Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - воскресенiе, 17 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 3.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

К

И. И. Козловъ († 1840 г.)

Иванъ Ивановичъ Козловъ родился въ Москвѣ, 11 апрѣля 1779 года. Сынъ извѣстнаго Екатерининскаго статсъ-секретаря Ивана Ивановича и внукъ также Ивана Ивановича, капитана, командира у строенія судовъ въ Казани и члена Военной Коллегіи, Козловъ по происхожденію принадлежалъ къ высшему московскому обществу, и съ первыхъ же дней поставленъ былъ въ исключительно благопріятныя условія для служебной карьеры. Съ небольшимъ 5-ти лѣтъ, съ октября 1784 года, по тогдашему обыкновенію, онъ былъ уже зачисленъ въ Измайловскій гвардейскій полкъ сержантомъ, а 19 февраля 1795 года, когда ему не исполнилось еще и 16-ти лѣтъ, произведенъ въ прапорщики. Военная карьера его, впрочемъ, скоро окончилась; въ 1798 году онъ былъ отчисленъ къ штатскимъ дѣламъ, съ переименованіемъ въ губернскіе секретари, и съ 24 октября этого года, произведенный въ коллежскіе ассесоры, былъ зачисленъ въ канцелярію генералъ-прокурора, а въ слѣдующемъ году служилъ въ герольдіи. Въ 1807 году Козловъ находился въ канцеляріи Московскаго главнокомандующаго Тутолмина, гдѣ, 13 ноября этого года, получилъ уже чинъ надворнаго совѣтника. Козлову предстояло видное служебное положеніе; но неожиданно, около 1818 года, его постигло страшное испытаніе: сначала параличъ лишилъ его ногъ, потомъ явилась слабость зрѣнія, постепенно увеличивавшаяся и, наконецъ, въ 1821 году превратившаяся въ окончательную слѣпоту. далѣе>>

Сочиненія

И. И. Козловъ († 1840 г.)
Чернецъ. [1824.]
Кіевская повѣсть.

[Посвященіе.]

       Прекрасный другъ минувшихъ, свѣтлыхъ дней,
Надежный другъ дней мрачныхъ и тяжёлыхъ.
Вина всѣхъ думъ и грустныхъ, и весёлыхъ,
Моя жена и мать моихъ дѣтей!
Вотъ пѣснь моя, которой звукъ унылой,
Бывало, въ часъ безсонницы ночной,
Какою-то невидимою силой
Меня плѣнялъ и духъ тревожилъ мой!
О, сколько разъ я плакалъ надъ струнами,
Когда я пѣлъ страданье Чернеца,
И скорбь душѝ, обманутой мечтами,
И пылъ страстей, волнующихъ сердцà!
Моя душа сжилась съ его душою:
Я съ нимъ бродилъ во тьмѣ чужихъ лѣсовъ;
Съ его родныхъ Днѣпровскихъ береговъ
Мнѣ вѣяло знакомою тоскою.
Быть можетъ, мнѣ такъ сладко не мечтать;
Быть можетъ, мнѣ такъ стройно не пѣвать! —
Какъ мой Чернецъ, всѣ страсти молодыя
Въ грудѝ моей давно я схоронилъ;
И я, какъ онъ, всѣ радости земныя
Небесною надеждой замѣнилъ.
Не зрѣть мнѣ дня съ зарями золотыми,
Ни розъ весны, ни сердцу милыхъ лицъ!
И въ цвѣтѣ лѣтъ ужъ я между живыми
Тѣнь хладная безчувственныхъ гробницъ.
Но я стремлю, встревоженъ тяжкой мглою,
Мятежный рой сердечныхъ думъ моихъ
На двухъ дѣтей, взлелѣянныхъ тобою,
И на тебя, почти милѣй мнѣ ихъ.
Я въ васъ живу, — и сладко мнѣ мечтанье!
Всегда со мной мое очарованье.
Такъ въ тёмну ночь цвѣтокъ, краса полей,
Свой запахъ льётъ, незримый для очей.

