Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - воскресенiе, 19 ноября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 26.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

Г

Николай Васильевичъ Гоголь († 1852 г.)

Н. В. Гоголь (с портрета Моллера 1841 г.)Гоголь Николай Васильевичъ (1809-1852) занимаетъ одно изъ первыхъ мѣстъ въ рядѣ первоклассныхъ писателей нашей художественной литературы. Какъ Пушкинъ считается отцомъ русской поэзіи, такъ Г. — отцомъ нашей художественной прозы. Литературное величіе Г. озарено ореоломъ неизмѣнной, засвидѣтельствованной всею его жизнію, преданности православной церкви и ея идеаламъ. Онъ родился въ православной, малороссійской, помѣщичьей семьѣ, стариннаго дворянскаго рода, одинъ изъ членовъ котораго (прадѣдъ отца Г.) былъ питомцемъ кіевской духовной академіи и впослѣдствіи священникомъ. Мѣсторожденіе Г. — Сорочинцы, находящіеся на границѣ миргородскаго и полтавскаго уѣздовъ. До десяти лѣтъ онъ воспитывался дома, обучаясь грамотѣ подъ руководствомъ учителя-семинариста. На одиннадцатомъ году его отдали въ гимназію высшихъ наукъ въ Нѣжинѣ, иначе называвшуюся лицеемъ. Большихъ успѣховъ въ наукахъ въ теченіе курса этой гимназіи Г. не оказалъ; выдѣлялся онъ изъ среды товарищей только успѣхами въ рисованіи и сценическомъ искусствѣ, которое страстно любилъ. Уже на школьной скамьѣ Г. проявляетъ характерныя свойства своего духа: религіозность и стремленіе послужить человѣчеству, сдѣлавъ для него что-нибудь великое далѣе>>

Сочиненія

Н. В. Гоголь († 1852 г.)
Два отрывка изъ малороссійской повѣсти.
Страшный кабанъ.

I.
Учитель.

Прибытіе новаго лица въ благословенныя мѣста Голтвянскія надѣлало болѣе шуму, нежели пронесшіеся за два года предъ тѣмъ слухи о прибавкѣ рекрутъ, нежели внезапно поднявшаяся цѣна на соль, вывозимую изъ Крыма украинскими степовиками. Въ шипкѣ, по улицамъ, на мельницѣ, въ винокурнѣ только и рѣчей было, что про пріѣзжаго учителя. Догадливые политики въ сѣрыхъ кобенякахъ и свиткахъ, пуская дымъ себѣ подъ носъ съ самымъ флегматическимъ видомъ, пытались опредѣлить вліяніе такого лица, которому судьба, казалось, при рожденіи указала высоту чуть-чуть не надъ головами всѣхъ мірянъ, которое живетъ въ панскихъ покояхъ и обѣдаетъ за однимъ столомъ съ обладательницею пятидесяти душъ ихъ селенія. Поговаривали, что званія учителя для него мало, что, безъ всякаго сомнѣнія, вліяніе его будетъ накинуто и на хозяйственную систему, по крайней мѣрѣ уже вѣрно, не отъ другаго кого-либо будетъ зависѣть наряженіе подводъ, отпускъ муки, сала и проч. Нѣкоторые съ значительнымъ видомъ давали замѣтить, что едва ли и самъ прикащикъ не будетъ теперь нулемъ. Одинъ только мирошникъ [1], Солопій Чубкó, дерзнулъ утверждать, что старшинамъ со стороны его нечего опасаться, что готовъ онъ держать закладъ объ новой шапкѣ изъ сѣрыхъ решетиловскихъ смушковъ, если смыслитъ учитель, какъ остановить пятерню и поворотить застоявшійся жерновъ. Но важная осанка, блистательное торжество надъ дьячкомъ, громоподобный басъ, приведши въ умиленіе всѣхъ прихожанъ, живы были во всеобщей памяти, и выгодное мнѣніе объ учителѣ подтверждалось. И если въ честь гостя не было ни одного турнира между именитыми обитателями села, за то любезныя сожительницы ихъ не ударили себя лицомъ въ грязь: одаренныя тѣмъ звонкимъ и пронзительнымъ языкомъ, который, по неисповѣдимымъ велѣніямъ судьбы, у женщинъ почти въ четверо быстрѣе поворачивается, нежели у мущинъ, онѣ гибко развертывали его, въ опроверженіе и защиту достоинствъ учителя.

