Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - вторникъ, 22 августа 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 19.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

Г

Николай Васильевичъ Гоголь († 1852 г.)

Н. В. Гоголь (с портрета Моллера 1841 г.)Гоголь Николай Васильевичъ (1809-1852) занимаетъ одно изъ первыхъ мѣстъ въ рядѣ первоклассныхъ писателей нашей художественной литературы. Какъ Пушкинъ считается отцомъ русской поэзіи, такъ Г. — отцомъ нашей художественной прозы. Литературное величіе Г. озарено ореоломъ неизмѣнной, засвидѣтельствованной всею его жизнію, преданности православной церкви и ея идеаламъ. Онъ родился въ православной, малороссійской, помѣщичьей семьѣ, стариннаго дворянскаго рода, одинъ изъ членовъ котораго (прадѣдъ отца Г.) былъ питомцемъ кіевской духовной академіи и впослѣдствіи священникомъ. Мѣсторожденіе Г. — Сорочинцы, находящіеся на границѣ миргородскаго и полтавскаго уѣздовъ. До десяти лѣтъ онъ воспитывался дома, обучаясь грамотѣ подъ руководствомъ учителя-семинариста. На одиннадцатомъ году его отдали въ гимназію высшихъ наукъ въ Нѣжинѣ, иначе называвшуюся лицеемъ. Большихъ успѣховъ въ наукахъ въ теченіе курса этой гимназіи Г. не оказалъ; выдѣлялся онъ изъ среды товарищей только успѣхами въ рисованіи и сценическомъ искусствѣ, которое страстно любилъ. Уже на школьной скамьѣ Г. проявляетъ характерныя свойства своего духа: религіозность и стремленіе послужить человѣчеству, сдѣлавъ для него что-нибудь великое далѣе>>

Сочиненія

Н. В. Гоголь († 1852 г.)
«Арабески».

Часть первая.
Глава изъ историческаго романа.

Между тѣмъ посланникъ нашъ переѣхалъ границу, разграничивающую нынѣ Пирятскій повѣтъ отъ Лубенскаго. Общихъ ѣзжалыхъ дорогъ тогда не было въ Малороссіи; но почти каждому извѣстна была какая нибудь особенная, по мнѣнію его, самая ближайшая. Часто такая дорога, уклоняясь отъ ровной поверхности, проскальзывала въ рытвины, царапалась по косогору, вѣшалась надъ провалами, и одинъ неровный, слегка протоптанный подковою коня слѣдъ, означалъ ея уклоненія. Достаточно было ввалиться въ лѣсъ или на безлюдное поле, чтобы заставить странствующаго рыцаря не разбирать ночлегомъ. Главное же неудобство для путешественника, неознакомленнаго съ мѣстами, было то, что онъ долженъ былъ на разстояніи 50 или 100 ружейныхъ выстрѣловъ, вывѣдывать и выспрашивать пути у жителей, которыхъ показанія всегда почти разногласили.