С.-Петербургъ,
17 сентября 1824 года.


Чернецъ.

                              I.
       За Кіевомъ, гдѣ Днѣпръ широкой
Въ крутыхъ брегахъ кипитъ, шумитъ,
У рощи на горѣ высокой
Обитель иноковъ стоѝтъ;
Вокругъ нея стѣна съ зубцами,
Четыре башни по угламъ,
И посрединѣ Божій храмъ
Съ позолочёнными главами;
Рядъ келій, тёмный переходъ,
Часовня у святыхъ воротъ
Съ Чудотворящею Иконой,
И подлѣ ключъ воды студёной
Журчитъ цѣлительной струёй
Подъ тѣнью липы вѣковой.

                              II.
Вечерній мракъ въ туманномъ полѣ;
Заря ужъ гаснетъ въ небесахъ;
Не слышно пѣсенъ на лугахъ;
Въ долинахъ стадъ не видно болѣ;
Ни рогъ въ лѣсу не затрубитъ,
Никто не прóйдетъ, — лишь порою
Чуть колокольчикъ прозвенитъ
Вдалѝ дорóгой столбовою;
И на Днѣпрѣ у рыбаковъ
Ужъ нѣтъ на лодкахъ огоньковъ;
Взошелъ и мѣсяцъ полуночный,
И звѣзды яркія горятъ;
Поляны, рощи, вóды спятъ;
Пробилъ на башнѣ часъ урочный;
Обитель въ сонъ погружена;
Повсюду миръ и тишина.
Въ далёкой кельѣ лучь лампадный
Едва блеститъ; и въ кельѣ той
Кончаетъ вѣкъ свой безотрадный
Чернецъ, страдалецъ молодой.
Утраты, страсти и печали
Свой знакъ ужасный начертали
На пасмурномъ его челѣ;
Гроза въ сердечной глубинѣ,
Судьба его покрыта тьмою:
Откуда онъ, и кто такой?
Не знаютъ. Но, въ враждѣ съ собой,
Онъ мучимъ тайной роковою.
Разъ ночью, въ бурю онъ пришолъ;
Съ тѣхъ поръ въ обители остался,
Жизнь иноковъ печально вёлъ,
Дичился всѣхъ, отъ всѣхъ скрывался:
Его видъ чудный всѣхъ страшилъ,
Чернецъ ни съ кѣмъ не говорилъ:
Но въ глубинѣ душѝ унылой
Ужасное замѣтно было.
Въ торжественный молитвы часъ
И онъ пѣвалъ хвалебный гласъ...
Но часто вопли тяжкой мýки
Святые прерывали звуки!
Бывало, онъ, во тьмѣ ночей,
Покоя въ кельѣ не находитъ,
И въ длинной мантіи своей
Между могилъ, какъ призракъ, бродитъ; —
Теперь недвижимъ, ждётъ конца:
Недугъ терзаетъ Чернеца.

                              III.
Предъ нимъ, со взоромъ умиленья,
Держалъ Игуменъ Крестъ спасенья. —
И тяжко страждущій вздыхалъ:
Онъ пламенѣлъ, онъ трепеталъ,
Онъ дважды тихо приподнялся,
Онъ дважды рѣчь начать старался;
Казалось, нѣкій грозный сонъ
Воспоминать страшился онъ,
И робко, дико озирался.
Чернецъ, Чернецъ, ужели ты
Всё помнишь прежнія мечты!...
Но превозмогъ онъ страхъ могилы;
Зажглися, гаснущія, силы;
Онъ старца зá руку схватилъ,
И такъ страдалецъ говорилъ:

                              IV.
«Отецъ! Межъ вась пришлецъ угрюмый,
Быть можетъ, я моей тоской
Смущалъ спасительныя думы
И миръ Обители святой.
Вотъ тайна: дней моихъ весною
Ужъ я всё горе жизни зналъ;
Я взросъ бездомнымъ сиротою,
Родимой ласки не видалъ;
Веселья дѣтства пролетали.
Едва касаясь до меня;
Когда ровесники играли,
Уже задумывался я;
Огонь, и чистый, и прекрасной
Въ грудѝ младой пылалъ напрасно:
Мнѣ было нé кого любить!
Увы! я долженъ былъ таить,
Страшась холоднаго презрѣнья
Отъ непривѣтливыхъ людей,
И сéрдца пылкаго волненья,
И первый жаръ душѝ моей!
Уныло расцвѣтала младость;
Смотрѣлъ я съ дикостью на свѣтъ;
Не зналъ я, что такое радость;
Отъ самыхъ отроческихъ лѣтъ
Ни съ кѣмъ любви не раздѣляя,
Жилъ нелюдимо въ тишинѣ, —
И жизнь суровая, простая
Отрадною казалась мнѣ.
Любилъ я по лѣсамъ скитаться,
День цѣлый за звѣрьми гоняться,
Широкій Днѣпръ переплывать,
Любилъ опасностью играть,
Надъ жизнью дерзостно смѣяться,
Мнѣ было нé чего терять,
Мнѣ было нé съ кѣмъ разставаться.

                              V.
Но вскорѣ съ Невскихъ береговъ
Покрытый воинъ сѣдинами
Пріѣхалъ вѣкъ дожить межъ нами,
Подъ тѣнью отческихъ дубровъ.
Онъ жилъ въ селѣ своемъ съ женою,
И съ ними дочь въ семнадцать лѣтъ...
О, старецъ! Гробъ передо мною...
Во взорахъ тмится Божій свѣтъ...
Ея давно ужъ въ мірѣ нѣтъ...
Но ею всё живу одною...
Она одна въ моихъ мечтахъ,
И на землѣ, и въ небесахъ!...
Отецъ святой, теперь напрасно
О ней тебѣ подробно знать!
Я не хочу ее назвать!...
Молился только о несчастной!
Случайно насъ судьба свела;
Ея красы меня плѣнили;
Она мнѣ сердце отдала, —
И мать съ отцомъ насъ обручили.
Уже налой съ вѣнцами ждалъ;
Всё горе прежнее въ забвеньи, —
И я въ сердечномъ упоеньи,
Дивясь, Творца благословлялъ.
Давно ль, печально увядая,
Была мнѣ въ тягость жизнь младая?
Давно ли духъ томился мой,
Убитый хладною тоской?
И вдругъ дано мнѣ Небесами
И жить, и чувствовать вполнѣ,
И плакать сладкими слезами,
И видѣть радость не во снѣ!
Съ какой невинностью святою
Она, пылающей, душою,
Лила блаженство на меня!
И кто изъ смертныхъ подъ луною
Такъ могъ любить её, какъ я?
Сбылося въ ней мое мечтанье,
Весь тайный міръ душѝ моей, —
И я, любви ея созданье,
И я воскресъ любовью къ ней!