Трескотня и разноголосица, прерываемыя взвизгиваньемъ и бранью, раздавались по мирнымъ закоулкамъ села Мандрыкъ. А какъ почтеннѣйшія обитательницы его имѣли похвальную привычку помогать своему языку руками, то по улицамъ то и дѣло что находили кумушекъ, уцѣпившихся такъ плотно другъ за друга, какъ подлипало цѣпляется за счастливца, какъ скряга за свой боковой карманъ, когда улица уходитъ въ глушь и одинокіи фонарь отливаетъ потухающій свѣтъ свой на палевыя стѣны уснувшаго города. Болѣе всего доставалось муженькамъ, пытавшимся разнимать ихъ: очипки, черепья какъ градъ летѣли имъ на голову, и часто раздраженная кумушка, въ пылу своего гнѣва, вмѣсто чужаго, колотила собственнаго сожителя.

Въ это время педагогъ нашъ почти освоился въ домѣ Анны Ивановны. Онъ принадлежалъ къ числу тѣхъ семинаристовъ, убоявшихся бездны премудрости, которыми ***ская семинарія снабжаетъ не слишкомъ зажиточныхъ панковъ въ Малороссіи, рублей за сто въ годъ, въ качествѣ домашняго учителя. Впрочемъ Иванъ Осиповичъ дошелъ даже до Богословія и залетѣлъ бы невѣсть куда, вѣроятно еще далѣе, если бы не шалуны, его товарищи, которые безпрестанно подсмѣивались надъ усами и колючею его бородой. Съ годами, когда одни выходили совсѣмъ, а на мѣсто ихъ поступали моложе и моложе, ему наконецъ не давали прохода: то бросали цѣпкимъ репейникомъ въ бороду и усы, то привѣшивали сзади побрякушки, то пудрили ему голову пескомъ, или подсыпали въ табакерку его чемерки, такъ что Иванъ Осиповичъ, наскуча быть безмолвнымъ зрителемъ безпрестанно мѣнявшагося вѣтреннаго поколѣнія и дѣтской игрушкой, принужденъ былъ бросить семинарію и опредѣлиться на ваканцію [2].

Перемѣщеніе это сдѣлало важную эпоху и переломъ въ его жизни. Безпрестанныя насмѣшки и проказы шалуновъ замѣстило наконецъ какое-то почтеніе, какая-то особенная пріязнь и расположеніе. Да и какъ было не почувствовать невольнаго почтенія, когда онъ появлялся бывало въ праздникъ въ своемъ свѣтло-синемъ сюртукѣ, — замѣтьте: въ свѣтло-синемъ сюртукѣ; это немаловажно. Долгомъ поставляю надоумить читателя, что сюртукъ вообще (не говоря уже о синемъ), будь только онъ не изъ смураго сукна, производитъ въ селахъ, на благословенныхъ берегахъ Голтвы, удивительное вліяніе: гдѣ ни показывается онъ, тамъ шапки съ самыхъ неповоротливыхъ головъ перелетаютъ въ руки, и солидныя, вооруженныя черными сѣдыми усами, загорѣвшія лица отмѣриваютъ въ поясъ почтительные поклоны. Всѣхъ сюртуковъ, полагая въ то число и хламиду дьячка, считалось въ селѣ три; но какъ величественная тыква гордо громоздится и заслоняетъ прочихъ поселенцевъ богатой бакши [3], такъ и сюртукъ нашего пріятеля затемнялъ прочихъ собратьевъ своихъ. Болѣе всего придавали ему прелести большія костяныя пуговицы, на которыя толпами заглядывались уличные ребятишки. Не безъ уловольствія слышалъ нашъ щеголеватый наставникъ юношества, какъ матери показывали на нихъ груднымъ ребятамъ и малютки, протягивая рученки, лепетали: Цяця, цяця! [4] За столомъ пріятно было видѣть, какъ чинно, съ какимъ умиленіемъ, почтенный наставникъ, завѣсившись салфеткой, отправлялъ всеобщій процессъ житейскаго насыщенія. Ни слова посторонняго, ни движенія лишняго; весь переселялся онъ, казалось, въ свою тарелку. Опорожнивъ ее такъ, что никакія принадлежащія къ гастрономіи орудія, какъ-то: вилка и ножъ, ничего уже не могли захватить, отрѣзывалъ онъ ломтикъ хлѣба, вздѣвалъ его на вилку и этимъ орудіемъ проходилъ въ другой разъ по тарелкѣ, послѣ чего она выходила чистою, будто изъ фабрики. Но все это, можно сказатъ, были только наружныя достоинства, выказывавшія въ немъ знаніе тонкихъ обычаевъ свѣта, и читатель дастъ большой промахъ, если заключитъ, что тутъ-то были и всѣ способности его. Почтенный педагогъ имѣлъ необъятныя для простолюдина свѣдѣнія, изъ которыхъ иныя держалъ подъ секретомъ, какъ-то: составленіе лекарства противъ укушенія бѣшеныхъ собакъ, искусство окрашиватъ посредствомъ одной только дубовой коры и острой водки въ лучшій красный цвѣтъ. Сверхъ того онъ собственноручно приготовлялъ лучшую ваксу и чернила, вырѣзывалъ для маленькаго внучка Анны Ивановны фигурки изъ бумаги, въ зимніе вечера моталъ мотки и даже прялъ.

