Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - понедѣльникъ, 11 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

Г

Николай Васильевичъ Гоголь († 1852 г.)

Н. В. Гоголь (с портрета Моллера 1841 г.)Гоголь Николай Васильевичъ (1809-1852) занимаетъ одно изъ первыхъ мѣстъ въ рядѣ первоклассныхъ писателей нашей художественной литературы. Какъ Пушкинъ считается отцомъ русской поэзіи, такъ Г. — отцомъ нашей художественной прозы. Литературное величіе Г. озарено ореоломъ неизмѣнной, засвидѣтельствованной всею его жизнію, преданности православной церкви и ея идеаламъ. Онъ родился въ православной, малороссійской, помѣщичьей семьѣ, стариннаго дворянскаго рода, одинъ изъ членовъ котораго (прадѣдъ отца Г.) былъ питомцемъ кіевской духовной академіи и впослѣдствіи священникомъ. Мѣсторожденіе Г. — Сорочинцы, находящіеся на границѣ миргородскаго и полтавскаго уѣздовъ. До десяти лѣтъ онъ воспитывался дома, обучаясь грамотѣ подъ руководствомъ учителя-семинариста. На одиннадцатомъ году его отдали въ гимназію высшихъ наукъ въ Нѣжинѣ, иначе называвшуюся лицеемъ. Большихъ успѣховъ въ наукахъ въ теченіе курса этой гимназіи Г. не оказалъ; выдѣлялся онъ изъ среды товарищей только успѣхами въ рисованіи и сценическомъ искусствѣ, которое страстно любилъ. Уже на школьной скамьѣ Г. проявляетъ характерныя свойства своего духа: религіозность и стремленіе послужить человѣчеству, сдѣлавъ для него что-нибудь великое далѣе>>

Сочиненія

Н. В. Гоголь († 1852 г.)
Выбранныя мѣста изъ переписки съ друзьями.

VII. Объ Одиссеѣ, переводимой Жуковскимъ.
Изъ письма къ Н. М. Языкову.

Появленіе Одиссеи произведетъ эпоху. Одиссея есть рѣшительно совершеннѣйшее произведеніе всѣхъ вѣковъ. Объемъ ея великъ; Иліада предъ нею эпизодъ. Одиссея захватываетъ весь древній міръ, публичную и домашнюю жизнь, всѣ поприща тогдашнихъ людей съ ихъ ремеслами, знаньями, вѣрованьями... Словомъ, трудно даже сказать, чего бы не обняла Одиссея, или чтó бы въ ней было пропущено. Въ продолженіе нѣсколькихъ вѣковъ служила она неизсякаемымъ колодцемъ для древнихъ, а потомъ и для всѣхъ поэтовъ, изъ нея черпавшихъ предметы для безчисленнаго множества трагедій, комедій… Все это разнеслось по всему свѣту, сдѣлалось достояніемъ всѣхъ, а сама Одиссея позабыта. Участь Одиссеи странна: въ Европѣ ее не оцѣнили. Виной этаго отчасти недостатокъ перевода, который бы передавалъ художественно великолѣпнѣйшее произведеніе древности; отчасти недостатокъ языка, въ такой степени богатаго и полнаго, на которомъ отразились бы всѣ безчисленныя, неуловимыя красоты какъ самаго Гомера, такъ и вообще Эллниской рѣчи; отчасти же недостатокъ наконецъ и самаго народа, въ такой степени одареннаго чистотою дѣвственнаго вкуса, какая потребна для того, чтобы почувствовать Гомера.

Теперь переводъ первѣйшаго поэтическаго творенія производится на языкѣ, полнѣйшемъ и богатѣйшемъ всѣхъ Европейскихъ языковъ.

