ русская, и мы строили ее изъ русскаго лѣса, выросшаго въ Россіи. Мы собирали доски отъ тѣхъ ящиковъ, въ которыхъ намъ посылали посылки изъ Россіи и изъ нихъ построили себѣ часовню. Мы отдавали послѣднее, что имѣли, чтобы устроить ее себѣ.

Было Крещеніе. Сухой, ясный, морозный день стоялъ надъ скованными полями. Жалкій и трогательный видъ имѣла крошечная постройка въ пять шаговъ длины и три шага ширины, одиноко стоявшая въ полѣ. Бѣдна и незатѣйлива была ея архитектура.

Но когда сестра вошла въ нее, странное чувство овладѣло ею. Точно изъ этого ящика дохнула свѣтлымъ дыханіемъ великая въ страданіи Россія. Точно и правда русскія доски принесли съ собою русскій говоръ, шепотъ русскихъ лѣсовъ и всплески и журчанье русскихъ рѣкъ.

Когда намъ бываетъ ужъ очень тяжело — сказалъ одинъ изъ солдатъ, — когда за Россіей душа соскучится, захотимъ мы, чтобы мы побѣдили, чтобы хорошо было Царю-Батюшкѣ, пойдешь сюда и чувствуешь точно въ Россію пошелъ. Вспомнишь деревню свою, вспомнишь семью.

Солдаты и сестра сѣли подлѣ часовни. Почему-то сестрѣ вспомнились слова Спасителя, сказанныя Имъ по воскресеніи изъ мертвыхъ: «Восхожу къ Отцу Моему и Отцу вашему, и къ Богу Моему и къ Богу вашему» (Іоан. 20, 17).

Не погибнутъ эти люди и не можетъ погибнуть и Россія, пока въ ней есть такіе люди, думала сестра. Если мы любимъ Бога и Отечество больше всего, и Богъ насъ полюбитъ и станетъ нашимъ Отцомъ и нашимъ Богомъ, какъ есть Онъ Богъ и Отецъ Іисуса Христа.

Сестра, какъ умѣла, стала говорить объ этомъ солдатамъ. Они молча слушали ее. И, когда она кончила, они ей сказали:

Сестрица, споемъ «Отче нашъ».

Спѣли три раза. Просто, безхитростно, какъ поютъ молитву Господню солдаты въ ротахъ. Казалось, что это было не въ Венгріи, а въ Россіи, не въ плѣну, а на свободѣ.

Въ сторонѣ стоялъ венгерскій офицеръ, наблюдавшій за плѣнными въ этомъ помѣстьи. Онъ тоже снялъ шапку и молился вмѣстѣ съ русскими солдатами.

Провожая сестру, онъ сказалъ ей:

Я венгерскій офицеръ, раненый на фронтѣ. Когда вы молились и плакали съ вашими солдатами, и я плакалъ. Когда теперь такъ много зла на землѣ, и эта ужасная война и голодъ, — я вдругъ увидѣлъ, что есть небесная любовь. И это меня тронуло, сестра. Не безпокойтесь о нихъ. Я теперь всегда буду относиться къ нимъ, сквозь то чудное чувство, что я пережилъ сейчасъ съ вами, когда молился и плакалъ.


Въ одномъ большомъ городѣ, въ больницѣ, гдѣ администрація и сестра очень хорошо и заботливо относились къ плѣннымъ, сестра раздавала раненымъ образки.

Они вставали, кто могъ, крестились и цѣловали образки. Одинъ-же, когда она къ нему подошла, сѣлъ.

Сестрица, — сказалъ онъ — мнѣ не надо вашего образка. Я не вѣрю въ Бога и никого не люблю. Въ мірѣ одно мученье людямъ, такъ ужъ какой тутъ Богъ? Надо одно, чтобы зло отъ войны прекратилось. И не надо мнѣ ни образовъ, ни Евангелія — все зло и обманъ.

Сестра сѣла къ нему на койку и стала съ нимъ говорить. Онъ былъ образованный, изъ учителей. Слушалъ ее внимательно.

Спасибо вамъ. — Сказалъ онъ. — Ну, дайте мнѣ образокъ.

Изъ немигающихъ глазъ показались слезы. Сестра дала ему образокъ, поднялась и ушла отъ него.

Прошло много времени. Сестра вернулась въ Петербургъ. Однажды въ числѣ другихъ писемъ, она получила открытку изъ Австріи. Писалъ тотъ солдатъ, которому она дала образокъ.

Дорогая сестрица, откуда у васъ было столько любви къ намъ, что когда вы вошли въ палату, я почувствовалъ своимъ ожесточеннымъ, каменнымъ сердцемъ, что вы любите каждаго изъ насъ. Я благословляю васъ, потому что вы — сердце поющее Богу пѣснь хвалы. У меня теперь одна мечта — вернуться на Родину и защищать ее отъ враговъ. Хотѣлось-бы увидѣть еще разъ васъ и мою мать.

V. Они бѣжали изъ плѣна, чтобы снова сражаться за Россію.

Эта мечта — увидѣть снова Родину и драться, защищая ее отъ враговъ, была наиболѣе сильной и яркой мечтой у большинства плѣнныхъ. Какъ ни сурово было наказаніе за побѣги, изъ плѣна постоянно бѣжали. Бѣжали самымъ необыкновеннымъ образомъ и, что замѣчательно, при поимкѣ, никогда не говорили, что бѣжали для того, чтобы повидать семью или жену, или дѣтей, но всегда заявляли, что бѣжали для того, чтобы вернуться въ родной полкъ смыть позоръ плѣна и въ рядахъ полка сражаться противъ непріятеля.