Удивительно ли, если съ такими дарованіями сдѣлался онъ необходимымъ человѣкомъ въ домѣ, если вся дворня была безъ ума отъ него, не смотря, что лицо его, и окладомъ, и цвѣтомъ, совершенно походило на бутылку, что огромнѣйшій ротъ его, котораго держимъ покушеніямъ едва полагали преграду оттопырившіяся уши, поминутно строилъ гримасы, приневоливая себя выразить улыбку, и что глаза его имѣли цвѣтъ яркой зелени, глаза, какими, сколько мнѣ извѣстно, ни одинъ герой въ лѣтописяхъ романовъ не былъ одаренъ! Но, можетъ быть, женщины видятъ болѣе насъ. Кто разгадаетъ ихъ? Какъ бы то ни было, только и сама старушка, госпожа дома, была очень довольна свѣдѣніями учителя въ домашнемъ хозяйствѣ, въ умѣніи дѣлать настойку на шафранѣ и herba rebarbarum, въ искусномъ разматываніи мотковъ и вообще въ великой наукѣ жить въ свѣтѣ. Ключницѣ болѣе всего нравился щегольской сюртукъ и умѣнье одѣваться; впрочемъ и она замѣтила, что учитель имѣлъ удивительно умильный видъ, когда изволилъ молчать, или кушать. Маленькаго внучка забавляли до чрезвычайности бумажные пѣтухи и человѣчки. Самъ кудлатый бровкó, едва только завидитъ бывало его, выходящаго на крыльцо, какъ, ласково помахивая хвостомъ своимъ, побѣжитъ къ нему на встрѣчу и безъ церемоніи цѣлуетъ его въ губы, если только учитель, забывъ важность, приличную своему сану, соизволитъ присѣсть подъ величественнымъ фронтономъ. Одни только два старшіе внука и домашніе мальчишки, съ которыми проходилъ онъ Азъ — Ангелъ, Архангелъ, Буки — Богъ, Божество, Богородица, боялись краснорѣчивыхъ лозъ грознаго педагога.

