Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - суббота, 21 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

Г

Николай Васильевичъ Гоголь († 1852 г.)

Н. В. Гоголь (с портрета Моллера 1841 г.)Гоголь Николай Васильевичъ (1809-1852) занимаетъ одно изъ первыхъ мѣстъ въ рядѣ первоклассныхъ писателей нашей художественной литературы. Какъ Пушкинъ считается отцомъ русской поэзіи, такъ Г. — отцомъ нашей художественной прозы. Литературное величіе Г. озарено ореоломъ неизмѣнной, засвидѣтельствованной всею его жизнію, преданности православной церкви и ея идеаламъ. Онъ родился въ православной, малороссійской, помѣщичьей семьѣ, стариннаго дворянскаго рода, одинъ изъ членовъ котораго (прадѣдъ отца Г.) былъ питомцемъ кіевской духовной академіи и впослѣдствіи священникомъ. Мѣсторожденіе Г. — Сорочинцы, находящіеся на границѣ миргородскаго и полтавскаго уѣздовъ. До десяти лѣтъ онъ воспитывался дома, обучаясь грамотѣ подъ руководствомъ учителя-семинариста. На одиннадцатомъ году его отдали въ гимназію высшихъ наукъ въ Нѣжинѣ, иначе называвшуюся лицеемъ. Большихъ успѣховъ въ наукахъ въ теченіе курса этой гимназіи Г. не оказалъ; выдѣлялся онъ изъ среды товарищей только успѣхами въ рисованіи и сценическомъ искусствѣ, которое страстно любилъ. Уже на школьной скамьѣ Г. проявляетъ характерныя свойства своего духа: религіозность и стремленіе послужить человѣчеству, сдѣлавъ для него что-нибудь великое далѣе>>

Сочиненія

Н. В. Гоголь († 1852 г.)
Бисаврюкъ, или вечеръ наканунѣ Ивана-Купала.

Малороссійская повѣсть, (изъ народнаго преданія) разсказанная дьячкомъ Покровской церкви.

Дѣдъ мой имѣлъ удивительное искуство разсказывать. — Бывало часъ, два стоишъ передъ нимъ, глазъ не сводишъ, вотъ словно приросъ къ одному мѣсту: такъ были занимательны его рѣчи; не чета нынѣшнимъ краснобайнымъ балагурамъ, отъ которыхъ, прости Господи, такая нападаетъ зѣвота, что хоть изъ хаты вонъ. Живо помню, какъ бывало въ зимнія долгія вечера, когда мать моя пряла передъ слабо-мелькающимъ каганцемъ, качая одной ногою люльку и напѣвая заунывную пѣсню, которой звуки кажется и теперь слышатся мнѣ, собирались мы, ребятишки, около стараго дѣда своего, по дряхлости уже болѣе десяти лѣтъ неслѣзавшаго съ печи. И тутъ-то нужно было видѣть, съ какимъ вниманіемъ слушали мы дивныя рѣчи: про старинные, дышавшіе разгульемъ годы, про Гетманщину, про буйные наѣзды Запорожцевъ, про тиранскія мучительства Ляховъ, про удалые подвиги Подковы, Полтора-кожуха и Сагайдачнаго. Но намъ болѣе всего нравились повѣсти, имѣвшія основаніемъ какое нибудь старинное, сверхъ-естественное преданіе, которое нынѣшніе умники безъ зазрѣнія совѣсти не побоялись бы назвать баснею; но я готовъ голову отдать, если дѣдъ мой хотя разъ солгалъ въ продолженіе своей жизни. Чтобы увѣрить васъ въ справедливости этаго, я хоть сей же часъ разскажу вамъ одну изъ тѣхъ повѣстей, которыя такъ, сильно нравились намъ во время-оно, надѣясь, что и вамъ полюбится.

«Лѣтъ болѣе нежели за сто предъ симъ, еще за малолѣтство Богдана, село наше, говорилъ дѣдъ мой, не похоже было на нынѣшній самой негодной хуторъ: двѣ, три хаты необмазанныя, неукрытыя, торчали среди необозримой пустыни; о существованіи же прочихъ догадывались только по дыму, выходившему изъ земли. — Наши предки не слишкомъ роскошничали и жили бóльшею частію въ землянкахъ, въ которыя свѣтъ проходилъ въ однѣ только двери, а сырость во всѣ стѣны. Вы спросите: отъ чего же они такъ бѣдно жили? Господи, Боже мой! да такія ли тогда времена были, чтобъ роскошничать, когда они немогли удержаться въ своихъ землянкахъ. Не слишкомъ бывало весело, когда нагрянутъ беззаконныя толпы Ляховъ. А Литва? а Крымцы? а весь этотъ заморской збродъ? Да еще лучше: бывало свои, какъ нѣтъ поживы въ невѣрной землѣ, навалятъ ватагами, да и обдираютъ своихъ же. Ужъ прямо лихое было времячко!