Особенно много бѣжало казаковъ. Надо и то сказать, что съ казаками въ плѣну обращались строго. Въ Австро-Германской арміи было убѣжденіе, что казаки не даютъ пощаду врагу, что они не берутъ плѣнныхъ и потому въ лагеряхъ мстили казакамъ. И еще одно. Въ казачьихъ частяхъ плѣнъ по традиціи, считался не несчастьемъ, а позоромъ и потому даже раненые казаки старались убѣжать, чтобы смыть съ себя позоръ плѣна.

Въ Даніи былъ интернированъ казакъ, три раза убѣгавшій изъ плѣна въ Германіи. У него была одна мечта — вернуться въ полкъ и снова сражаться. Чтобъ бѣжать онъ прибѣгалъ къ всевозможнымъ уловкамъ. Притворялся сумасшедшимъ. Сидѣлъ на койкѣ и выдергивалъ изъ себя волосы, по одному волосу въ минуту, ничего не ѣлъ, бросался на приходящихъ. Его отправили въ сумасшедшій домъ. Онъ связалъ изъ разорванной простыни канатъ и ночью бѣжалъ изъ окна уборной. На границѣ его поймали. Его мучили, держали въ карцерѣ, подвѣшивали къ стѣнкѣ. Онъ притворился покаявшимся и устроился на полевыя работы. Едва затянулись рѣки, бѣжалъ снова глухой осенью. Болѣе недѣли скитался, питаясь только корнями, остававшимися въ поляхъ, упалъ отъ истощенія и былъ пойманъ. Его отправили въ Данію.

Бѣгу и отсюда, — говорилъ онъ. — Надо смыть позоръ. Я казакъ, а во время войны въ плѣну сижу.

И бѣжалъ...


Въ Моравіи, на сахарномъ заводѣ, у помѣщика работало двѣсти русскихъ военноплѣнныхъ. Партіей завѣдывалъ русскій еврей. Русскій же еврей былъ и поваромъ при партіи. Евреи-переводчики, евреи-завѣдывающіе партіями — это было однимъ изъ самыхъ тяжелыхъ бытовыхъ явленій плѣна. Они контролировали почту, они читали письма плѣнныхъ, они доносили на строптивыхъ, и изъ за нихъ были цѣпи, подвѣшиванія, карцеры, бичеванія и разстрѣлы. Они знали языкъ, но не были русскими, они не любили Россіи. Суровое молчаніе и глухое недовольство было на заводѣ. Голодные, забитые люди только что кончили разсказы о своемъ горѣ и, мрачно столпившись стояли около завода.

Вдругъ тишину вечера нарушили крики, грубая брань и стукъ. Плѣнные тревожно заговорили...

Ахъ, Ты, Боже мой... Царица Небесная... Онъ попался... Онъ ушелъ, а его таки поймали.

Сестра увидѣла: — два австрійскихъ солдата волочили какого-то, почти голаго человѣка. На худомъ, грязномъ, изможденномъ тѣлѣ болтались обтрепанныя лохмотья шинели, и шатаясь, какъ пьяный, онъ брелъ. Въ глазахъ горѣла мука.

Увидавъ сестру, онъ остановился.

Сестрица, ты свободная? — спросилъ онъ хриплымъ голосомъ.

Да, я свободная, я пріѣхала, чтобы передать вамъ поклонъ отъ Матушки Россіи.

Ты вернешься въ Россію?

Да...

Такъ вотъ... Я знаю, что меня убьютъ... Мнѣ разстрѣла не избѣжать. Скажи тамъ на Родинѣ, что я хотѣлъ пробраться туда, чтобы воевать, чтобы смыть съ себя срамъ плѣна...

Онъ вдругъ повернулся къ лѣсу. Его лицо просвѣтлѣло. Загорѣлись внутреннимъ огнемъ большіе, въ темныхъ вѣкахъ, глаза. Нѣсколько секундъ смотрѣлъ онъ на прекрасныя дали и вдругъ воскликнулъ съ такимъ чувствомъ, съ такою силою, что никогда не могла забыть этого сестра.

Вотъ поле, вотъ лѣсъ... а за вами... Россія-Матушка... И не видать мнѣ тебя...

Кругомъ всѣ замерли. Въ крикѣ этого пойманнаго плѣннаго было столько силы, столько мольбы, что казалось, лѣсъ разступится, холмы распадутся и за ними, въ зеленыхъ даляхъ покажутся низкіе домики русскихъ деревень и купола православныхъ церквей, казалось, что дали отвѣтятъ на этотъ призывъ и примутъ въ себя бѣглеца...

VI. Они умирали въ плѣну, помня Россію.

Но еще тяжелѣе было положеніе, еще тяжелѣе настроеніе у плѣнныхъ больныхъ, умирающихъ, у тѣхъ, кто не могъ надѣяться, когда-бы то ни было увидѣть Родину.

Тамъ было одно отчаяніе, одна молитва, одна вѣра въ будушую жизнь, и нельзя было видѣть тѣхъ людей безъ тоски, безъ слезъ.

Когда сестра навѣщала лазаретъ туберкулезныхъ плѣнныхъ въ Моравіи — это были однѣ сплошныя слезы. Тамъ лежали люди, которымъ оставалось 3-4 недѣли жизни. Каждый день изъ палатъ уносили мертвецовъ и остававшіеся знали, что ихъ часъ былъ близокъ.

Сестрица, сдѣлай такъ, чтобы намъ Россію еще повидать... Тяжело умирать со срамомъ плѣна на душѣ... Ты скажи тамъ, что мы больные, что умираемъ, а свое помнимъ... Все одно, какъ на фронтѣ — «За Вѣру, Царя и Отечество».

На одной изъ коекъ лежалъ солдатъ, Васильевъ. Онъ былъ очень плохъ. Сестра сѣла къ нему на койку.