Въ краткое пребываніе свое, Иванъ Осиповичъ успѣлъ уже и самъ сдѣлать свои наблюденія и заключить въ головѣ своей, будто на вогнутомъ стеклѣ, миньятюрное отраженіе окружавшаго его міра. Первымъ лицомъ, на которомъ остановилось почтительное его наблюденіе, какъ, вѣрно, вы догадаетесь, была сама владѣтельница помѣстья. Въ лицѣ ея, тронутомъ рѣзкою кистью, которою время съ незапамятныхъ временъ расписываетъ родъ человѣческій и которую, Богъ знаетъ съ какихъ поръ, называютъ морщиною, въ темнокофейномъ ея капотѣ, въ чепчикѣ (покрой котораго утратился въ толпѣ событій, знаменовавшихъ XVIII столѣтіе), въ коричневомъ шушунѣ, въ башмакахъ безъ задковъ, глаза его узнали тотъ періодъ жизни, который есть слабое повтореніе минувшихъ, холодный, безцвѣтный переводъ созданій пламеннаго, кипящаго вѣчными страстями поэта, — тотъ періодъ, когда воспоминаніе остается человѣку, какъ представитель и настоящаго, и прошедшаго, и будущаго; когда роковыя шестьдесятъ лѣтъ гонятъ холодъ въ нѣкогда бившія огненнымъ ключомъ жилы и термометръ жизни переходитъ за точку замерзанія. Впрочемъ, вѣчныя заботы и страсть хлопотать нѣсколько одушевляли потухшую жизнь въ чертахъ ея, а бодрость и здоровье были вѣрною порукою еще за тридцать лѣтъ впередъ. Все время отъ пяти часовъ утра до шести вечера, то есть, до времени успокоенія, было безпрерывною цѣпью занятій. До семи часовъ утра уже она обходила всѣ хозяйственныя заведенія, отъ кухни до погребовъ и кладовыхъ, успѣвала побраниться съ прикащикомъ, накормить куръ и доморощеныхъ гусей, до которыхъ она была охотница. До обѣда, который не бывалъ позже двѣнадцати часовъ, завертывала въ пекарню и сама даже пекла хлѣбы и особеннаго рода крендели на меду и на яйцахъ, которыхъ одинъ запахъ производилъ непостижимое волненіе въ педагогѣ, страстно привязанномъ ко всему, чтó питаетъ душевную и тѣлесную природу человѣка. Время отъ обѣда до вечера мало ли чѣмъ заняться хозяйкѣ? Красить шерсть, мѣрять полотна, солить огурцы, варить варенья, подслащивать наливки. Околько способовъ, секретовъ, домашнихъ средствъ производится въ это время въ дѣйство! Отъ наблюдательнаго взгляда нашего педагога не могло ускользнуть, что и Анна Ивановна не чужда была тщеславія, и потому положилъ онъ за правило разсыпаться, разумѣется, сколько позволяла природная его застѣнчивость, въ похвалахъ необыкновенному ея искусству и знанію хозяйничать, и это, какъ послѣ увидѣлъ онъ, послужило ему въ пользу: почтенная старушка до тѣхъ поръ не закупоривала сладкихъ наливокъ и варенья, покамѣсть Иванъ Осиповичъ, отвѣдавъ, не объявлялъ превосходной доброты того и другого. Всѣ прочія лица стояли въ тѣни предъ этимъ свѣтиломъ, такъ какъ всѣ строенія во дворѣ, казалось, пресмыкались предъ чуднымъ зданіемъ съ великолѣпнымъ его фронтономъ. Только для глазъ пронырливаго наблюдателя замѣтны были ихъ взаимныя соотношенія и особенный колоритъ, обозначавшій каждаго, и тогда ему открывалось, словно въ муравьиномъ рою, вѣчное движеніе, суматоха и ни на минуту неостанавливавшійся шумъ. И педагогъ нашъ, какъ мы уже видѣли, умѣлъ угодить на вкусъ всѣхъ и, какъ могучій чародѣй, приковать къ себѣ всеобщее почтеніе.

Непонятны только были причины, заставившія его сблизиться съ кухмистромъ. Высокое ли уваженіе, которое Иванъ Осиповичъ невольно чувствовалъ къ его искусству, другое ли какое обстоятельство, мы этого не беремся рѣшить. Довольно, что не прошло двухъ дней — и въ Мандрикахъ воскресли Орестъ и Пиладъ новаго міра. Но еще непонятнѣе была власть кухмистра надъ нашимъ педагогомъ, такъ что отъ природы скромный, застѣнчивый учитель, небравшій ничего въ ротъ, кромѣ лекарственной настойки на буквицу и herba rebarbarum, невольно плелся за нимъ по шинкамъ и по всѣмъ закоулкамъ, куда разгульный кухмистръ нашъ показывалъ только носъ свой. Ивану Осиповичу нравилось романическое положеніе его мѣстопребыванія. Скоро осмотрѣлъ онъ обступившіе, въ неравный кружокъ просторный господскій дворъ — кухню, сараи, анбары, конюшни и кладовыя, съ особеннымъ удовольствіемъ остановился на густо разросшемся садѣ, котораго гигантскіе обитатели, закутанные темно-зелеными плащами, дремали, увѣнчанные чудесными сновидѣніями, или вдругъ, освободясь оть грезъ, рѣзали вѣтвями, будто мельничными крыльями, мятежный воздухъ, и тогда по листамъ ходили непонятныя рѣчи, и мѣрныя, величественныя движенія всего ихъ тѣла напоминали древнихъ лицедѣевъ, вызывавшихъ на поприще Мельпомены великія тѣни усопшихъ. Но глаза нашего учителя искали своего предмета и лѣпились около не столь высокопарныхъ жильцовъ сада, за то увѣшанныхъ съ ногъ до головы грушами и яблоками, которыми кишитъ роскошная Украйна. Отсюда продирались они къ кухнѣ, за которою стлались плантаціи гороху, капусты, картофелю и вообще всѣхъ зелій, входящихъ въ микстуру деревенской кухни. Не безъ особеннаго удовольствія вошелъ онъ въ чистую, опрятно выбѣленную и прибранную комнату, определенную для его помѣщенія, съ окошкомъ, глядѣвшимъ на прудъ и на лиловую, окутанную туманомъ окрестность.