Пустивъ повода и наклонивъ голову, всадникъ нашъ давно уже погруженъ былъ въ раздумье, и только изрѣдка попадавшіяся кочки и пни срубленныхъ деревъ, заставляя спотыкаться вѣрнаго его товарища, борзаго коня, перерѣзывали разомъ его думы, которыя снова разноцвѣтнымъ ожерельемъ низались въ головѣ его. Въ первый разъ еще случалось ему выполнять такое порученіе: ѣхать, Богъ знаетъ куда, въ незаселенныя степи Украйны! и кто этотъ Глечикъ?.. какая нужда Казимиру до начальника какой-то шайки, называвшаго себя полковникомъ Миргородскаго полку?.. Ему не объявлено было ничего удовлетворительнаго ни о характерѣ, ни о силѣ его, ни о томъ, какія онъ имѣетъ сношенія, и съ кѣмъ?.. Къ чему же эта осторожность, какую нужно было имѣть въ рѣчахъ съ нимъ? Зачѣмъ перелетать такую даль, чтобы только доставить ему свѣдѣнія о событіяхъ, волновавшихъ Варшаву? И чѣмъ могъ быть полезенъ такой отдаленный союзникъ?.. Мысленно досадовалъ путешественникъ на себя, что не вывѣдалъ обстоятельно объ этомъ отъ Бригитты: ей, безъ сомнѣнія, сколько нибудь были извѣстны причины такого страннаго посольства. Солнце медленно прощалось съ землею. Живописныя облака, обхваченныя по краямъ огненными лучами, поминутно мѣняясь и разрываясь, будто чудныя тѣни волшебнаго фонаря, летѣли по воздуху. Сумерки угрюмо надвигали сизую тѣнь свою и притворяли мало помалу ставни окошекъ, освѣщавшихъ свѣтлый Божій міръ. Въ это время путникъ нашъ, послѣ долгаго степного странствія, въѣхалъ въ лѣсъ. Раздѣтыя безжалостною осенью деревья сквозили, какъ рѣшето, и казалось, дрожали отъ вечерняго холода. Желтые листья, какъ объѣдки и битые ковши отъ недавняго пиршества, валялись неприбранные, и одинъ только шелестъ ихъ, ходя по лѣсу, давалъ знать о присутствіи въ немъ нашего всадника. Сквозь обнаженную вершину лѣса темнѣло небо; рѣзкій вѣтеръ подымался съ поля и мчалъ заунывные свои вопли въ гущу лѣса. Путникъ поневолѣ задумался и остановилъ коня своего въ нерѣшимости, что предпринять, потому, что дорога совершенно изчезла и передъ нимъ торчалъ одинъ только лѣсъ, да неизвѣстность; какъ вдругъ громкій голосъ: цобъ, цобъ! поразилъ слухъ его, тяжело нагруженный возъ заскрипѣлъ, и пара воловъ показалась изъ-за деревьевъ. Надобно вообразить себя на мѣстѣ путешественника, чтобы вполнѣ почувствовать радость такой встрѣчи. Луна въ это время вырѣзалась на небѣ. Серебряный свѣтъ, перепутанный тѣнью отъ деревъ, палъ рѣшеткою на землю, освѣтивъ далеко окрестность, и Лапчинскій увидѣлъ передъ собою дюжаго пожилого селянина. Сѣдые, закрученные внизъ усы его, гордо покоились на смугломъ, означенномъ рѣзкими мускулами лицѣ, которое такъ простодушно оттѣняла какая-то азіятская безпечность. По чернымъ бровямъ серебрилась сѣдина; огонь вылеталъ изъ небольшихъ карихъ глазъ и въ огнѣ томъ высвѣчивались поперемѣнно то хитрость, то простодушіе. На головѣ у него была черная казацкая шапка съ синимъ верхомъ. Коротенькій нагольный тулупъ, затянутый яркоцвѣтнымъ поясомъ, служилъ непроницаемыми латами отъ холода; сверхъ этого одѣянія, въ добавку накинутъ былъ обыкновенный кобенякъ изъ толстаго смураго сукна, который и понынѣ носятъ малороссійскіе мужики. Изъ-за пояса торчала пищаль и изогнутая татарская сабля — оружіе, которое въ тогдашнія смутныя времена всякой Козакъ, ратникъ и селянинъ, почиталъ необходимостью всегда имѣть при себѣ.

— «Помогай Боже, землякъ!» сказалъ онъ, остановивъ воловъ и обнаживъ увѣнчанную только на верхушкѣ кистью волосъ голову, въ знакъ того уваженія, какое обыкновенно оказывали тогда простые поселяне ратнымъ людямъ. Надобно припомнить, что Лапчинскій, во избѣжаніе непріятностей, какимъ бы онъ неминуемо подвергнулся отъ жителей, нетерпѣвшихъ всего, что только носило названіе Ляха или принадлежало Ляхамъ, принужденъ былъ перемѣнить щегольской костюмъ свой на скромное одѣяніе козацкаго десятника.

Всадникъ нашъ отвѣчалъ легкимъ наклоненіемъ головы на сіе привѣтствіе. — «Не знаешь ли, землякъ», молвилъ онъ съ ласковымъ видомъ: «далеко ли отсюда до Ромодановскаго шляху?»