Чувствую я, сестрица, что умираю. До конца былъ вѣренъ Царю и Отечеству и въ плѣнъ не по своей волѣ попалъ. Всѣ сдались. Я и не зналъ, что это уже плѣнъ. Такъ хотѣлъ бы жену свою и дѣтей повидать. Шестеро ихъ у меня. Что съ ними будетъ? — одному Богу извѣстно. Ни коровы, ни лошади, ничего у нихъ нѣтъ. По міру пойдутъ. А міръ то каковъ! Тяготитъ это меня, сестра.

Сестра заговорила о Богѣ. Она заговорила о небесныхъ обителяхъ, о великой премудрости Бога, о Его всевѣдѣніи, о томъ, что Онъ не оставитъ, не попуститъ такъ погибнуть его семьѣ. Она говорила о вѣчной жизни, о свѣтѣ незримомъ, о счастьи чистой совѣсти.

Она, сама вѣрующая, много могла сказать солдату, умирающему въ тоскѣ плѣна. Онъ слушалъ внимательно и радостнымъ становилось его лицо.

Господи, — прошепталъ онъ — умереть-бы скорѣе. Какъ хорошо такъ умирать.

VII. Въ русской деревнѣ ихъ понимали.

Незримыя нити къ Государю и родинѣ, увѣренность въ правотѣ своей смерти тянулись отъ этихъ страдальцевъ домой, въ ихъ семьи, и въ далекихъ углахъ деревенской Россіи было горѣніе любви, удовлетворенность и любованіе солдатской смертью, какъ подвигомъ. Быть можетъ изъ деревни, такъ многими захаянной, и шли эти здоровые токи, что давали мужество нашимъ солдатамъ такъ прекрасно умирать, и на полѣ брани, и въ плѣну.

Сестра проѣзжала черезъ Австрійскую деревню. Вдругъ кто-то бросилъ въ автомобиль букетъ. Это были простые полевые цвѣты, искусно подобранные и связанные зелеными стеблями. Сестра посмотрѣла, кто бросилъ цвѣты. Это былъ русскій солдатъ. Она его подозвала.

Благодарствую, — сказала она. Зачѣмъ ты бросилъ мнѣ эти цвѣты?

Я слышалъ въ городѣ, что черезъ наше село проѣзжаетъ сестра изъ Россіи. Я хотѣлъ, чтобы она знала, что мы и здѣсь, въ плѣну, не забыли Россіи и любимъ ее всѣмъ сердцемъ.

Ты одинъ здѣсь?

Нѣтъ, тутъ есть больница и въ ней нѣсколько нашихъ.

Сестра попросила разрѣшенія навѣстить эту больницу, не показанную въ ея маршрутѣ.

Это была совсѣмъ маленькая деревенская больница. Въ ней лежали сербы и румыны. Сестра передала союзникамъ братскій привѣтъ изъ Россіи и спросила, есть-ли здѣсь кто русскій? Въ небольшой палатѣ съ приспущенными отъ солнца ставнями стояли прозрачныя сумерки. Въ углахъ было темно. Изъ темноты раздался слабый голосъ умирающаго.

Я — русскій.

Сестра подошла къ нему.

Едва она подошла к койкѣ, какъ очень худой больной, съ истощеннымъ болѣзнью лицомъ, приподнялся, схватилъ ея плечи, обнялъ и зарыдалъ.

Успокойся, — сказала ему сестра.

Сестрица, я умираю. У меня чахотка, и знаю я, что не проживу долго. Сестрица, выпроси у начальства, чтобы отпустили меня въ Россію. Все равно, какой я теперь воинъ? Хочу сказать, чтобы знали тамъ дома, чтобы зналъ Царь-Батюшка, что не измѣной я попалъ въ плѣнъ.

Сестра поговорила съ австрійскимъ генераломъ, и онъ обѣщалъ ей устроить это. Но докторъ сказалъ сестрѣ, что больной такъ плохъ, что не перенесетъ дороги и умретъ по пути.

Все равно отправьте, сказала сестра — Волненія сборовъ въ Россію дадутъ ему много радости.

Недѣли черезъ двѣ она получила извѣстіе, что больной переведенъ въ Вѣну въ одинъ изъ большихъ госпиталей и оттуда отправленъ въ Россію. Проѣздомъ черезъ Вѣну она навѣстила его.

Онъ уже не лежалъ безпомощно на койкѣ, но сидѣлъ и былъ веселый и оживленный. Онъ сейчасъ-же узналъ сестру и сталъ ей разсказывать, какъ онъ сначала поѣдетъ къ отцу и матери, въ Уфимскую губернію, повидать ихъ, а потомъ поѣдетъ въ полкъ, сражаться за Родину.

Сестра благословила его иконою.

Прошло нѣсколько времени. Сестра вернулась въ Петербургъ. Ей доставили письмо, посланное черезъ Красный Крестъ. Письмо было деревенское. На плотной бумагѣ съ зелеными линейками прыгали нескладныя, круглыя буквы и говорили о сложныхъ, тонкихъ душевныхъ переживаніяхъ старыхъ крестьянина и крестьянки. Письмо было отъ родителей этого самого солдата.

...«Торопимся скорѣе исполнить послѣднюю волю нашего родного сыночка, Петиньки», — говорили рыжими чернилами написанныя строки. — «А была та послѣдняя его воля — передать вамъ, что кланяется до самой сырой земли и благодаритъ васъ, что дали ему спокойно, на родной землѣ умереть. А прожилъ онъ съ нами всего три часочка. Въ пять привезли къ намъ, а въ восемь преставился къ Господу. Еще всѣмъ намъ и сельчанамъ сказалъ, что не измѣной онъ попалъ въ плѣнъ, а былъ раненъ. Пишемъ вамъ, отецъ и мать, что мы не пожалѣли, что отдали его за Вѣру, Царя и Отечество»...