                              VI.
Но снова рокъ ожесточился;
Я снова обречёнъ бѣдамъ.
Какой-то вдругъ, на гибель намъ,
Далёкій родственникъ явился;
Онъ Польскихъ войскъ хорунжій былъ;
Злодѣй, онъ чести измѣнилъ!
Онъ прежде самъ коварно льстился
Съ ней въ бракъ насильственно вступить,
Хотѣлъ ограбить, притѣснить, —
И прéзрѣнъ былъ, — и только мщенья
Искалъ, съ улыбкой примиренья.
О, мой отецъ! Сердечный жаръ
Благихъ Небесъ высокій даръ.
Нѣтъ, не горитъ Огонь Священной
Въ душѣ, порокомъ омраченной.
Не видно звѣздъ въ туманной мглѣ:
Любовь — Святое на землѣ.
Ему ль любить!... Но, ахъ, судьбою
Намъ съ нашей матерью родною
Была разлука суждена!
Она внезапно сражена
Недугомъ тяжкимъ... мы рыдали;
Мы одръ съ молитвой окружали;
Насталъ неизбѣжимый часъ:
Родная скрылася отъ насъ.
Еще теперь передъ очами,
Какъ въ страшную разлуки ночь
Теплѣйшей вѣры со слезами
Свою рыдающую дочь
Земная мать благословляла,
И, взявъ дрожащею рукой
Пречистой Дѣвы ликъ святой,
Её Небесной поручала.
Съ кончиной матери, смѣлѣй
Сталъ мстить неистовый злодѣй;
Онъ клеветалъ; уловкой злою
Онъ слабой овладѣлъ душою, —
И старецъ слову измѣнилъ:
Жаланный бракъ разрушенъ былъ.
Обманутъ низкой клеветою,
Онъ мнилъ, безжалостный отецъ,
Что узы пламенныхъ сердецъ
Могъ разорвать; и дочь младая,
Его колѣна обнимая,
Вотще лила потоки слёзъ;
Но я ни гнѣва, ни угрозъ,
Ни мщенья ихъ не убоялся,
Презрѣлъ злодѣя, дóчь увёзъ,
И съ нею тайно обвѣнчался.

                              VII.
Быть можетъ, ты, отецъ святой,
Меня за дерзость обвиняешь;
Но, старецъ праведный, не знаешь,
Не зналъ ты страсти роковой.
Ты видишь сéрдца трепетанья,
И смертный хладъ, и жаръ дыханья,
И блѣдный ликъ, и мутный взоръ,
Мое безумье, мой позоръ,
И грѣхъ, и кровь, — вотъ пламень страстный!
Моей любви вотъ слѣдъ ужасный!
Но будь мой рокъ еще страшнѣй:
Она была... была моей!
О, какъ мы съ нею жизнь дѣлили!
Какъ, утѣсненные судьбой,
Найдя въ себѣ весь міръ земной,
Другъ друга пламенно любили!
Живою нѣжностью мила,
Въ тоскѣ задумчивой милѣе,
На радость мнѣ она цвѣла;
При ней душа была свѣтлѣе.
Промчался годъ прелестнымъ сномъ,
Ужъ мнилъ я скоро быть отцомъ;
Мы сладко въ будущемъ мечтали,
И оба вмѣстѣ уповали:
Родитель гнѣвный намъ проститъ.
Но злоба алчная не спитъ:
Въ опасный часъ къ намъ вѣсть несётся,
Что вся надежда отнята,
Что дочь отцомъ ужъ проклята...
Обманъ ужасный удаётся —
Злодѣй несчастную убилъ:
Я мать съ младенцемъ схоронилъ.
И я... Творецъ!... надъ той могилой,
Гдѣ лёгъ мой сынъ съ подругой милой,
Стоялъ, — и живъ!...

                                    Отецъ святой!
Какъ было, что потомъ со мною,
Не знаю: вдругъ какой-то тьмою
Былъ омраченъ разсудокъ мой;
Лишь помню, что, большой дорóгой,
И день и ночь скитаясь, я
Упалъ; когда жъ вошелъ въ себя,
Лежалъ ужъ въ хижинѣ убогой,
Безъ чувства бѣдъ моихъ, безъ силъ;
Я жизнь страданьемъ пережилъ,
И въ сердцѣ замерло волненье;
Не скорбь, но страхъ и удивленье
Являло томное лицо;
Въ душѣ всё прежнее уснуло;
Но невзначай въ глаза мелькнуло
Моё вѣнчальное кольцо...
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