Вся литературная жизнь Жуковскаго была какъ бы приготовленіемъ къ этому дѣлу. Нужно было его стиху выработаться на сочиненіяхъ и переводахъ съ поэтовъ всѣхъ націй и языковъ, чтобы сдѣлаться потомъ способнымъ передать вѣчный стихъ Гомера; уху его наслушаться всѣхъ лиръ, дабы сдѣлаться до того чуткимъ, чтобы и оттѣнокъ Эллинскаго звука не пропалъ. Нужно было, мало того, что влюбиться самому въ Гомера, но получить еще страстное желаніе заставить всѣхъ соотечественниковъ своихъ влюбиться въ Гомера на эстетическую пользу души каждаго изъ нихъ. Нужно было совершиться внутри самаго переводчика многимъ такимъ событіямъ, которыя привели въ бóльшую стройность и спокойствіе его собственную душу, необходимыя для передачи произведенія, замышленнаго въ такой стройности и спокойствіи. Нужно было наконецъ сдѣлаться глубже Христіаниномъ, дабы пріобрѣсти тотъ прозирающій, углубленный взглядъ на жизнь, котораго никто не можетъ имѣть кромѣ Христіанина, уже постигнувшаго значеніе жизни. Вотъ сколькимъ условіямъ нужно было выполниться, чтобы переводъ Одиссеи вышелъ не рабская передача, но послышалось бы въ немъ слово живо — и вся Россія приняла бы Гомера какъ роднаго!

За то вышло что-то чудное. Это не переводъ, но скорѣй возсозданіе, возстановленье, воскресенье Гомера. Переводъ какъ бы еще болѣе вводитъ въ древнюю жизнь, нежели самъ оригиналъ. Переводчикъ незримо сталъ какъ бы истолкователемъ Гомера; сталъ передъ читателями какъ бы какимъ-то зрительнымъ, выясняющимъ стекломъ, сквозь которое еще опредѣлительнѣй и яснѣй выказываются всѣ безчисленныя его сокровища.

По моему всѣ нынѣшнія обстоятельства какъ бы нарочно обстановились такъ, чтобы сдѣлать появленіе Одиссеи почти необходимымъ въ настоящее время: въ литературѣ, какъ и во всемъ, охлажденіе. Какъ очаровываться, такъ и разочаровываться устали и перестали. Даже эти судорожныя, больныя произведенія вѣка, съ примѣсью всякихъ непереварившихся идей, нанесенныхъ политическими и прочими броженіями, стали значительно упадать; только одни задніе чтецы, привыкшіе держаться за хвосты журнальныхъ вождей, еще кое-что перечитываютъ, не замѣчая въ простодушіи, что козлы, ихъ предводившіе, давно уже остановились въ раздумьи, не зная сами, куда повести заблудшія стада свои. Словомъ, именно то время, когда слишкомъ важно появленіе произведенія, стройнаго во всѣхъ частяхъ своихъ, которое изображаетъ жизнь съ отчетливостью изумительной, и отъ котораго вѣетъ спокойствіемъ и простотой почти младенческой.

Одиссея произведетъ у насъ вліяніе какъ вообще на всѣхъ, такъ и отдѣльно на каждаго.

Разсмотримъ то вліяніе, которое она можетъ у насъ произвести вообще на всѣхъ. Одиссея есть именно то произведеніе, въ которомъ заключились всѣ нужныя условія, дабы сдѣлать ее чтеніемъ всеобщимъ и народнымъ. Она соединяетъ всю увлекательность сказки и всю простую правду человѣческаго похожденія, имѣющаго равную заманчивость для всякаго человѣка, кто бы онъ ни былъ. Дворянинъ, мѣщанинъ, купецъ, грамотей и неграмотей, рядовой солдатъ, лакей, ребенокъ обоего пола, начиная съ того возраста, когда ребенокъ начинаетъ любить сказку — ее прочитаютъ и выслушаютъ безъ скуки. Обстоятельство слишкомъ важное, особенно если примемъ въ соображеніе то, что Одиссея есть вмѣстѣ съ тѣмъ самое нравственнѣйнее произведеніе, и что единственно за тѣмъ и предпринята древнимъ поэтомъ, чтобы въ живыхъ образахъ начертать законы дѣйствій тогдашнему человѣку.