VIII. Въ плѣну гордились Россіей и свято берегли ея имя.

Солдаты умирали на чужбинѣ. Въ плѣну было тяжело. Безрадостныя вѣсти шли съ Родины. Ихъ не понимали на Родинѣ. Но къ ней они тянулись. Ея боялись посрамить.

Въ 1915 году въ Россіи вышелъ приказъ, чтобы семьямъ военноплѣнныхъ выдавать паекъ въ половинномъ размѣрѣ. Приказъ этотъ дошелъ и до лагерей военноплѣнныхъ.

Въ лагерѣ Кинермецъ, въ Венгріи, былъ баракъ, гдѣ содержались только одни подпрапорщики и унтеръ-офицеры, при обходѣ этого барака сестрою, къ ней подошелъ одинъ изъ подпрапорщиковъ.

Мы слышали — сказалъ онъ — что вышелъ приказъ, чтобы лишить наши семьи пайка. Мы сражались до конца. Мы были ранены и оставлены на полѣ сраженія. Не по своей винѣ мы попали въ плѣнъ. Мы и сейчасъ готовы здѣсь умереть и умремъ всѣ, была-бы только побѣда. Мы просимъ васъ похлопотать, чтобы жены наши не страдали безвинно.

Напишите прошеніе — сказала сестра. Я еще пробуду часа два въ лагерѣ. Передъ отъѣздомъ я зайду къ вамъ и вы его мнѣ дайте. Я доставлю, куда надо.

Когда сестра зашла въ баракъ, ее встрѣтилъ тотъ же подпрапорщикъ.

Прошеніе мы, сестрица, написали, а только взяло насъ сомнѣніе, отдавать-ли его или нѣтъ?

Почему же нѣтъ?

А что, увидитъ наше прошеніе австрійское правительство?

Да, всѣ бумаги у меня будутъ осматривать. Вы сами понимаете, что иначе нельзя.

Такъ мы рѣшили, что тогда и прошеніе порвать. Намъ будетъ очень неудобно, если враги наши узнаютъ, что Россія не заботится о женахъ тѣхъ, кто за нее-же сражается. Нехорошо, если черезъ насъ или женъ нашихъ будутъ худо думать о Россіи. Пускай и жены наши за Россію за одно съ нами погибаютъ.

IX. Для солдата Императорской Арміи — Россія была единая.

Широкое чувство любви и уваженія къ Россіи было общимъ для всей массы русскихъ солдатъ-военноплѣнныхъ, безъ различія національностей. Россія была дѣйствительно, а не на словахъ, — великая, единая и недѣлимая. Вся масса русскихъ солдатъ составляла единую Императорскую Русскую Армію.

Австро-Германское командованіе, озабоченное раздробленіемъ Россіи и порожденіемъ розни между народами, составляющими Русскую Имперію, тщательно выдѣляло въ особые лагери поляковъ, украинцевъ и мусульманъ.

Когда сестра подъѣзжала къ одному изъ такихъ лагерей, сопровождавшій ее австрійскй офицеръ спросилъ, говоритъ-ли она по-польски?

Я не знаю польскихъ солдатъ. Я знаю только одну Русскую Армію, и въ ней всякій солдатъ — русскій солдатъ. Я буду здороваться по-русски.

Но вопросъ этотъ смутилъ сестру. «Неужели», — думала она, — «нѣмцы успѣли такъ распропагандировать солдатъ, что они забыли Россію и отвернутся отъ меня, когда я имъ заговорю о Россіи».

Во избѣжаніе чего-либо тяжелаго для русскаго самолюбія, сестра рѣшила быть сдержанной и измѣнить форму своего обычнаго привѣта — поклона отъ «Матушки Россіи».

У лагеря, въ строгомъ войсковомъ порядкѣ, были выстроены солдаты. Они были чисто одѣты. Всѣ сохранили свои полковые погоны и боевые кресты и медали.

Когда сестра подошла къ фронту, раздалась громкая команда:

Смир-рна... Равненіе на право.

Сотни головъ повернулись на сестру.

Вольно — сказала сестра и пошла по фронту. Дойдя до средины строя, сестра остановилась и сказала:

Я очень рада навѣстить и низко кланяюсь вамъ, такъ много пострадавшимъ. Вся ваша земля занята противникомъ. Много горя выпало на долю вашихъ семей. Но Богъ не безъ милости. Я вѣрю, что скоро будетъ день и часъ, когда врагъ будетъ изгнанъ изъ родной нашей земли.

Сестра не успѣла договорить, какъ правый унтеръ-офицеръ громко крикнулъ:

Государю Императору — ура!

По польскому лагерю загремѣло перекатами русское «ура» и сестра поняла, что опасенія ея были неосновательны, что польскихъ солдатъ не было, что передъ нею были императорскіе русскіе солдаты.

Она шла по лагерю, разспрашивала солдатъ о ихъ нуждахъ и, когда собрались уѣзжать, они всѣ столпились вокругъ нея.

Хотя насъ и заперли въ Польскій лагеръ, — говорили ей плѣнные — «реклямаціи» намъ давали, мы остались вѣрными Царю и Родинѣ. Мы очень счастливы, что вы насъ навѣстили, и скажите въ Россіи, что мы своего долга, какъ русскіе солдаты, не забыли.


Императоръ Вильгельмъ собралъ всѣхъ плѣнныхъ мусульманъ въ отдѣльный мусульманскій лагеръ, и, заискивая передъ ними, построилъ имъ прекрасную каменную мечеть.