Въ этой-то деревушкѣ имѣлъ притонъ свой — человѣкъ, или, лучше сказать, самъ чортъ въ образѣ человѣческомъ. Чемъ онъ занимался, это одинъ Богъ зналъ: днемъ онъ былъ почти невидимка; одни разсказывали, что будто онъ гайдамачилъ по захолустьямъ, обдирая проѣзжихъ купцовъ; другіе, что у него въ лѣсу былъ шалашъ, совершенно похожій на ятку, въ какой обыкновенно у насъ во время ярмонки Жидовки продаютъ горѣлку. Тѣже, которымъ случалось проходить мимо этаго бѣсовскаго гнѣзда, утверждали, что слышали какой-то странной, безсмысленной шумъ и рѣчь совершенно не нашу. — Ночью же только и дѣла, что пьяная шайка Бисаврюка (подъ такимъ именемъ былъ извѣстенъ этотъ дивный человѣкъ), ни въ чемъ не уступавшая своему предводителю, съ адскимъ визгомъ и крикомъ рыскала по оврагамъ или по улицамъ сосѣдняго села, которое было несравненно обширнѣе нашего. Понаберетъ съ собою всѣхъ встрѣтившихся козаковъ, да и давай угощать; деньги сыплются… водка словно вода… Пристанетъ, бывало, къ краснымъ дѣвушкамъ, надаритъ лентъ, серегъ, монистъ… ну, такъ, что дѣвать нѣкуда. Правда, что красныя дѣвушки немного призадумывались, принимая подарки: Богъ знаетъ, можетъ быть въ самомъ дѣлѣ они перешли чрезъ нечистыя руки. Родная тетка моего дѣда, содержавшая въ то время шинокъ по нынѣшней Опошнянской дорогѣ, въ которомъ часто разгульствовалъ Бисаврюкъ, именно говорила, что ни за какія благополучія въ мірѣ не согласилась бы принять отъ него подарковъ; но что прикажешъ дѣлать? не взять — бѣда, всякого проберетъ страхъ, особливо когда онъ нахмуритъ свои густыя, толщиною въ палецъ, брови; а возмешъ — такъ на слѣдующую ночь какъ разъ и тащится домовой и давай душить за шею, когда на шеѣ монисто, или кусать за палецъ, когда на немъ перстень, или тянуть за косу, когда въ нее вплетена лента. Богъ съ ними со всѣми этими подарками. Рады были отвязаться отъ нихъ, но не тутъ-то было: бросятъ въ воду, глядь — чертовскій перстень или монисто и плывутъ по верхъ воды, да прямо къ тебѣ въ руки.

Въ селѣ находилась церковь во имя Трехъ Святителей, шаговъ на 400 отъ нашей Покровской, что можно и теперь видѣть по оставшимся камнямь отъ фундамента. Притомъ вамъ, я думаю, не безъизвѣстно, что почтенный Шапаръ нашъ Терешко еще недавно, копая ровъ около своего огорода, открылъ необыкновенной величины камень съ явственно вырѣзаннымъ на немъ крестомъ, который, вѣроятно, служилъ основаніемъ алтаря; невѣрящихъ отсылаю къ нему самому лично. При церкви находился Іерей, блаженной памяти Отецъ Афанасій. Замѣтивши, что Бисаврюкъ не бывалъ даже и на Великій день въ заутреннѣ и узнавши навѣрное про знакомство его съ Сатаною, рѣшился было порядкомъ пожурить его: наложить церковное покаяніе. Куды вамъ! насилу ноги унесъ. «Послушай, Батюшка!» зарычалъ онъ своимъ бычачьимъ голосомъ: «чемъ тебѣ мѣшаться въ чужія дѣла, знай-ка лучше свое, а не то будь я такой же какъ ты бородатой козелъ, если твоя рѣчистая глотка не будетъ заколочена горячею кутьею». — Что станешъ дѣлашь съ окаяннымъ? Отецъ Афанасій объявилъ только, что всякаго, кто зазнается съ Бисаврюкомъ, станутъ считать за католика у за врага Христіянской церкви и всего человѣческаго рода.