— «Не съумѣю, добродію, сказать вдругъ; повремените немножко!» — Тутъ принялся онъ высчитывать, что выражали машинально сгибаемые имъ пальцы. — «До Ромодановскаго шляху!.. Какъ бы вамъ сказать... оно не такъ, чтобы близко. Знаете, Козаки наши немного было перетрусили: кто-то пронесъ слухъ, что все шляхетство собирается къ намъ на Сулу въ гости. — Ну, спохватились съ дуру и разломали мосты; такъ вамъ, добродію, чтобы не пришлось давать большихъ объѣздовъ. Впрочемъ, Богъ его знаетъ: я говорю это потому, что другіе говорятъ... такъ, можетъ быть, выберется и короткій путь; только, знаете, теперь время осеннее... то станется, что и далеко... Только опять же, какъ подумаешь, то кажется, что и близко. Вотъ другое дѣло, если бъ были поставлены столбы по дорогѣ, какіе, безъ сомнѣнія сами, добродію, если бывали въ Польшѣ и встрѣчали по тамошнимъ дорогамъ…»

Не должно удивляться противорѣчіямъ, испестрявшимъ монологъ нашего поселянина. Кромѣ дѣйствительной неизвѣстности, Малороссіяне любили поусомниться и въ самомъ знакомомъ имъ дѣлѣ. Малороссіянинъ и донынѣ ничего не скажетъ наобумъ, но разъ десять поправитъ себя, а иногда съ умысломъ запутаетъ своего слушателя такъ, что тотъ къ изумленію своему видитъ, что до такого-то мѣста и далеко, и близко.

— «Куда же, покрайней мѣрѣ, мнѣ теперь держать путь?» спросилъ странникъ, вперивъ испытующій взоръ на своего наставника.

Тутъ селянинъ нашъ осмотрѣлъ его хорошенько съ головы до ногъ. «А вы, добродію, хотите теперь ѣхать?»

— «Почему же не теперь?»

— «Богъ съ вами! теперь и нашъ братъ, здѣшній, уже сильно подумавши развѣ поѣдетъ. Знаешь, мосьпане, вѣдь намъ стóитъ только проѣхать такое время, въ какое добрый мужикъ успѣетъ вымолотить полкопны жита, чтобы заслышать собачій лай съ моего двора. Все бы лучше опочить въ теплой хатѣ, а завтра хоть и съ Богомъ!»

Отъ такого предложенія нельзя было отказаться путнику, который, кажется, того только и ожидалъ.

— «А куда», спросилъ дорогою поселянинъ нашъ своего будущаго гостя: «лежитъ путь вамъ, мосьпане?»

— «Ѣду-то я далеко, на ту сторону Ворскла, къ Миргородскому полковнику Глечику. Что, землякъ, не знаешь ли и ты его?»

— «Какъ не знать этой старой собаки, которая ни себѣ, ни другимъ добра на полшеляго не сдѣлала. А изъ какихъ мѣстъ Богъ несетъ?»

— «Изъ великой станицы, что подъ Лохвицею».

— «Какъ же это, добродію! мы не слышали ничего про то, чтобы станица была подъ Лохвицею?» — Тутъ вонзилъ онъ въ него острый взоръ свой, который, казалось, хотѣлъ выпытать его душу. — «И то сказать! гдѣ уже мужику знать все про войсковыя дѣла; до нашего захолустья еще и слухи не дошли объ этомъ».

Посланникъ нашъ спохватился, что не нужно бросать осторожности въ розсказняхъ и съ простымъ селяниномъ, и потому, собравшись немного съ мыслями, продолжалъ: «То есть, вотъ видишь, землякъ, навѣрное я еще не могу сказать. Въ самой-то станицѣ я не былъ, а встрѣтившійся подъ Лохвицею запорожскій сотникъ Шляйко, узнавъ, что я ѣду въ эти мѣста, далъ мнѣ грамотку къ Миргородскому полковнику. Летѣлъ онъ, какъ угорѣлый; изъ разспросовъ его я ничего не могъ узнать навѣрное. Недавно передъ тѣмъ возвратился я изъ Варшавы... Видишь, онъ можетъ быть имѣлъ причины недовѣрять мнѣ... то есть... онъ... ты, думаю, понимаешь меня».

— «Понимаю! гдѣ уже намъ, темнымъ людямъ, разжевать, какъ слѣдуетъ!»

Гость во все это время ѣхалъ шагомъ, уравнивая легкую поступь своего гордаго коня съ лѣнивою выступкою тяжелыхъ воловъ, впереди которыхъ съ флегматическою важностью шелъ селянинъ, помахивая батогомъ и потягивая коротенькую люльку [1]. Дымъ отъ нея обнималъ облаками смуглое лице его, которое, освѣщаясь иногда вспыхивавшимъ огонькомъ, казалось лицемъ какого нибудь упыря, выказывавшимся по временамъ изъ непробуднаго болотнаго тумана и сѣявшимъ искры чуднаго огня. Это заставляло Лапчинскаго чаще всматриваться ему въ глаза, чтобъ удостовѣриться, точно ли то былъ его товарищъ.