Я не помню, кто именно былъ приглашенъ въ этотъ лагерь, кому хотѣли продемонстрировать нелюбовь мусульманъ къ русскому «игу» и ихъ довольство въ германскомъ плѣну. Но дѣло кончилось для германцевъ плачевно. По окончаніи осмотра образцово содержаннаго лагеря и мечети, на плацу было собрано нѣсколько тысячъ русскихъ солдатъ мусульманъ.

А теперь вы споете намъ свою молитву, — сказало осматривающее лицо.

Вышли впередъ муллы, пошептались съ солдатами. Встрепенулись солдатскія массы, подравнялись и тысячеголосный хоръ, подъ нѣмецкимъ небомъ, у стѣнъ только-что отстроенной мечети дружно грянулъ:

— «Боже, Царя храни»...

Показывавшій лагерь въ отчаяніи замахалъ на нихъ руками. Солдаты по своему поняли его знакъ. Толпа опустилась на колѣни и трижды пропѣли русскій гимнъ! Иной молитвы за Родину не было въ сердцахъ этихъ чудныхъ русскихъ солдатъ.

X. Они соблюдали присягу и готовы были на смертныя муки, но не измѣняли ни Россіи, ни союзникамъ.

Одинъ изъ самыхъ тяжелыхъ явленій жизни военно-плѣнныхъ было то, что вопреки Женевскимъ и инымъ конвенціямъ, плѣнныхъ заставляли работать на заводахъ, изготовлявшихъ военное снаряженіе, рыть окопы, т. е. дѣлать то, противъ чего до всей глубьны возмущались души простыхъ русскихъ солдатъ.

Въ томъ же лагерѣ Кинермецъ, гдѣ подпрапорщики и унтеръ-офицеры отказались писать прошеніе объ улучшеніи судьбы своихъ женъ, одинъ подпрапорщикъ, во время бесѣды сестры съ плѣнными, вдругъ громко крикнулъ:

Смирно, всѣ! Пусть Россія знаетъ... Скажи въ Россіи всѣмъ... Скажи Царю-Батюшкѣ, что мы остались вѣрными долгу и солдатской присягѣ. Такой-то, (онъ назвалъ фамилію и полкъ) былъ разстрѣлянъ за то, что не хотѣлъ рыть окопы на фронтѣ союзниковъ.

И сейчасъ же раздались голоса изъ солдатской толпы:

Противъ союзниковъ мы не можемъ тоже идти.

Не пойдемъ и противъ союзниковъ. Не нарушимъ своей присяги и своего долга.

Сестрица, скажи, что намъ дѣлать? Заступись за насъ. Насъ посылаютъ рыть окопы. Многіе отказываются и черезъ то погибаютъ, другіе, еще хуже — слабѣютъ...

И они отдавали жизнь.

Лучше жизнь свою положить, — говорила сестра, — но только не идти противъ совѣсти.

Въ лагерѣ Хартъ, солдаты, при обходѣ ихъ сестрою, все время забѣгали къ ней, и когда видѣли, что за ними никто не слѣдитъ, шептали ей:

Сестрица, обязательно навѣсти 17-й баракъ.

Сестрица, добейся своего, а въ 17-й баракъ непремѣнно загляни.

Сестрица, 17-й баракъ не забудь, тамъ ужасъ что дѣлается.

Когда были обойдены всѣ бараки лагеря, сестра обратилась къ сопровождавшему ее генералу. Былъ же тотъ самый генералъ, который обѣщалъ всякую ея просьбу исполнить и относился къ ней съ особымъ уваженіемъ.

Я хотѣла-бы осмотрѣть и 17-й баракъ, — сказала ему сестра.

Генералъ улыбнулся.

Да — отвѣтилъ онъ — тутъ есть баракъ, гдѣ сидятъ солдаты заключенные до конца войны за упорное неповиновеніе властямъ. Туда никого не пускаютъ. Ну, да ужъ пойдемте. Что съ вами дѣлать?

Барака снаружи не было видно. Онъ былъ окруженъ высокимъ, выше его стѣнъ, деревяннымъ заборомъ. И заборъ этотъ подходилъ такъ близко къ бараку, что казалось, что баракъ поставленъ въ деревянный футляръ. Отъ этого сумракъ былъ въ баракѣ. Не свѣтило въ него солнце и было въ немъ сыро.

На нарахъ сидѣли солдаты. Поражало то, что все это были унтеръ-офицеры. Они были опрятно одѣты, у большинства были Георгіевскіе кресты, у кого два, у кого — три. Сестра попросила оставить ее одну съ этими людьми. Просьбу ее исполнили.

За что вы сидите? — тихо спросила она.

Изъ группы выдѣлился унтеръ-офицеръ, съ тремя Георгіевскими крестами, и сталъ разсказывать:

Черезъ недолгое время, какъ забрали насъ въ плѣнъ, собрали насъ сто человѣкъ, и всѣ унтеръ-офицеры и погнали неизвѣстно куда, потомъ распознали мы — на итальянскую границу. Приказали рыть окопы... Мы отказались. Насъ наказали. Подвѣшивали по часу и болѣе и снова отдали приказъ идти рыть окопы. Мы снова отказались.