Мы имѣли уже случай замѣтить нѣчто о вліяніи нашего учителя на мандриковскихъ красавицъ: потупленные взгляды, перешептываніе, низкіе поклоны показывали, что овладѣніе имъ считала каждая изъ нихъ немаловажнымъ дѣломъ. Впрочемъ не мѣшаетъ припомнить любезному читателю, что на Иванѣ Осиповичѣ былъ синій фабричнаго сукна сюртукъ съ черными, величиною съ большой грошъ, костяными пуговицами; и такъ ему очень было простительно перетолковать въ свою пользу перемигиванья чернобровыхъ проказницъ. Но, къ счастью, или несчастью, чувство, такъ много извѣстное бѣдному человѣчеству, наносившее ему съ незапамятныхъ временъ море нестерпимыхъ мукъ, не касалось нашего педагога. Въ этомъ случаѣ Иванъ Осиповичъ былъ настоящій стоикъ и, не смотря на то, что не дошелъ еще до философіи, онъ твердо зналъ, что ни одинъ изъ философовъ, начиная отъ Сенеки, Сократа и до лектора ***ской семинаріи, не ставилъ ни во что причудливую половину человѣческаго рода; ergo любви не существуетъ. Такія положенія, обратившіяся у него наконецъ въ правила, были слишкомъ тверды… Homo proponit, Deus disponit, говаривалъ часто лекторъ ***ской семинаріи, отсчитывая удары линейкою лѣнивымъ своимъ слушателямъ; а потому и мы въ слѣдующей главѣ увидимъ невольшое обстоятельство сильно поколебавшее философію учителя и надвинувшее облако недоразумѣнія на умъ его, доселѣ неуклонно шествовавшій стезею своихъ великихъ наставниковъ и бившій ровнымъ пульсомъ въ своей бутылкообразной сферѣ.

II.
Успѣхъ посольства.

(Кухмистеръ, не смотря на собственную сердечную рану, внезапно полученную имъ при видѣ мывшейся на берегу пруда Катерины, рѣшается исполнить данное имъ учителю обѣщаніе и быть посланникомъ и представителемъ его страсти. Съ такимъ намѣреніемъ отправляется онъ въ хату козака Харка Потылипы.)

Окончивъ туалетъ свой, Онисько не безъ боязни и тайнаго удовольствія переступилъ черезъ порогъ. Бѣсъ, какъ-будто нарочно, дразнилъ его (самъ онъ послѣ признавался въ этомъ), поминутно рисуя передъ нимъ стройныя ножки сосѣдки. «Эхъ, если бы не учитель!» повторялъ онъ нѣсколько разъ самъ себѣ: «ну чтó бы задумать ему немного позже влюбиться?»... И, въ задумчивости, тихими шагами онъ мѣрялъ широкій выгонъ, по которому бѣжала его дорога. Разноголосный лай прорѣзалъ облекавшую его тучу задумчивости, и мысли его, какъ дикія утки, переполошась, разлетѣлись во всѣ стороны. Поднявъ глаза, увидѣлъ онъ, что далѣе идти некуда. Передъ нимъ торчали ворота, сквозь которыя, какъ сквозь транспарантъ, свѣтилось все недвижимое имущество козака. Мелькнула синяя запаска, огненная лента... Сердце въ немъ вспрыгнуло... и бѣлокурая красавица, разгоняя хворостиной докучныхъ собакъ, встрѣтила его, отворяя ворота.

Дворъ Харка представлялъ собою большой, на покатости къ пруду, квадратъ, обнесенный со всѣхъ сторонъ плетнемъ. Когда ворота были отперты, глаза ударялись прямо въ чисто выбѣленную хату съ большими, неровной величины окнами, съ почернѣвшею отъ старости дубовою дверью, съ низенькимъ изъ глины фундаментомъ (присьбою), обремененнымъ, по обыкновенію Малороссіянъ, бѣльемъ, мисками и какимъ-нибудь инвалидомъ-горшкомъ, которому, не смотря на раны и увѣчье, не даютъ отставки и, въ награду за ревностную службу, наливаютъ помоями. По сторонамъ избы, стояли съ растрепанными крышами хлѣвы и анбары. Изъ-за хаты возвышалось гумно; изъ-за гумна еще выше подымалась голубятня, сверхъ которой уже ходили только одни облака и плавали голуби. Къ пруду, какъ богатая турецкая шаль, развернулся огородъ козака. Кучи соломы разнесены были по всему двору.