Но селянинъ нашъ самъ отгонялъ всякое на счетъ его сомнѣніе, не давая минуты задуматься своему гостю. — «Слыхали-ль вы, добродію, про таковое диво?» говорилъ онъ, не выпуская изо рта своей трубки: «видишь ли сосну, вонъ далеко, далеко чернѣетъ передъ нами?» и путникъ къ удивленію своему точно увидѣлъ сосну. Какимъ образомъ зашла она сюда, когда во всей почти этой сторонѣ Малороссіи, на разстояніи можетъ быть по сту верстъ во всѣ стороны, взоръ не отыскивалъ этой суровой жилицы сѣвера? Невольно вперилъ онъ на нее глаза свои: она одна только посреди обнаженнаго лѣса сохраняла, казалось, жизнь, но жизнь ли это? Это была мумія, которую съ изумленіемъ отыскиваютъ между голыми скелетами, одну не сокрушенную тлѣніемъ. Въ ней видны тѣ же черты, та же прекрасная форма человѣка объемлетъ ее. Но, Боже! въ какомъ видѣ! Неотразимое, непонятное чувство тоски и ужаса врывается въ душу при взглядѣ на жалкій обманъ, которымъ суетное искуство силится выхватить и удержать тѣнь, одну только тѣнь жизни изъ челюстей разрушенія.

— «То еще не диво, что сосна, а вотъ что диво: лѣтъ за пятьдесятъ передъ тѣмъ, какъ мы балагуримъ съ вами, жилъ, чуть ли не на вотъ этомъ мѣстѣ, въ хоромахъ великій панъ. Воевода ли онъ былъ, сотникъ ли какой, или просто панъ, этого я не могу сказать; знаю только, что онъ былъ Ляхъ и не нашей православной вѣры. Жилъ онъ, какъ всѣ нечистые польскіе паны живутъ: домъ съ утра до вечера ходенемъ ходилъ отъ вина да отъ пѣсенъ, и далече прохватывала дрожь Христіанина, когда онъ слышалъ раздававшіеся изъ лѣсу крики. Хлопцы изъ дворни его то и дѣло что наѣздничали по окрестностямъ, да обирали бѣдныхъ жителей. Этого мало. Стали обворовывать да обдирать Божьи церкви, такъ что Христіанамъ приходилось жудко. Что станешь дѣлать! ихъ горсть, а дворни-то, можетъ быть, съ полторы сотни, да и на каждаго бердыши, самопалы и вся збруя ратная. Вотъ и вызвался одинъ дьяконъ — какъ уже его звали и изъ какого приходу онъ былъ, ей Богу, добродію, не знаю; — вызвался и пришелъ въ лѣсъ. Если бы теперь не ночь, да не засыпало листьемъ, то я, можетъ статься, показалъ бы вамъ остатки этого дьявольскаго гнѣзда. На ту пору — такъ видно самъ Богъ уже хотѣлъ — былъ у нихъ какой-то окаянный праздникъ. У дьякона вѣщее застучало, какъ на зарѣ дятелъ. Скрѣпившись, сколько доставало духу, толкнулся въ ворота, запертыя толпившимся народомъ. Цымбалы и бандуры бренчали и гудѣли, словно на сватьбѣ, а пьяные паны и дворня изо всей силы отдирали краковякъ. Едва