Греческое многобожіе не соблазнитъ нашего народа. Народъ нашъ уменъ: онъ растолкуетъ, не ломая головы, даже то, что приводитъ въ-тупикъ умниковъ. Онъ здѣсь увидитъ только доказательство того, какъ трудно человѣку самому безъ Пророковъ и безъ Откровенія свыше дойти до того, чтобы узнать Бога въ истинномъ видѣ, и въ какихъ нелѣпыхъ видахъ станетъ онъ представлять себѣ ликъ Его, раздробивши единство и единосиліе на множество образовъ и силъ. Онъ даже не посмѣется надъ тогдашними язычниками, [признавъ ихъ ни въ чемъ невиноватыми: Пророки имъ не говорили, Христосъ тогда не родился, Апостоловъ не было.] [1] Нѣтъ, народъ нашъ почувствуетъ, что онъ, зная Бога въ Его истинномъ видѣ, имѣя въ рукахъ уже письменный законъ Его, имѣя даже истолкователей воли Его въ отцахъ духовныхъ, молится часто лѣнивѣе и выполняетъ долгъ свой иногда хуже древняго язычника. Народъ смекнетъ, почему та же верховная сила помогала и язычнику за его добрую жизнь и усердную молитву, не смотря на то, что онъ по невѣжеству взывалъ къ ней въ лицѣ Посейдоновъ, Кроновъ, Гефестовъ, Геліосовъ, Кипридъ и всей вереницы, которую наплело играющее воображеніе Грековъ. Словомъ, многобожіе оставитъ онъ въ сторонѣ, а извлечетъ изъ Одиссеи то, что ему слѣдуетъ изъ нея извлечь — то, что ощутительно въ ней видимо всѣмъ, что легло въ духъ ея содержанія, и для чего написана сама Одиссея: то есть, что человѣку, вездѣ, на всякомъ поприщѣ, предстоитъ много бѣдъ; что нужно съ ними бороться, для того и жизнь дана человѣку; что ни въ какомъ случаѣ не слѣдуетъ унывать, какъ не унывалъ и Улиссъ, который во всякую трудную и тяжелую минуту обращался къ своему сердцу, не подозрѣвая самъ, что, таковымъ внутреннимъ обращеніемъ къ самому себѣ, онъ уже какъ язычникъ творилъ ту внутреннюю молитву Богу, которую въ минуту бѣдствій, совершаетъ всякой человѣкъ, даже не имѣющій никакого понятія о Богѣ. Вотъ то общее, тотъ живой духъ ея содержанія, которымъ произведетъ на всѣхъ впечатлѣніе Одиссея, прежде-нежели одни восхитятся ея поэтическими достоинствами, вѣрностью картинъ и живостью описаній, прежде-нежели другіе поразятся раскрытіемъ сокровищъ древности въ такихъ подробностяхъ, въ какихъ не сохранили ее ни ваяніе, ни живопись, ни вообще всѣ древніе памятники, прежде-нежели третьи останутся изумлены необыкновеннымъ познаніемъ всѣхъ изгибовъ души человѣческой, которые всѣ были вѣдомы всевидѣвшему слѣпцу, прежде-нежели четвертые будутъ поражены глубокимъ вѣдѣніемъ государственнымъ, знаніемъ трудной науки править людьми и властвовать ими, чѣмъ обладалъ также божественный старецъ, законодатель и своего и грядущихъ поколѣній — словомъ, прежде-нежели кто-либо завлечется чѣмъ-нибудь отдѣльно въ Одиссеѣ, сообразно своему ремеслу, занятіямъ, наклонностямъ и своей личной особенности. И все по тому, что слишкомъ осязательно слышенъ этотъ духъ ея содержанія, эта внутренняя сущность его; что ни въ одномъ твореніи не проступаетъ она такъ сильно наружу, проникая все и преобладая надъ всѣмъ, особенно, когда разсмотрѣть еще, какъ ярки всѣ эпизоды, изъ которыхъ каждый въ-силахъ ослабить главное.

Отъ чего жъ такъ сильно это слышится всѣмъ? Отъ того, что залегло это глубоко въ самую душу древняго поэта. Видишь на всякомъ шагу, какъ хотѣлъ онъ облечь во всю обворожительную красоту поэзіи то, что хотѣлъ бы утвердить навѣки въ людяхъ; какъ стремился укрѣпить въ народныхъ обычаяхъ то, что въ нихъ похвально; напомнить человѣку лучшее и святѣйшее, что есть въ немъ и что онъ способенъ позабыть всякую минуту; оставить въ каждомъ лицѣ своемъ примѣръ каждому на его отдѣльномъ поприщѣ, а всѣмъ вообще оставить примѣръ въ своемъ неутомимомъ Улиссѣ на общечеловѣческомъ поприщѣ.