                              VIII.
Я бросилъ край нашъ опустѣлой;
Одинъ, въ отчаяньи, въ слезахъ,
Блуждалъ, съ душой осиротѣлой,
Въ далёкихъ дебряхъ и лѣсахъ.
Мой стонъ, мой вопль, мои укоры
Ущелья мрачныя и горы
Внимали съ ужасомъ семь лѣтъ.
Угрюмый, скорбный, одичалой
Терзался я мечтой бывалой;
Рыдалъ о томъ, чего ужъ нѣтъ.
Ночная тѣнь, потокъ нагорной,
И бури свистъ, и вѣтровъ вой
Сливались втайнѣ съ думой чёрной,
Съ неутолимою тоской;
И горе было наслажденьемъ,
Святымъ остаткомъ прежнихъ дней;
Казалось мнѣ, моимъ мученьемъ
Я не совсѣмъ разстался съ ней.

                              IX.
Гдѣ сердце любитъ, гдѣ страдаетъ,
И Милосердый Богъ нашъ тамъ:
Онъ крестъ даётъ, и Онъ же намъ
Въ крестѣ надежду посылаетъ.
Чрезъ семь тяжелыхъ, грозныхъ лѣтъ
Блеснулъ и мнѣ отрадный свѣтъ.
Однажды я, ночной порою,
Сидѣлъ уныло надъ рѣкою;
И неба огнезвѣздный сводъ,
И тихое луны мерцанье,
И говоръ листьевъ, и плесканье,
Луной осеребренныхъ, водъ,
Невольно дýшу всё плѣняло,
Всё въ міръ блаженства увлекало
Своей таинственной красой.
Проснулся духъ мой сокрушенной:
«Творецъ всего! Младенецъ мой
«Съ моей подругой незабвенной
«Живутъ въ Странѣ Твоей Святой;
«И, можетъ быть, я буду съ ними,
«И тамъ они навѣкъ моими!...»
Любви понятны чудеса:
Съ какимъ-то тайнымъ ожиданьемъ
Дрожало сердце упованьемъ;
Я поднялъ взоръ на небеса,
Дерзалъ ихъ вопрошать слезами...
И, мнилось, мнѣ въ отвѣтъ былъ данъ
Сей безмятежный океанъ
Съ его нетлѣнными звѣздами.
Съ тѣхъ поръ я въ бѣдствіи самомъ
Нашелъ, отецъ мой, утѣшенье,
И тяжкимъ уповалъ крестомъ
Съ ней выстрадать соединенье.
Еще, бывало, слёзы лью,
Но ихъ надежда услаждала,
И горесть тихая смѣняла
Печаль суровую мою.
Забылъ я, Вѣрой пламенѣя,
Мое несчастье и злодѣя:
Она съ младенцемъ въ небесахъ
Мечталась сердцу въ райскихъ снахъ.
Я къ ней душою возносился, —
И мысль однимъ была полнà:
Желалъ быть чистымъ, какъ она,
И съ жизнью радостно простился;
Но умереть хотѣлось мнѣ
Въ моей родимой сторонѣ.
Я сталъ скучать въ горахъ чужбины:
На рощи наши, на долины
Хотѣлъ послѣдній бросить взглядъ,
Увидѣть край, весь ею полный,
И сельскій домикъ нашъ, и садъ,
И синія Днѣпровски вóлны,
И церковь на холмѣ, гдѣ спитъ
Въ тѣнѝ берёзъ ихъ пепелъ милой,
И какъ надъ тихою могилой
Заря вечерняя горитъ.