Сказали: «противъ присяги не пойдемъ». Тогда вывели насъ въ поле и сказали, что черезъ десятаго разстрѣляютъ; построилась противъ насъ рота солдатъ ихѣ съ ружьями. Я старшимъ былъ. Скомандовалъ «смирно за Вѣру, Царя и Отечество», — и сказалъ переводчику: «пусть стрѣляютъ»... Насъ увели. Не стрѣляли и стали опять мучить и подвѣшивать, и потомъ снова вывели и сказали что, если не станемъ рыть окопы, — теперь всѣхъ до единаго разстрѣляютъ. А было насъ ровно сто человѣкъ. И вотъ стали изъ нашихъ рядовъ выходить больные и слабые, которые, значитъ, заробѣли. Мы не смотрѣли на нихъ. Тридцать пять человѣкъ ихъ вышло малодушныхъ, Бога и Царя позабывшихъ. Насъ шестьдесятъ пять осталось. Стояли мы, какъ каменные. На все рѣшились. Богу помолились, чтобы принялъ нашу жертву. Опять командовали къ разстрѣлу, но не разстрѣляли, а мучили и подвѣшивали къ стѣнѣ, а потомъ посадили насъ отдѣльно сюда, лишили права писать письма и получать посылки, держатъ уединенно, никого къ намъ и насъ — никуда не пускаютъ. Кормятъ — хуже нельзя. Одно слово — арестанты. Но мы рады, что такъ терпимъ. И намъ ничего не нужно...

Другіе унтеръ-офицеры стояли вокругъ сестры, слушали разсказъ своего старшаго, многіе плакали, но никто ничего не сказалъ, не возразилъ и ни о чемъ не спросилъ.

Они знали что дѣлали...

Когда сестра вышла изъ барака, просвѣтилась она сама свѣтомъ солдатскаго подвига и пониманія присяги.

Сказала генералу:

Генералъ, я никогда ничего не просила у васъ противозаконнаго. Я не пользовалась тѣмъ, что вы мнѣ предоставили просить за плѣнныхъ. Но вотъ теперь умоляю васъ, — этихъ отпустить. Они не виноваты. Они исполнили только свой долгъ по присягѣ.

Генералъ сказалъ:

Они сводобны отъ ареста. Пойдите, выпустите ихъ сами.

Сестра вошла въ баракъ.

Вы свободны, — сказала она — можете идти въ общій лагерь къ своимъ товарищамъ.

Они сначала не повѣрили. Но вотъ, по приказу генерала стали снимать и уводить часовыхъ, раскрыли настежъ ворота ограды. За ними толпились остальные плѣнные лагеря.

Съ глухимъ гомономъ стали они собираться въ полутьмѣ баракѣ тюрьмы, увязывали свои котомки. Столпились подлѣ сестры, благодарили ее.

Постарайтесь поддержать свое знамя, свою честь и дальше такъ же. Учите другихъ — сказала сестра.

Постараемся.

Они расходились по лагерю. Сильные духомъ, высокіе ростомъ, стройные, мощные — русскіе унтеръ-офицеры! Сливались съ сѣрою толпою плѣнныхъ и все таки были видны. Счастьемъ исполненнаго долга сіяли ихъ просвѣтлѣвшія лица...


Было это въ Моравіи, подъ осень, на полевыхъ работахъ. Партія военноплѣнныхъ была небольшая, прочно сжившаяся, хозяева хорошіе, миръ и ладъ царили въ ней. Темнѣло. Всѣ вышли за домъ проводить сестру. И какъ-то не могли разстаться — такъ хорошо говорили о Россіи. Заходящее солнце посылало лучи на востокъ и въ синей дымкѣ тонули поля и лѣса. Казалось что тамъ такія-же поля, такіе-же лѣса, та-же Богомъ созданная земля, а было все тамъ по иному, было безконечно, до слезъ, до печали на сердцѣ, дорого.

Солдаты разсказывали о своемъ тяжеломъ житьѣ въ плѣну, пока не попали къ помѣщику. Разсказывали, кого разстрѣляли, кого замучили, кто отъ тоски умеръ.

Печаленъ былъ ихъ разсказъ.

Давайте, — сказала сестра — споемъ молитвы.

Они встали. Были среди нихъ люди съ хорошими голосами. Молитвы знали. Въ умирающемъ днѣ, въ тихой осенней прохладѣ, тоскою звучали молитвенные напѣвы. Имъ вторилъ шелестъ отъ паденія позлащенныхъ осенью листьевъ широкаго каштана. Рождался изъ этихъ молитвъ печальникъ о землѣ Русской. Когда кончили пѣть, сестра стала прощаться съ плѣнными и, какъ ихъ было немного, прощалась съ ними за руку.

Одинъ протянулъ ей ладонь и замѣтила сестра, что на правой рукѣ не было вовсе пальцевъ.

Ты раненый? — спросила сестра.

Раненый сконфузился.

Нѣтъ.

Да, какъ же. А пальцы-то гдѣ?

Это я такъ, — и смутился еще больше.

Тутъ стали товарищи сзади него говорить:

Чего пужаешься... Разскажи... Сестра вѣдь... Худого ничего нѣтъ...

Сталъ онъ разсказывать.

Какъ взяли въ плѣнъ, послали меня на заводъ, поставили угольевъ въ печь подкидать. Работа не трудная. Я молодой и сильный былъ. Подкидываю его день, подкидываю другой и стала меня мысль разбирать, а что на этомъ заводѣ дѣлаютъ? Можно-ли мнѣ на немъ работать? А не дѣлаю ли я чего противъ присяги? И узналъ: пули на союзниковъ точатъ. Тогда я пришелъ и сказалъ: «работать больше не буду. Это противъ присяги, а противъ присяги я не пойду». Стали меня подвѣшивать, такъ мучили, что кровь пошла изъ шеи и носа. Отправили меня въ больницу, подлѣчили и опять на заводъ. Ну, я думаю: «не выдержу, больно пытка тяжела. Ослабѣлъ я совсѣмъ. А не выдержу, стану работать — душу свою загублю». Иду, и тоска во мнѣ сидитъ страшная. Самому на себя смотрѣть тошно. И какъ проходилъ дворомъ, словно меня что-то толкнуло. Гляжу, — топоръ лежитъ на чурбанѣ возлѣ дровъ. Стража отстала, одинъ я почти былъ. Подошелъ я, перекрестился, взялъ топоръ въ лѣвую руку, правую положилъ на чурбанъ. И — «за Вѣру, Царя и Отечество», — отхватилъ всѣ пальцы. Теперь не стану работать. Меня отправили въ госпиталь залѣчили руку и послали сюда, чѣмъ могу, одной рукой помогаю.