Это строгое почитаніе обычаевъ, это благоговѣйное уваженіе власти и начальниковъ, не смотря на ограниченные предѣлы самой власти, эта дѣвственная стыдливость юношей, эта благость и благодушное безгнѣвіе старцевъ, это радушное гостепріимство, это уваженіе и почти благоговѣніе къ человѣку, какъ представителю образа Божія, это вѣрованіе, что ни одна благая мысль не зараждается въ головѣ его безъ верховной воли высшаго существа, и что ничего не можетъ онъ сдѣлать своими собственными силами — словомъ все, всякая малѣйшая черта въ Одиссеѣ говоритъ о внутреннемъ желаніи поэта всѣхъ поэтовъ — оставить древнему человѣку живую и полную книгу законодательства въ то время, когда еще не было ни законодателей, ни учредителей порядковъ; когда еще никакими гражданскими и письменными постановленіями не были опредѣлены отношенія людей; когда люди еще многаго не вѣдали и даже не предчувствовали, и когда одинъ только божественный старець все видѣлъ, слышалъ, соображалъ и предчувствовалъ, слѣпецъ, лишенный зрѣнія, общаго всѣмъ людямъ, и вооруженный тѣмъ внутреннимъ окомъ, котораго не имѣютъ люди.

И какъ искусно сокрытъ весь трудъ многолѣтнихъ обдумываній подъ простотой самаго простодушнѣйшаго повѣствованія! Кажется, какъ бы собравъ весь людъ въ одну семью и усѣвшись среди ихъ самъ, какъ дѣдъ среди внуковъ, готовый даже съ ними ребячиться, ведетъ онъ добродушный расказъ свой и только заботится о томъ, чтобы не утомить никого, не запугать неумѣстною длиннотой поученья, но развѣять и разнести его невидимо по всему творенію; чтобы, играя, набрались всѣ того, что дано не на игрушку человѣку, и незамѣтно бы надышались тѣмъ, что зналъ онъ и видѣлъ лучшаго на своемъ вѣку и въ своемъ вѣкѣ. Можно бы почесть все за изливающуюся безъ приготовленія сказку, если бы по внимательномъ разсмотрѣніи уже потомъ не открывалась удивительная постройка всего цѣлаго и порознь каждой пѣсни. Какъ глупы Нѣмецкіе умники, выдумавшіе, будто Гомеръ миѳъ, а всѣ творенія его — народныя пѣсни и рапсодіи!

Но разсмотримъ то вліяніе, которое можетъ произвесть у насъ Одиссея отдѣльно на каждаго. Во-первыхъ она подѣйствуетъ на пишущую нашу братію, на сочинителей нашихъ. Она возвратитъ многихъ къ свѣту, проведя ихъ, какъ искусный лоцманъ, сквозь сумятицу и мглу, нанесенную неустроенными, неорганизовавшимися писателями. Она снова напомнитъ намъ всѣмъ, въ какой безхитростной простотѣ нужно возсоздавать природу, какъ уяснять всякую мысль до ясности почти ощутительной, въ какомъ уравновѣшенномъ спокойствіи должна изливаться рѣчь наша. Она вновь дастъ почувствовать всѣмъ нашимъ писателямъ ту старую истину, которую вѣкъ мы должны помнить и которую всегда позабываемъ, а именно: по тѣхъ поръ не приниматься за перо, пока все въ головѣ не установится въ такой ясности и порядкѣ, что даже ребенокъ въ силахъ будетъ понять и удержать все въ памяти. Еще болѣе, нежели на самихъ писателей, Одиссея подѣйствуетъ на тѣхъ, которые только готовятся въ писатели и, находясь въ гимназіяхъ и университетахъ, видятъ передъ собою такъ туманно и неясно свое будущее поприще; ихъ она можетъ навести съ самаго начала на прямой путь, избавивъ отъ лишняго шатанія по кривымъ закоулкамъ, по которымъ изрядно натолкались ихъ предшественники.

Во-вторыхъ Одиссея подѣйствуетъ на вкусъ и на развитіе эстетическаго чувства. Она освѣжитъ критику. Критика устала и запуталась отъ разборовъ загадочныхъ произведеній новѣйшей литературы, съ-горя бросилась въ сторону и, уклонившись отъ вопросовъ литературныхъ, понесла дичь. По поводу Одиссеи можетъ появиться много истинно-дѣльныхъ критикъ, тѣмъ болѣе, что врядъ ли есть на свѣтѣ другое произведеніе, на которое можно было бы взглянуть съ такихъ многихъ сторонъ, какъ на Одиссею. Я увѣренъ, что толки, разборы, разсужденія, замѣчанія и мысли, ею возбужденныя, будутъ раздаваться у насъ въ журналахъ въ продолженіе многихъ лѣтъ. Читатели будутъ отъ этого не въ убыткѣ: критики объ Одиссеѣ не будутъ ничтожны. Для нихъ потребуется много перечесть, оглянуть вновь, перечувствовать и перемыслить; пустой верхоглядъ ненайдется даже, что и сказать объ Одиссеѣ.