                              X.
Ахъ, что сбылось съ моей душою,
Когда въ святой красѣ своей
Вдругъ видъ открылся предо мною
Родимыхъ Кіевскихъ полей!
Они, какъ прежде, зеленѣли,
Волнами также Днѣпръ шумѣлъ,
Всё тотъ же лѣсъ вдалѝ темнѣлъ,
На жнивахъ тѣ же пѣсни пѣли,
И такъ же всё въ странѣ родной,
А нѣтъ лишь тамъ ея одной!
Вездѣ знакомыя долины,
Ручьи, пригорки и равнины
Въ прелестной, милой тишинѣ
Со всѣхъ сторонъ являлись мнѣ
Съ моими свѣтлыми годами;
Но съ отравленною душой,
На родинѣ пришлецъ чужой,
Я ихъ привѣтствовалъ слезами
И безотрадною тоской.
Я шелъ; день къ вечеру склонялся;
И скоро сельскій Божій храмъ
Предсталъ испуганнымъ очамъ;
И внѣ себя я приближался
Къ могилѣ той, гдѣ сынъ, жена...
Вся жизнь моя погребена.
Я чуть ступалъ, какъ бы страшился
Прервать ихъ непробудный сонъ;
Въ грудѝ стѣснялъ мой тяжкій стонъ,
Чтобъ ихъ покой не возмутился;
Страстямъ встревоженнымъ своимъ
Не смѣлъ вдаваться духъ унылой;
Казалось мнѣ, надъ ихъ могилой
Дышалъ я воздухомъ святымъ.
Творилось дивное со мною,
И я съ надеждой неземною
Колѣна тихо преклонилъ,
Молился, плакалъ и любилъ...
Вдругъ слышу шорохъ за кустами;
Гляжу, что жъ взоръ встрѣчаетъ мой?
Жнеца съ подругой молодой,
И возъ, накладенный снопами;
И вижу я, между сноповъ
Сидитъ въ вѣнкѣ изъ васильковъ
Младенецъ съ алыми щеками.
Невольно я затрепеталъ:
«Я всё имѣлъ, всё потерялъ.
«Намъ нé дали жить другъ для друга.
«Въ сырой землѣ моя подруга,
«И не въ цвѣтахъ младенецъ мой;
«Его червь точитъ гробовòй».
Въ слезахъ тогда къ нимъ на могилу
Безъ памяти бросаюсь я;
Горѣло сердце у меня;
Тоска душѝ убила силу;
Цѣлуя дёрнъ, я разрывалъ
Руками жадными моими
Ту землю, гдѣ я лёгъ бы съ ними;
Въ безумствѣ дикомъ я ропталъ;
Мнѣ что-то страшное мечталось;
Едва дышалъ я; въ мутной тьмѣ
Сливалось всё, какъ въ тяжкомъ снѣ;
Ужъ чувство жизни пресѣкалось,
И я лежалъ между гробовъ
Мертвѣй холодныхъ мертвецовъ.
Но свѣжій воздухъ, влажность ночи
Страдальца вновь животворятъ;
Вздохнула грудь, открылись очи,
Кругòмъ бродилъ мой томный взглядъ:
Всё было тихо, скрыто мглою,
Въ туманѣ мѣсяцъ чуть свѣтилъ,
И лишь могильною травою
Полночный вѣтеръ шевелилъ.

                              XI.
Я всталъ, и скорыми шагами
Пошелъ съ потупленной главой
Черезъ поляну; за кустами
Вилась дорóга подъ горой;
Почти безъ памяти, безъ цѣли,
Я шелъ, куда глазà глядѣли;
Изъ-за кустовъ на встрѣчу мнѣ
Несётся кто-то на конѣ.
Не знаю самъ, какой судьбою...
Но вдругъ... я вижу предъ собою,
При блескѣ трепетномъ луны,
Убійцу сына и жены.
Отецъ, то встрѣча роковая!
Я шелъ, весь міръ позабывая;
Не думалъ я его искать,
Я не хотѣлъ ему отмщать;
Но онъ, виновникъ разлученья,
Онъ тамъ, гдѣ милые въ гробахъ,
Когда еще въ моихъ очахъ
Дрожали слёзы изступленья...
То знаетъ совѣсть, видитъ Богъ;
Хотѣлъ простить, простить не могъ.
Я измѣнилъ святой надеждѣ,
Я вспомнилъ всё, что было прежде, —
И за узду схватилъ коня:
«Злодѣй, узналъ ли ты меня?»
Онъ робко смотритъ, онъ дивится,
Онъ саблю обнажить стремится;
Увы! со мною былъ кинжалъ...
И онъ въ кровѝ съ коня упалъ.