Катерина показалась немного удивленною приходомъ Ониська. Полагая, что его, безъ всякаго сомнѣнія, завлекла нужда къ ея отцу, отворила въ половину только ворота и проговорила съ нѣкоторою застѣнчивостью: «Батька нѣтъ дома, да врядъ ли и къ вечеру будетъ!»

«Нехай ему такъ легéнько икнéтця, якъ съ тыну ввірвéтця! Что бы я былъ за олухъ Царя небеснаго, когда бы сталъ убирать постную кашу, когда передъ самимъ носомъ вареники въ сметанѣ?»

Бѣлокурая красавица остановилась въ недоумѣніи, не зная какъ понимать слова его. Улыбка, вызванная наружу этою странностью, показалась на лицѣ ея и ожидала, казалось, изъясненія.

Кухмистеръ почувствовалъ самъ, что выразился не совсѣмъ ясно и, притомъ, помянувъ отца ея немного шероховатыми словами, онъ продолжалъ: «Нелегкая понесла бы меня къ батьку, когда есть такая хорошенькая дочка!»

«А, вотъ чтó!» проговорила Катерина, усмѣхнувшись и покраснѣвъ. «Милости просимъ!» и пошла впередъ его къ дверямъ хаты.

Дѣвушки въ Малороссіи имѣютъ гораздо болѣе свободы, нежели гдѣ-либо, и потому не должно показаться удивительнымъ, что красавица наша, безъ вѣдома отца, принимала у себя гостя. «Ты пѣшкомъ сюда пришелъ, Онисько?» спросила она его, садясь на присьбѣ у дверей хаты и стараясь принять степенный видъ, хотя лукавая улыбка явно измѣняла ей, и заставляла, противъ воли, показать рядъ красивыхъ зубовъ.

«Какъ пѣшкомъ?.. Что за нелегкая! неужели она знаетъ про вчерашнее?» подумалъ кухмистеръ. — «Безъ всякаго сомнѣнія пѣшкомъ, моя красавица. Чортъ ли бы заставилъ меня запрягать нарочно панскаго гнѣдого, чтобы только перетащиться изъ одного двора въ другой!»

«Однакожъ отъ кухни до коморы не такъ-то далеко».

Тутъ, не удержавшись болѣе, она захохотала.

«Нѣтъ, плутовка! самъ лукавый не хитрѣе этой дѣвки!» повторилъ самъ себѣ нѣсколъко разъ кухмистеръ, и громогласно послалъ учителя къ чорту, позабывъ и пріязнь, и дружбу ихъ.

«Однакожъ, моя красавица, я бы согласился, чтобъ у меня пригорѣли на сковородѣ караси съ свѣже-просольными опеньками, лишь бы только ты еще разъ этакъ засмѣялась».

Сказавъ это, кухмистеръ не утерпѣлъ, чтобъ не обнятъ ее.

«Вотъ этого-то я ужъ и не люблю!» вскрикнула, покраснѣвъ, Катерина и принявъ на себя сердитый видъ. «Ей Богу, Онисько, если ты въ другой разъ это сдѣлаешь, то я прямехонько пущу тебѣ въ голову вотъ этотъ горшокъ».

При семъ словѣ, сердитое личико не много прояснѣло и улыбка, мгновенно проскользнувшая по немъ, выговорила ясно: я не въ состояніи буду этого сдѣлать.

«Полно же, полно! не возомъ зацѣпилъ тебя. Есть изъ чего сердиться! какъ будто Богъ знаетъ какая бѣда — обнять красную дѣвушку».

«Смотри, Онисько: я не сержусь,» сказала она, садясь немного отъ него подалѣе и принявъ снова веселый видъ. «Да чтó ты, послышалось мнѣ, упомянулъ про учителя?»

Тутъ лицо кухмистера сдѣлало самую жалкую мину и по крайней мѣрѣ на вершокъ вытянулось длиннѣе обыкновеннаго. «Учитель... Иванъ Осиповичъ, то есть… Тьфу, дьявольщина! у меня, какъ-будто послѣ запеканки, слова глотаются прежде, нежели успѣваютъ выскочить изо рта. Учитель… вотъ чтó я тебѣ скажу, сердце! Иванъ Осиповичъ вклепался [5] въ тебя такъ, что… ну, словомъ — разсказать нельзя. Кручинится да горюетъ, какъ покойная бурая, которую пани купила у Жида и которая околѣла послѣ запала. Чтó дѣлать? сжалился надъ бѣднымъ человѣкомъ: пришелъ, на удачу, похлопотать за него».