Онъ, Петра-то, славный помощникъ — раздались голоса. Онъ и одной рукой, а за нимъ и двумя не угонишься.

Тиха и проста была исповѣдь вѣры и преданности, какъ тихъ былъ мягкій осенній вечеръ. Солнце зашло. Прозрачныя надвигались сумерки.


Я спросилъ сестру:

Вы посѣтили сотни лазаретовъ, лагерей и больницъ. Вы видѣли десятки тысячъ плѣнныхъ, вы говорили имъ о Богѣ и Царѣ. Неужели ни разу не слыхали вы никакого протеста? Мы знаемъ, что среди военноплѣнныхъ велась противорусская пропаганда австро-германскимъ командованіемъ, что съ его разрѣшенія туда были пущены украинскіе агенты Грушевскаго и слуги III-го Интернаціонала, который только-что въ Кіенталѣ и Циммервальдѣ постановилъ, что пораженіе Россіи въ этой войнѣ явилось-бы благомъ для русскаго народа. Неужели ихъ работа не имѣла никакого успѣха, не оказала никакого вліянія на эти сотни тысячъ русскихъ солдатъ?

Сестра задумалась.

Да, — наконецъ сказала она, — я могу смѣло сказать, что всѣ плѣнные были хорошо настроены, потому, что на сотни тысячъ посѣщенныхъ мною плѣнныхъ я могу указать лишь два случая, гдѣ я была грубо прервана и оскорблена когда начала говорить о Государѣ и Родинѣ. Въ одномъ большомъ городѣ, въ громадномъ госпиталѣ, гдѣ въ палатѣ лежало нѣсколько сотъ плѣнныхъ и ихъ койки стояли вдоль и поперекъ, загромождая проходы, гдѣ всюду я видѣла забинтованныя головы, ноги на оттяжкахъ, руки на перевязкахъ, я раздавала образки, присланные плѣннымъ Императрицей. Когда я передавала привѣтъ отъ Россіи и Государыни и сказа-ла, что Государыня болѣетъ ихъ скорбями и болями и посылаетъ имъ свое материнское благословеніе — всѣ, кто могъ, встали и низко мнѣ поклонились. Но въ это мгновеніе изъ дальняго угла палаты раздался изступленный, желчный, полный ненависти крикъ:

Не надо намъ вашихъ Царскихъ образковъ и благословеній. Лучше-бы насъ въ Россіи не мучали и кровь нашу не пили!

Всѣ повернулись къ кричавшему. Палата ахнула, какъ одинъ человѣкъ и притихла. Неподдѣльный ужасъ былъ на лицахъ раненыхъ. Въ молчаніи я пошла по койкамъ, останавливалась у каждаго, тихо говорила, давала образки. Мнѣ пожимали руку, иные цѣловали и говорили: «оставьте его... онъ сумасшедшій... Онъ помѣшался отъ мукъ».

Тотъ, кто кричалъ, повернулся лицомъ къ стѣнѣ, закутался одѣяломъ и лежалъ, не шевелясь. Я подходила къ нему. Мнѣ было очень трудно сѣсть къ нему на койку и заговорить съ нимъ. Но я все же опустилась на койку и заговорила:

Не вѣрю я, не вѣрю — сказала я — чтобъ ты могъ отказаться отъ привѣта Родины и отъ Царскаго благословенія. Не вѣрю, чтобы ты могъ забыть Россію и ея Царя...

Онъ быстро повернулся ко мнѣ, слезы были въ его глазахъ.

Дайте мнѣ образокъ, — порывисто воскликнулъ онъ.

Я подала образокъ, онъ схватилъ меня за руку, сталъ цѣловать образъ и вдругъ громко зарыдалъ. Кругомъ раздались плачъ и рыданія. Вся палата переживала его страшныя слова и приняла эти слова, какъ непередаваемый ужасъ дьявольскаго дыханія...

Другой разъ, — это было въ 1916 году въ Австріи, — я обходила военноплѣнныхъ въ большомъ лагерѣ. Они были построены поротно. Всюду я кланялась солдатамъ и говорила, что Россія-Матушка шлетъ имъ привѣтъ. И, когда подошла къ одной изъ ротъ, изъ рядовъ ея раздался выкрикъ:

Не желаемъ мы слушать вышихъ привѣтовъ, лучше бы въ окопахъ насъ офицеры нагайками не били, посылая сражаться.

Меня поразило тогда сходство, почти одинаковость выкрика, точно протестъ былъ выработанъ по трафарету и кѣмъ-то подсказанъ, какъ тутъ, такъ и тамъ.

Я, молча, прошла мимо этой роты, и, когда подошла къ слѣдующей, солдаты какъ-то особенно меня встрѣтили, точно хотѣли они всѣми словами своими, вниманіемъ ко мнѣ, показать, что они не согласны съ тѣми, кто отказался отъ Царя и Россіи.

Во время войны, до революціи — два случая на сотни посѣщеній. Потомъ... Потомъ все перемѣнилось. Они стали правиломъ. Для солдатъ, даже и въ плѣну стало какъ будто какимъ-то шикомъ богохульствовать, смѣяться надъ Россіей, отрекаться отъ Родины.