       Тогда еще не разсвѣтало;
Я внѣ себя иду назадъ;
И рощи, и поля молчатъ,
Передъ зарёю всё дремало,
Лишь нёсся гулъ издалекà,
Какъ конь скакалъ безъ сѣдока.
Безчувственно я удалялся.
Всё, что сбылось, казалось мнѣ
Какъ что-то страшное во снѣ.
Вдругъ звонъ къ Заутренѣ раздался...
Огнями свѣтлый храмъ сіялъ,
А небо вѣчными звѣздами,
И лунный свѣтъ осеребрялъ
Могилы тихія съ крестами;
Призывный колоколъ звенѣлъ;
А я стоялъ, а я смотрѣлъ,
Я въ свѣтлый храмъ итти не смѣлъ...
«О чемъ теперь, и какъ молиться?
Чего мнѣ ждать у Олтарей?
Мнѣ ль уповать навѣки съ ней
Въ святой любви соединиться?
Какъ непорочность сочетать
Убійцы съ буйными страстями?
Какъ въ Небѣ Ангела обнять
Окровавленными руками?»

                              XII.
Въ Обитель вашу я вступилъ,
Искалъ я слёзъ и покаянья;
Увы, я, грѣшный, погубилъ
Святыя сéрдца упованья!
Бывало, бѣдствіе мое
Я Вѣрой услаждалъ всечасно;
Теперь — до гроба жить ужасно!
За гробомъ — вѣчность безъ нее!
Я мнилъ, отецъ мой, между вами
Небесный гнѣвъ смягчить слезами;
Я мнилъ, что постъ, молитва, трудъ
Винѣ прощенье обрѣтутъ;
Но и въ Обители спасенья
Я слышу бурь знакомый шумъ;
Проснулись прежнія волненья,
И сердце полно прежнихъ думъ.
Вездѣ, отчаяньемъ томимый,
Я вижу ликъ неотразимый;
Она въ умѣ, она въ рѣчахъ,
Она въ моленьи на устахъ;
Къ ней сердце пылкое стремится,
Но тѣнь священную боится
На лонѣ мира возмутить.
О, вѣрь, необагренный кровью,
Дышалъ я чистою любовью,
Умѣлъ земное позабыть:
Я въ Небесахъ съ ней думалъ жить!
Теперь, какъ гибельнымъ ударомъ
И тамъ я съ нею разлученъ,
Опять горю безумнымъ жаромъ,
Тоскою дикой омраченъ.
Здѣсь, на соломѣ, въ кельѣ хладной,
Не предъ Крестомъ я слёзы лью;
Я вяну, мучуся, люблю,
Въ печали сохну безотрадной;
Весь ядъ, всё бѣшенство страстей
Кипятъ опять въ грудѝ моей,
И, жертва буйнаго страданья,
Мои преступныя рыданья
Тревожатъ таинство ночей.