«Хорошую же ты выбралъ себѣ должность!» прервала Катерина съ нѣкоторою досадой. «Развѣ ты ему сватъ, или родичъ какой? Я совѣтовала бы тебѣ еще набрать изо всего околотка бродягъ себѣ въ кухню, а самому отправиться по міру выпрашивать подъ окнами для нихъ милостыни».

«Да, это все такъ; однакожъ я знаю, что тебѣ любо и слишкомъ любо, что вдзумалось учителю приволокнуться…»

«Мнѣ любо? Слушай, Онисько: если ты говоришь съ тѣмъ, чтобы посмѣяться надо мною, то съ этого мало тебѣ прибудетъ. Стыдно тебѣ же, что ты обносишь бѣдную дѣвушку. Если же вправду такъ думаешь, то ты, вѣрно, уже наиглупѣйшій изо всего села. Слава Богу, я еще не ослѣпла; славу Богу, я еще при своемъ умѣ.... Но ты не съ дуру это сказалъ: я знаю, тебя другое что-то заставило. Ты, вѣрно, думалъ... Нѣтъ, ты недобрый человѣкъ!»

Сказавъ это, она отерла шитымъ рукавомъ своей сорочки слезу, мгновенно блеснувшую и прокатившуюся по жарко зардѣвшейся щечкѣ, будто падающая звѣзда по теплому вечернему небу.

«Чортъ побери всѣхъ на свѣтѣ учителей!» думалъ про себя Онисько, глядя на зардѣвшееся личико Катерины, на которомъ по прежнему показавшаяся улыбка долго спорила съ непріятнымъ чувствомъ и наконецъ разсѣяла его. — «Убей меня громъ на этомъ самомъ мѣстѣ!» вскричалъ онъ наконецъ, не могши преодолѣть внутренняго волненія и обхватывая одной рукою кругленькій станъ ея, «если я не такъ же радъ тому, что ты не любишь Ивана Осиповича, какъ старый бровкó, когда я вынесу ему помои!»

«Нашелъ, чему радоваться! поэтому ты станешь еще болѣе скалить зубы, когда услышишь, что почти всѣ дѣвушки нашего села говорятъ то же».

«Нѣтъ, Катерина, этого не говори. Дѣвушки-то любятъ его. Намедни шли мы съ нимъ черезъ село, такъ то и дѣло, что выглядываютъ изъ-за плетня, словно лягушки изъ болота. Глянь направо — такъ и пропала, а съ лѣвой стороны выглядываетъ другая. Только дьяволъ побери ихъ вмѣстѣ съ учителемъ! Я бы отдалъ штофъ лучшей третьепробной водки, чтобъ узнать отъ тебя, Катерина, любишь ли ты меня хоть на копѣйку?»

«Не знаю, люблю ли я тебя; знаю только, что ни за чтó бы на свѣтѣ не вышла за пьяницу. Кому любо жить съ нимъ? Несчастная доля семьѣ той, гдѣ выберется такой человѣкъ; въ хату и не заглядывай: нищенство да голь; голодныя дѣти плачутъ… Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! пусть Богъ милуетъ: Дрожь обдаетъ меня при одной мысли объ этомъ…»

Тутъ прекрасная Катерина пристально взглянула на него. Какъ осужденный, съ поникнутою головою, погрузился кухмистеръ въ свое протекшее. Тяжелыя думы, порожденія тайнаго утрызенія сердечнаго, вырѣзывались на лицѣ его и показывали ясно, что на душѣ у него не слишкомъ было радостно. Пронзительный взоръ Катерины, казалось, прожигалъ его внутренность и подымалъ наружу всѣ разгульные поступки, проходившіе передъ нимъ длинною, почти безконечною цѣпью.

«Въ самомъ дѣлѣ, на чтó я похожъ? кому угодно житье мое? только что досаждаю пáніи. Что я сдѣлалъ до сихъ поръ такого, за чтó бы сказалъ мнѣ спасибо добрый человѣкъ? Все гулялъ, да гулялъ! Да гудялъ ли когда-нибудь такъ, чтобы и на душѣ, и на сердцѣ было весело? Напьешься какъ собака, да и протрезвишься тоже какъ собака, если не протрезвятъ тебя еще хуже. Нѣтъ, прахъ возьми... собачья моя жизнь!»