Въ-третьихъ Одиссея, своею Русскою одеждой, въ которую облекъ ее Жуковскій, можетъ подѣйствовать значительно на очищеніе языка. Еще ни у кого изъ нашихъ писателей, не только у Жуковскаго, во всемъ, что ни писалъ онъ доселѣ, но даже у Пушкина и Крылова, которые часто точнѣе его на слова и выраженія, не достигала до такой полноты Русская рѣчь. Тутъ заключились всѣ ея извороты и обороты во всѣхъ видоизмѣненіяхъ. Безконечно-огромные періоды, которые у всякаго другаго были бы вялы, темны, и періоды сжатые, краткіе, которые у другаго были бы черствы, обрубленны, ожесточили бы рѣчь, у него такъ братски улегаются другъ возлѣ друга, всѣ переходы и встрѣчи противоположностей совершаются въ такомъ благозвучіи, все такъ и сливается въ одно, улетучивая тяжелый громоздъ всего цѣлаго, что, кажется, какъ бы пропалъ вовсе всякой слогъ и складъ рѣчи: ихъ нѣтъ, какъ нѣтъ и самаго переводчика. Намѣсто его стоитъ предъ глазами старецъ Гомеръ — и слышатся тѣ величавыя, вѣчныя рѣчи, которыя не принадлежатъ устамъ какого-нибудь человѣка, но которыхъ удѣлъ — вѣчно раздаваться въ мірѣ.

Здѣсь-то увидятъ наши писатели, съ какой разумной осмотрительностью нужно употреблять слова и выраженія; какъ всякому простому слову можно возвратить его возвышенное достоинство умѣньемъ помѣстить его въ надлежащемъ мѣстѣ, и какъ много значитъ для такаго сочиненія, которое назначается на всеобщее употребленіе и есть сочиненіе геніальное, это наружное благоприличіе, эта внѣшняя обработка всего: тутъ малѣйшая соринка замѣтна и всѣмъ бросается въ глаза. Жуковскій сравниваетъ весьма справедливо эти соринки съ бумажками, которыя стали бы валяться въ великолѣпно убранной комнатѣ, гдѣ все сіяетъ ясностью зеркала, начиная отъ потолка до паркета; всякой вошедшій прежде всего увидитъ эти бумажки, именно по тому же самому, по чему бы онъ ихъ вовсе не примѣтилъ въ неприбранной нечистой комнатѣ.

Въ-четвертыхъ Одиссея подѣйствуетъ въ любознательномъ отношеніи, какъ на занимающихся науками, такъ и на неучившихся никакой наукѣ, распространяя живое познаніе древняго міра. Ни въ какой исторіи не начитаешь того, чтó отыщешь въ Одиссеѣ. Отъ нея такъ и дышетъ временемъ минувшимъ; древній человѣкъ, какъ живой, такъ и стоитъ передъ глазами, какъ будто ты еще вчера его видѣлъ и говорилъ съ нимъ. Такъ его и видишь во всѣхъ его дѣйствіяхъ, во всѣ часы дня: какъ приготовляется онъ благоговѣйно къ жертвоприношенію, какъ бесѣдуетъ чинно съ гостемъ за пировою чашей, какъ одѣвается, какъ выходитъ на площадь, какъ слушаетъ старца, какъ поучаетъ юношу; его домъ, его колесница, его спальня, малѣйшая мебель въ домѣ, отъ подвижныхъ столовъ до ременной петли у дверей — все передъ глазами, еще свѣжѣй, нежели въ отрытой изъ земли Помпеѣ.