только увидѣли дьякона, какъ и закричали: «Зачѣмъ сюда принесло попа?» а панъ говоритъ: «Гей, хлопцы! налейте-ка попу водки: пусть его танцуетъ съ нами, добрыми Христіанами, краковякъ, да подгоняйте его хорошенько батожьемъ». Дьяконъ, исполнившись видно Святаго Духа, началъ представлять нечестивымъ весь грѣхъ беззаконнаго житья ихъ, и какія на томъ свѣтѣ будутъ имъ муки, и какъ будутъ они плясать въ пеклѣ [2], только не по своей волѣ, а понуждаемые горячими вилами чертей. — «А! такъ ты еще и проповѣдь читаешь! Гей, хлопцы! поднимите попа на крылосъ, а чтобъ не простудилъ горла, накиньте ему галстухъ на шею!» И тутъ же челядь съ нечеловѣчьимъ смѣхомъ и гиканьемъ встащила несчастнаго дьякона на ту самую сосну, мимо которой лежитъ намъ путь. Позвольте, добродію: тутъ-то и исторія: сосна эта какъ разъ стояла передъ хоромами и какъ нарочно еще передъ самыми окошками панской свѣтлицы. Вотъ какъ ночь уже разогнала всѣхъ: кого на лавку, кого подъ лавку, пану нашему чудится, что на него каплетъ что-то холодное. Дрожь проняла его; метнулся, какъ полоумный, съ постели, смотритъ: колючія вѣтви сосны царапаются къ нему сквозь стѣну и будто живыя, вытягиваются длиннѣе, длиннѣе и какъ разъ достаютъ до него. Перекрестился, можетъ быть, въ первый разъ отъ роду нашъ панъ, когда увидѣлъ, что изъ нихъ каплетъ человѣчья кровь, сначала холодная какъ ледъ, а потомъ жжетъ да и только! Къ окну — такъ и ноги подкосились: сосна вся посинѣла, какъ мертвецъ, и страшно киваетъ ему черною, всклокоченною бородою. Сначала было думалъ панъ, не хмель ли бродитъ у него въ головѣ: такъ на слѣдующую ночь то же диво, и вся дворня въ одинъ голосъ, что по лѣсу то и дѣло что отпѣваютъ усопшаго такимъ страшнымъ голосомъ, что всякаго морозъ дралъ по кожѣ и волосы щетиною поднимались на головѣ. Чего ужь не дѣлали: и погребли съ честью тѣло дьякона, и принимались было рубить сосну, — такъ сѣкира не беретъ: что ни ударятъ, топоръ вызубрится, а дерево стóнетъ, будто дитя некрещеное. Рѣшились наконецъ бросить это окаянное мѣсто. Вотъ каждый день и соберется вся челядь, осѣдлаютъ коней, заберутъ все съ собою и выѣдутъ, еще черти не бьются на кулачки; ѣдутъ, ѣдутъ, до самаго вечера: кажись, Богъ знаетъ куда заѣхали! Остановятся ночевать — смотрятъ, знакомыя все мѣста: опять тотъ же дикой лѣсъ, тѣ же хоромы, а проклятая сосна, протягивая вѣтви, словно руки, хватаетъ пана и обдаетъ его кровавыми каплями; а черная, всклокоченная борода такъ же жутко киваетъ ему...»