Прелестная Катерина, казалось, угадывала его филосовскія разсужденія съ самимъ собою, и потому, положивъ на плечо ему смугленькую руку свою, прошептала въ полголоса: «Не правда ли, Онисько, ты не станешь болѣе пить?»

«Не стану, мое сéрденько, не стану; пусть ему всякая всячина! Все для тебя готовъ сдѣлать».

Дѣвушка посмотрѣла на него умильно, и восхищенный кухмистеръ бросился обнимать ее, осыпая градомъ поцѣлуевъ, какими давно не оглашался мирный и спокойный огородъ Харкá.

Едва только влюбленные поцѣлуи, успѣли раздаться, какъ звонкій и пронзительный голосъ, страшнѣе грома, поразилъ слухъ разнѣжившихся. Поднявъ глаза, кухмистеръ съ ужасомъ увидѣлъ стоявшую на плетнѣ Симониху.

«Славно, славно! ай да ребята! У насъ по селу еще и не знаютъ, какъ парни цѣлуются съ дѣвками, когда батька нѣтъ дома! Славно: ай да мандриковская овечка! Говорите же теперь, что лжетъ поговорка: въ тихомъ омутѣ черти водятся! Такъ вотъ чтó дѣется! такъ вотъ какія шашни!..»

Со слезами на глазахъ, принуждена была красавица уйти въ хату, зная, что ничѣмъ инымъ нельзя было избавиться отъ ядовитыхъ рѣчей содержательницы шинка.

«Типунъ бы тебѣ подъ языкъ, старая вѣдьма!» проговорилъ кухмистеръ. «Тебѣ какое дѣло?»

«Мнѣ какое дѣло?» продолжала неутомимая шинкарка; «вотъ прекрасно! Парни изволятъ лазить черезъ плетни въ чужіе огороды, дѣвки подманиваютъ къ себѣ молодцевъ — и мнѣ нѣтъ дѣла! изволятъ женихаться, цѣлуются — и мнѣ нѣтъ дѣла! Ты слышалъ ли, Карпо?» вскричала она, быстро оборотясь къ мимо проходившему мужику, который, не обращая ни на чтó вниманія, шелъ, помахивая батогомъ, впереди также медленно выступавшей коровы: «слышалъ ли ты? постой на минуточку. Тутъ такая исторія! Харькова дочка…»

«Тьфу, дьяволъ!» вскричалъ кухмистеръ, плюнувъ въ сторону и потерявъ послѣднее терпѣніе. «Самъ сатана перерядился въ эту бабу. Постой, яга! развѣ не найду уже, чѣмъ отплатить тебѣ!»

Тутъ кухмистеръ нашъ занесъ ногу на плетень и въ одно мгновеніе очутился въ панскомъ саду.

Было уже нерано, когда онъ пришелъ на кухню и принялся стряпать ужинъ. Евдоха, однакожъ, не могла не замѣтить во всемъ необыкновенной его разсѣянности. Часто задумчивый кухмистеръ подливалъ уксусу въ сметанную кашу, или съ важнымъ видомъ надвигалъ свою шапку на вертелъ и хотѣлъ жарить ее вмѣсто курицы. За ужиномъ Анна Ивановна никакъ не могла понятъ, отчего каша была кисла до невѣроятности, а соусъ такъ пересоленъ, что не было никакой возможности взять въ ротъ. Единственно только изъ уваженія къ понесеннымъ имъ въ тотъ день трудамъ оставили его въ покоѣ: въ другое время это не прошло бы даромъ нашему герою.

«Нѣтъ, господинъ учитель!» твердилъ онъ, ложась на свою деревянную лавку и подмащивая подъ голову свою куртку, «не видатъ вамъ Катерины, какъ ушей своихъ!» И, завернувъ голову, какъ доморощенный гусь, погрузился въ мечты, а съ ними и въ сонъ.

Примѣчанія:
[1] Мельникъ.
[2] Эти слова въ украинскихъ семинаріяхъ значатъ: пойти въ домашніе учители.
[3] Нива, засѣянная арбузами, дынями, тыквами и. т. п.
[4] Хорошо! хорошо! — Пр. Кулиша. Цяця: — имя существительное и означаетъ: игрушка.
[5] То есть влюбился.

Источникъ: Полное собраніе сочиненій Н. В. Гоголя. Томъ первый. Съ портретомъ автора. — Лейпцигъ: Въ типографіи Бера & Германна, 1863. — С. 45-59.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0