                              XIII.
Вчера — бьётъ полночь — страхъ могилы
Послѣднія разрушилъ силы —
И предъ Иконою Святой
Съ непостижимою тоской
Я изливалъ мои страданья;
Я Милосердаго молилъ,
Чтобъ грѣхъ кровавый мнѣ простилъ,
Чтобъ принялъ слёзы покаянья.
Вдругъ что-то, свыше осѣня,
Какъ будто дýшу озарило
И тайной святостью страшило,
Отецъ мой, грѣшнаго меня.
Лампада лучь дрожащій, блѣдной
Бросала томно въ кельѣ бѣдной.
Покрыта бѣлой пеленой,
Она предстала предо мной,
И черныя горѣли очи
Ярчѣе звѣздъ осенней ночи.
О, нѣтъ, то былъ не призракъ сна
И не обманъ воображенья!
Святой отецъ, къ чему сомнѣнья!
Съ нея слетѣла пелена,
И то была, повѣрь... она!
Она, прелестная, младая!
Ея улыбка неземная!
И кудри тёмныя съ чела
На грудь лилейную бѣжали,
И, мнилось мнѣ, ея уста
Былое, милое шептали;
Всё та жъ любовь въ ея очахъ,
И нашъ младенецѣ на рукахъ.
«Она!.. Прощенъ я Небесами!»
И слёзы хлынули ручьями.
Я внѣ себя бросаюсь къ ней,
Схватилъ, прижалъ къ трудѝ моей...
Но сердце у нея не бьётся,
Молчитъ плѣнительная тѣнь;
Неумолимая несётся
Опять въ тайнственную сѣнь:
И рýки жадныя дрожали,
И только воздухъ обнимали;
Мечтой обмануты, онѣ
Къ грудѝ прижалися однѣ.
«Ужель отринуты моленья?
Ужель ты вѣстникъ отверженья?
Или, въ ужасный, смертный часъ,
Моя всё вѣрная подруга,
Хотѣла ты въ послѣдній разъ
Взглянуть на гибнущаго друга?...»
И съ ложа на колѣна палъ
Чернецъ; и замеръ голосъ мýки;
Взоръ оживился, засверкалъ;
Къ чему-то вдругъ простеръ онъ рýки,
Какъ изступленный закричалъ:
«Ты здѣсь опять!... конецъ разлуки!
Зовёшь!... моя!... всегда!... вездѣ!...
О, какъ свѣтлà!... къ нему!... къ тебѣ!...» —

                              XIV.
Два дня, двѣ ночи онъ томился,
И горько плакалъ, и молился;
На третью ночь отецъ святой
Обитель мирную сзываетъ;
Послѣдній часъ уже летаетъ
Надъ юной, грѣшною главой.
И въ келью брата со свѣчами
Соборомъ иноки вошли,
И бѣлый саванъ принесли...
И гробъ досчатый за дверями.
Печаленъ былъ ихъ томный гласъ,
За упокой душѝ молящихъ;
Печаленъ видъ ихъ чёрныхъ рясъ
При тускломъ блескѣ свѣчь горящихъ.
Прочитана святымъ отцомъ
Отходная надъ Чернецомъ.
Когда жъ минута роковая
Пресѣкла горестный удѣлъ,
Онъ, тлѣнный прахъ благословляя,
Ударить въ колоколъ велѣлъ...
И звонъ трикратно раздаётся
Надъ полуночною волной,
И объ усопшемъ вѣсть несётся
Далёко зыбкою рѣкой.
Въ пещеру вѣщій звонъ домчался,
Гдѣ схимникъ Праведный спасался:
«Поконникъ!» старецъ прошепталъ,
Открылъ налой, и чётки взялъ.
У рыбаковъ сонъ безмятежной
Имъ прерванъ въ хижинѣ прибрежной.
Грудной младенецъ сталъ кричать;
Его креститъ съ просонья мать;
Творить молитву начинаетъ,
И тихо колыбель качаетъ, —
И передъ тлѣющимъ огнёмъ
Опять уснула крѣпкимъ сномъ.
И черезъ поле той порою
Шелъ путникъ съ милою женою;
Они свой ужасъ въ тёмну ночь
Весёлой пѣснью гнали прочь:
Они, лишь звоны раздалися, —
Перекрестились, обнялися,
Пошли грустнѣй рука съ рукой...
И звукъ утихъ во тьмѣ ночной.

Источникъ: Собраніе стихотвореній Ивана Козлова. Часть первая. — СПб.: Въ Типографіи Инспекторскаго Департамента Военнаго Министерства, 1833. — С. 3-31.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0