Тутъ разскащикъ нашъ стремительно ударилъ въ слушателя огненными глазами своими, блиставшими еще ярче посреди ночи, и казалось, не безъ удовольствія замѣтилъ въ немъ впечатлѣніе, произведеняое его разсказомъ. Дѣйствительно путникъ нашъ не могъ не ощутить какого-то тайно врывавшагося въ душу страха и съ безпокойствомъ посматривалъ вокругъ.

Въ это время поравнялись они съ сосной. Серебряный свѣтъ падалъ на печальныя вѣтви и отбрасывавшіяся отъ нихъ тѣни, будто продолженіе ихъ, переламливаясь о встрѣчныя деревья, ложились безконечною лѣстницею на землю. Вѣтеръ слегка покачивалъ вершину и когда путникъ, немного проѣхавъ, оглянулся назадъ, то ему показалось, что какой нибудь непріязненный духъ, принявъ дикій, величественный образъ, медленно слѣдовалъ за нимъ, печально покачивая угрюмою бородою и раскидывая темнозеленыя объятія свои, въ намѣреніи схватить его.

— «Что же далѣе случилось?» спросилъ онъ умолкнувшаго разсказчика, стараясь подавить невольную робость.

— «Что? жизнь не въ жизнь стала пану: разпустилъ всю свою дворню, сталъ схимникомъ и какъ отправилъ пятьдесятъ двѣ панихиды за упокой души дьякона, тогда только стихнуло чудо. Куда же дѣлся послѣ того схимникъ, этого никто не скажетъ вамъ. Дня за три до Купала, каплетъ съ этого дерева день и ночь роса. Говорятъ еще, что и сгубленная чья-то душа таскается по лѣсу. Теща разсказывала года за четыре, когда была еще при памяти, что встрѣтила однажды въ лѣсу дьявола въ красномъ жупанѣ, въ какомъ ходилъ и покойный панъ. Цобъ, цобъ, цобе! гей! Вотъ мы, добродію, и пріѣхали». — Тутъ принялся онъ стучать въ низенькія ворота, рѣдко убитыя впоперегъ положенными досками, какія и теперь можно видѣть почти у каждаго малороссійскаго поселянина. Лай собакъ залился по лѣсу и старая женщина, въ накинутомъ на плечи тулупѣ, вышла отворить ворота. Глазамъ нашего путника представился небольшой дворикъ, обнесенный заборомъ изъ болотнаго тростника, нѣсколько сараевъ и хлѣвовъ, укрытыхъ такимъ же тростникомъ, и обыкновенная малороссійская хата. На дворѣ наваленъ былъ ворохъ ульевъ, изъ которыхъ многіе развѣшены были на деревьяхъ, нагибавшихъ со всѣхъ сторонъ любопытныя вѣтви свои во дворъ, какъ будто низкая буколическая жизнь его могла доставить имъ, величественнымъ, занимательное зрѣлище. Позади двора тянулось еще какое-то строеніе, котораго за темнотою нельзя было распознать. По всему можно было заключить, что имѣніе сіе принадлежало слишкомъ зажиточному Козаку: въ тогдашнія времена не у всякаго могло найтись подобное великолѣпіе.

Пока хозяинъ занимался выгрузкою своего вьюка, Лапчинскому было довольно времени разсмотрѣть внутренность этого обиталища. Все въ немъ было почти также, какъ и нынѣ у простолюдимовъ Малороссіи: противъ дверей нѣсколько оконъ, передъ ними столъ, на которомъ замѣтилъ онъ ржаной хлѣбъ и соль, не снимавшіеся съ него никогда въ знакъ того, что гость во всякое время можетъ найти радушный пріемъ себѣ. Всю комнату обходили липовыя широкія и узкія лавки; у дверей громоздилась печь, съ отверстіемъ внизу, заслоненнымъ частою рѣшеткою, изъ-за которой выглядывали куры, гуси, индѣйки и домашніе кролики. Каждый изъ сихъ безсловесныхъ жильцовъ суетился по своему: пищалъ, кудахталъ, гоготалъ, и казалось, давалъ знать, что и его голосъ участвуетъ во всеобщей разноголосицѣ. На полу, мальчишка лѣтъ четырехъ колотилъ огромнымъ подсолнечникомъ по опрокинутому горшку, между тѣмъ какъ другой, годомъ постарѣе, душилъ за горло кота, напѣвая какую-то пѣсню, которую, вѣрно, отъ частаго повторенія его матери заучилъ навѣки. Передъ большимъ, окованнымъ сундукомъ, сидѣла дѣвочка лѣтъ одиннадцати, держа на рукахъ груднаго ребенка, плакавшаго изо всѣхъ силъ, не смотря на то, что она, желая забавить его, побрякивала огромнымъ замкомъ и стращала малютку вошедшимъ гостемъ. На стѣнѣ висѣли: серпъ, сабля, ружье, котораго замокъ былъ развинченъ и лежалъ близъ ружья на полкѣ, вѣроятно отложенный для починки; сѣкира, турецкій пистолетъ, еще ружье, неопущенная коса и коротенькая нагайка — орудія, съ незапамятныхъ временъ вѣчно враждовавшія между собою и которыя непонятный человѣкъ заставляетъ мириться, не смотря на несходныя ихъ свойства.