Наконецъ я даже думаю, что появленіе Одиссеи произведетъ впечатлѣніе на современный духъ нашего общества вообще. Именно въ нынѣшнее время, когда таинственною волей Провидѣнія сталъ слышаться повсюду болѣзненный ропотъ неудовлетворенія, голосъ неудовольствія человѣческаго на все, что ни есть на свѣтѣ: на время, на самаго себя; когда всѣмъ наконецъ начинаетъ становиться подозрительнымъ то совершенство, на которое возвели насъ наша новѣйшая гражданственность и просвѣщеніе; когда слышна у всякаго какая-то безотчетная жажда быть не тѣмъ, чѣмъ онъ есть, можетъ быть, произшедшая отъ прекраснаго источника — быть лучше; когда, сквозь нелѣпые крики и опрометчивыя проповѣдыванія новыхъ, еще темно-услышанныхъ идей, слышно какое-то всеобщее стремленіе стать ближе къ какой-то желанной серединѣ, найти настоящій законъ дѣйствій какъ въ массахъ, такъ и въ отдѣльно взятыхъ лицахъ — словомъ, въ это именно время Одиссея поразитъ величавостію патріархальною древняго быта, простою несложностью общественныхъ пружинъ, свѣжестью жизни, непритупленною, младенческою ясностью человѣка. Въ Одиссеѣ услышитъ сильный упрекъ себѣ нашъ XIX вѣкъ — и упрекамъ не будетъ конца, по мѣрѣ того, какъ станетъ онъ поболѣе всматриваться въ нее и вчитываться.

Что можетъ быть, на примѣръ, уже сильнѣе того упрека, который раздастся въ душѣ, когда разглядишь, какъ древній человѣкъ, съ своими небольшими орудіями, со всѣмъ несовершенствомъ своей религіи, дозволявшей даже обманывать, мстить и прибѣгать къ коварству для истребленія врага, съ своей непокорной, жесткой, несклонной къ повиновенію природой, съ своими ничтожными законами, умѣлъ, однако же однимъ только простымъ исполненіемъ обычаевъ старины и обрядовъ, которые не безъ смысла были установлены древними мудрецами и заповѣданы передаваться въ видѣ святыни отъ отца къ сыну, однимъ только простымъ исполненіемъ этихъ обычаевъ дошелъ до того, что пріобрѣлъ какую-то стройность и даже красоту поступковъ, такъ-что все въ немъ сдѣлалось величаво съ ногъ до головы, отъ рѣчи до простаго движенія и даже до складки платья — и, кажется, какъ бы дѣйствительно слышишь въ немъ богоподобное происхожденіе человѣка? А мы, со всѣми нашими огромными средствами и орудіями къ совершенствованію, съ опытами всѣхъ вѣковъ, съ гибкой, перемѣнчивой нашей природой, съ религіей, которая именно дана намъ на то, чтобы сдѣлать изъ насъ святыхъ и небесныхъ людей, со всѣми этими орудіями, умѣли дойти до какаго-то неряшества и неустройства, какъ внѣшняго, такъ и внутренняго, умѣли сдѣлаться лоскутными, мелкими, отъ головы до самаго платья нашего, и, ко всему еще въ-прибавку опротивѣли до того другъ другу, что не уважаетъ никто никого, даже не выключая и тѣхъ, которые толкуютъ объ уваженіи ко всѣмъ.

Словомъ: на страждущихъ и болѣющихъ отъ своего Европейскаго совершенства Одиссея подѣйствуетъ. Много напомнитъ она имъ младенчески-прекраснаго, которое, увы! утрачено, но которое должно возвратить себѣ человѣчество, какъ свое законное наслѣдство. Многіе надъ многимъ призадумаются. А между-тѣмъ многое изъ временъ патріархальныхъ, съ которыми есть такое сродство въ Русской природѣ, разлито невидимо по лицу Русской земли. Благоухающими устами поэзіи навѣвается на души то, чего не внесешь въ нихъ никакими законами и никакою властію.

Примѣчаніе:
[1] Дополнено по изданію: Выбранныя мѣста изъ переписки съ друзьями Николая Гоголя. — СПб.: Въ Типографіи Департамента внешней торговли, 1847. — С. 46. (Прим. — А. К.)

Источникъ: Н. Гоголь. Объ Одиссеѣ, переводимой Жуковскимъ. Изъ письма къ Н. М. Языкову. // Современникъ. Издатели и редакторы: въ 1836 А. С. Пушкинъ; въ 1837 В. А. Жуковскій и Князь П. А. Вяземскій съ нѣкоторыми другими литераторами. Съ 1838 П. А. Плетневъ. Томъ сорокъ третій. — СПб.: Въ типографіи Военно-Учебныхъ Заведеній, 1846. — С. 175-188.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0