Но кажется мнѣ, что, если сейчасъ войти въ красноармейское стадо и такъ вотъ тихо и сердечно сказать, какъ я тогда въ госпиталѣ сказала тому изступленному, о Россіи, о ея замученномъ Царѣ, такъ же, какъ они терпѣливо переносившимъ всѣ муки плѣна и страшную кончину отъ рукъ палачей, сказать имъ о Богѣ — зарыдаютъ несчастные заблудшіе и станутъ просить прощенія...


Права сестра... Храмы поруганные, церкви оплеванныя, съ ободранными иконами, полны народомъ... Чудеса идутъ по Руси. Ищетъ народъ знаменій Бога и находитъ. Уже цѣлуетъ невидимую руку, протянутую къ нему съ образкомъ, рыдаетъ и кается въ прегрѣшеніяхъ.

Ждетъ Царя... Царя православнаго, Царя вѣрующаго, Царя любящаго народъ свой знающаго его, Царя съ чистымъ, незапятнаннымъ именемъ и законнаго.

Народъ давно сказалъ свое слово. И не только сказалъ и кровью полилъ, подвигами неисчислимыми подтвердилъ; мужественно отстоялъ его въ чужой странѣ, въ страшномъ плѣну, гдѣ могъ заплатить за него и платилъ муками страшными и самой смертью.

И слова это:

«ЗА ВѢРУ, ЦАРЯ И ОТЕЧЕСТВО».

Имъ на могилу — не знаю, гдѣ ихъ могила — имъ такъ хорошо мнѣ извѣстныхъ, хотя не знаю ихъ имени; вѣрнѣе — не помню, ибо слишкомъ много ихъ было и слаба человѣческая память, особенно въ изгнаніи... Имъ безчисленнымъ, по всему свѣту разсѣяннымъ, кладу я свой скромный вѣнокъ.

На немъ цвѣты съ ихъ могилъ. Бѣлые, въ нѣжныхъ лучахъ, ромашки, что растутъ при дорогѣ, синіе васильки, что синѣютъ на русской нивѣ вѣтромъ колышимой, и алые маки, на гибкихъ стебляхъ, нѣжнымъ пухомъ покрытыхъ. Дорогіе мнѣ цвѣта — бѣлый, синій и красный — что рѣяли въ пустынѣ, что гордо шелестѣли на кормахъ кораблей въ далекихъ, синихъ моряхъ, и висѣли торжественно-спокойные по улицамъ родной столицы, при звонѣ церковныхъ колоколовъ и пушечной пальбѣ въ табельный день Царскаго праздника.

Мой скромный вѣнокъ имъ — «Честію и Славою вѣнчаннымъ»...

«Яко съ нами Богъ».

Это было очень, очень давно, въ 1915 году, во время моего посѣщенія плѣнныхъ въ Австро-Венгріи. Тогда еще Божіей милостью была Императорская Армія. Въ госпиталяхъ умирающіе раненые. Въ лагеряхъ, на полевыхъ работахъ — всѣ какъ одинъ тянулись къ Своей Матушкѣ Россіи. Многіе отъ одной тоски по ней умирали. Семья, деревни, села, церковь, поля и лѣса звали и звали ихъ къ себѣ... Но, что всего больше поражало — это ихъ простая вѣра въ Бога, ихъ поразительная покорность волѣ Божіей и Православное величаніе Бога. Сквозь всего этого міра чувствъ и страданій и молитвы сіялъ для нихъ тихій образъ Царя-Батюшки. Все для нихъ начиналось и кончалось Имъ. Онъ былъ ихъ Отецъ вездѣ, въ деревнѣ, въ бою, въ раненіи, въ плѣну... Ибо все добро, все счастіе — все было отъ Бога и отъ Батюшки-Царя и могло только быть въ Россіи.

Въ одномъ громадномъ зданіи, устроенномъ для лазарета, лежало много раненыхъ, умирающихъ, выздоравливающихъ. Собрали и всѣхъ работающихъ плѣнныхъ въ этомъ городѣ. Сердце было залито ихъ слезами, страданіемъ, тоской и вѣрой въ Бога. Казалось отъ этого исповѣдыванія земля соединялась съ небомъ въ сердцѣ человѣка.

Обходъ кончался, стемнѣло. Кто то подошелъ ко мнѣ попросить начальство разрѣшить спѣть. «Хотимъ спѣть Вамъ все, что чувствуемъ. Себя и Васъ утѣшить на прощаніе»...

Гдѣ-то задали тонъ — его передали по коридорамъ, палатамъ, лѣстницамъ... все замерло. И вдругъ, гдѣ то далеко, пронизывая и побѣждая собою все, одинъ чистый голосъ канонарха зазвенѣлъ «Съ нами Богъ, разумѣйте языцы и покоряйтеся». И еле, еле слышно, все расширяясь дивный хоръ запѣлъ «Яко съ нами Богъ». Изъ другой палаты прозвучалъ малиновый голосъ канонарха: «Услышите до послѣдихъ земли». А хоръ, какъ ангельскія крылья все выше и выше поднималъ эти слова Великаго Повечерія... спустилось на землю благословенное молчаніе, никто уже не могъ говорить. Всѣ безмолвно толпились у выхода, какъ вдругъ все это море людей упало на колѣни и запѣло: «Боже Царя храни». Рыданіе перебивало пѣніе Въ плѣну запрещено было пѣть гимнъ за строгое наказаніе Но эта любовь и вѣрность смѣли всѣ законы воиы. Австрійское начальство сняло головной уборъ, вытянулись и стояли смирно...

Склонились невидимыя знамена передъ великимъ призваніемъ Россіи.

П. Красновъ.       

Октябрь 1923 года.

Источникъ: П. Красновъ. Тихіе подвижники. Вѣнокъ на могилу неизвѣстнаго солдата Императорской Россійской Арміи. — Jordanville: Тѵпографія преп. Іова Почаевскаго, 1986. — С. 9-55.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0