— «Прошу не погнѣваться, добродію, что заставилъ васъ ждать немного!» сказалъ вошедшій хозяинъ: «такъ проклятая ярмарка ошеломила меня, что до сихъ поръ въ головѣ базаръ ходитъ. Счастье еще, что старухи моей нѣтъ дома; а то бы она вымыла мнѣ голову. Дома только насъ: я да теща». При семъ словѣ вошла та самая старуха, которая отворяла ворота. Съ какимъ-то грустнымъ чувствомъ разсматривалъ ее путникъ: казалось, передъ нимъ стояла жертва могилы, въ которой сильная природа нарочно удерживала жизнь, чтобы показать человѣку всю ничтожность долголѣтія, къ коему такъ жадно стремятся его желанія. Могильное равнодушіе разливалось на усѣянныхъ морщинами чертахъ ея. Ни искры какой нибудь живости въ глазахъ! мутные, они устремлялись порой на него; но тотъ бы обманулся, кто прочиталъ бы въ нихъ что нибудь похожее на любопытство. Они ни на что не глядѣли; имъ все казалось смутно, какъ не совсѣмъ проснувшемуся человѣку. Покамѣстъ предавался онъ такимъ чувствамъ, старуха отправилась на печь — всегдашнее свое жилище, весь міръ свой, который также казался ей просторенъ и люденъ, какъ и всякой другой; а хозяинъ обратился къ дѣтямъ своимъ. «Ай да Ѳедотъ!» говорилъ онъ, поднимая одною рукою подъ потолокъ мальчика съ подсолнечникомъ: «гдѣ ты взялъ такой страшный сонечникъ [3]? да этимъ ты какъ нибудь человѣка убьешь! Ты чтó тамъ дѣлаешь, Карпо? кота душишь? Какой же я тебѣ гостинецъ привезъ! Ступай же, собачій сынъ! что жь ты стоишь и ротъ разинулъ? Вотъ, какъ видите, добродію, сто разъ толкую, что я его батька: до сихъ поръ не вѣритъ, ледача дѣтина [4]! Э, э! да ты долго у меня будешь ревѣть, негодный плакса? А подайте мнѣ батогъ! вотъ я его! Давай его сюда, Маруся; я сей часъ за окошко: пусть тамъ съѣдятъ его волки, либо Ляхи...»

— «Тебя таки, землякъ, Богъ надѣлилъ дѣтьми?» обратился гость нашъ съ вопросомъ своему хлопотливому хозяину.

— «Да, не безъ того, мосьпане! всѣхъ-то ихъ у меня семеро. Два уже поженились на чужой сторонѣ; только чортъ знаетъ, какое приданое взяли за невѣстами: по сажени земли, на которой ничего не родится, кромѣ волчца и бурьяну. Что жь ты, Ѳедотъ, не скажешь спасибо? панъ даетъ пряникъ, а онъ и не поклонится. Не извольте цѣловать его! у него вся рожа выпачкана золою. Были мнѣ съ нимъ порядочныя хлопоты. Услышалъ, что ѣду на ярмарку, — такъ: возьми и меня, тату! — Дакуда я тебя дѣну? тамъ тебя задавятъ! — Нѣтъ, не задавятъ! возьми, да и возьми! — Да тамъ теперь столько Цыгановъ, что еще украдутъ тебя — и тогда поминай какъ звали. — Возьми да и только! — Что станешь дѣлать? плачу такого натворилъ, что Боже упаси. Насилу унялъ его обѣщаніемъ привезти медоваго коня съ золотой головою. Ну, Маруся, матери не зачѣмъ дожидаться: давай-ка намъ вечерять [5]. Баба ужь вѣрно спитъ! Такъ докого, добродію», продолжалъ онъ, вдругъ оборотясь къ гостю и садясь за столъ: «говоришь ты, ѣдешь? У меня подъ старость голова какъ дырявое ведро: сколько ни лей воды въ него, все пусто; сколько ни толкуй умныхъ рѣчей, все позабудетъ».

— «Какъ, землякъ? развѣ я не сказалъ тебѣ, что до Глечика?», отвѣчалъ гость, немного удивленный такою странною забывчивостью.

— «До Миргородскаго полковника? такъ нечего тебѣ и забираться такъ далеко: не кто другой, какъ онъ, сидитъ передъ тобою, мосьпане!»

Если бы въ это время пуля пролетѣла мимо ушей Лапчинскаго, онъ былъ бы менѣе удивленъ. Такъ внезапно, такъ неожиданно напасть на него въ расплохъ, когда всѣ мысли его разбрелись... когда... Нѣтъ! не можетъ быть: онъ ослышался! И глаза его неподвижно устремились на хозяина, какъ бы желая удостовѣриться въ лживости того, о чемъ донесъ ему слухъ его.

Примѣчанія:
[1] Трубку.
[2] Въ адѣ.
[3] Подсолнечникъ, по малороссійскому произношенію.
[4] Негодный ребенокъ.
[5] Ужинать.

Источникъ: [Ник]о[лай Г]о[г]о[ль-Ян]о[вскій]. Глава изъ историческаго романа. // Сѣверные цвѣты на 1831 годъ. — СПб.: Въ Типографіи Департ. Народн. Просвѣщ., 1830. — С. 225-256. [1-я пагин.]

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0