Въ томъ самомъ селѣ, гдѣ была церковь во имя Трехъ Святителей, находился въ услуженіи у одного богатаго козака статный и рослый парубокъ, по имени Петро Безродный; такъ называли его потому, что ни одинъ изъ всего села не могъ запомнить никого изъ его родныхъ. Староста помянутой церкви утверждалъ, будто даровавшіе ему жизнь умерли вскорѣ отъ чумы; но тетка моего дѣда явно тому противурѣчила и по великодушію, свойственному впрочемъ всѣмъ женщинамъ, старалась всѣми силами надѣлить его родней, хотя бѣдному Петро было столько же въ ней нужды, сколько намъ въ прошлогоднемъ снѣгѣ. Она говорила, что отецъ его и теперь на Запорожьи, что онъ былъ полоненъ Турками, что терпѣлъ ни вѣсть какую муку, что послѣ чудеснымъ образомъ избавился, переодѣвшись евнухомъ, и проч. и проч... За подлинно же намъ извѣстно только то, что до семнадцати-лѣтняго своего возраста Петро былъ главнымъ гетманомъ всего домашняго скота, принадлежавшаго богатому козаку, и надобно сказать, что всѣ красныя дѣвушки рѣшительно признавали его очень пригожимъ дѣтиною; утверждали даже, что если бы его одѣть только въ новый жупанъ, затянуть краснымъ поясомъ, надѣть на голову шапку изъ черныхъ смушекъ съ щегольскимъ синимъ верьхомъ, привѣсить къ боку турецкую саблю, дать въ одну руку малахай, въ другую люльку въ красивой оправѣ, то врядъ-ли бы кто изъ тогдашнихъ парней поспорилъ съ нимъ въ красотѣ. Но то бѣда, что у бѣднаго Петруся весь нарядъ составляла смурая свитка съ разноцвѣтными заплатами. Послѣ, когда онъ пришелъ въ состояніе помогать своему хозяину, одѣвали его нѣсколько поприличнѣе; но величайшая бѣда для него была слѣдующая: старый Коржъ (такъ назывался богатый козакъ, у котораго служилъ Петро) имѣлъ дочь, красавицу, какой, думаю, врядъ ли кому нибудь изъ васъ удалось видывать. Тетка покойнаго моего дѣда разсказывала, (а женщины рѣдко говорятъ въ пользу сестрицъ своихъ, особливо когда дѣло идетъ о красотѣ) что полненькія щеки козачки подобились маку самаго нѣжнаго розоваго цвѣта, когда онъ съ раннимъ утромъ томно расправляетъ свои листики и улыбается передъ вырѣзывающимся изъ за горизонта солнцемъ, что черныя какъ смоль ея брови, огибались двумя очаровательными дугами надъ прелестными карими глазками; что ротикъ, на которой глядя облизывалась тогдашняя молодежъ, кажись, на то и созданъ былъ, чтобъ выводить соловьиныя пѣсни; что ея волосы темно-темно русыя (тогда еще не заплетали ихъ наши дѣвушки въ дрибушки, переплетенныя красивыми яркихъ цвѣтовъ синдячками,) упадали природными, курчавыми кудрями на богатой, шитой золотомъ кунтушъ. Признаюсь, хоть бы и нашему брату представилось подобное искушеніе, то, не смотря на то, что сѣдь пробирается по всему старому лѣсу, покрывающему мою макушу; не смотря на то, что подъ бокомъ моя старуха, какъ бѣльмо въ глазу; не смотря на все сіе, я готовъ бы разъ двадцать позабыть то и другое — за одинъ взглядъ прекрасной козачки.

Чтожъ теперь сказать о Петрусѣ, котораго сердце было словно сухой хворостъ, вспыхивающій отъ одной неосторожно оброненной искры? нужно ли говорить, что и Пидорка была не прочь отъ красиваго парубка? Отцамъ, какъ и тогда водилось, дѣти почитали за лишнее открываться въ любви, и старый Коржъ никогда бы и неподумалъ подозрѣвать молодежъ, если бы въ одинъ вечеръ чортъ не дернулъ Петруся, неосмотрѣвшись хорошенько, влѣпить довольно звучный поцѣлуй въ прелестныя губки красавицы, и если бы въ тоже время, этотъ же самый чортъ не дернулъ стараго хрѣна съ дуру отворить дверь хаты. Это явленіе такъ ошеломило его, что онъ долго стоялъ, какъ окаменѣлой, разинувши ротъ и взявшись одною рукою за деревянную задвижку полурастворенной двери. Проклятой поцѣлуй, казалось, оглушилъ его совершенно. Ему почудился онъ несравненно громче, чѣмъ ударъ макогона объ стѣну, которымъ обыкновенно въ наше время мужикъ прогоняетъ кутю, за неимѣніемъ фузеи и пороха. Очнувшись отъ своего безпамятства, первымъ дѣломъ его было снять со стѣны дѣдовскую нагайку, а вторымъ покропить ею спину бѣднаго Петруся. — Но въ то самое время откуда ни возмись пяти-лѣтній братъ Пидоркинъ — Ивась, котораго безъ памяти любилъ онъ, и уцѣпясь ему на шею, давай молить со слезами: «тату, тату! не бей Петруся». — Что прикажешъ дѣлать? у отца сердце не каменное; повѣсивъ нагайку на стѣну, онъ выгналъ Петруся по шеямъ, съ строжайшимъ приказаніемъ — не появляться никогда подъ окнами его хаты; въ противномъ случаѣ поклялся всѣми чертями, что неоставитъ въ немъ ни одной косточки цѣлой, присовокупивъ, что и самому его длинному, ровному оселедцю (который у Петро начиналъ уже два раза замотываться около уха) предстоитъ опасность распрощаться съ родною макушею. Во все продолженіе сей раздѣлки, Пидорка была ни жива, ни мертва; и тогда только почувствовала вполнѣ свое горе, когда осталась одна среди пустой хаты. — Вспомня случившееся, прижала Ивася къ сердцу, зарыдала и бросилась въ изнеможеніи на лавку. Признаюсь, что глядя на нее и дерево бы заплакало. Ну, да тогдашнія времена были пожестче нашихъ. Тетка моего дѣда говорила, что не смотря на всѣ усилія отца Афанасія растрогать своихъ прихожанъ проповѣдью, онъ только могъ видѣть широкія ихъ пасти, которыя они со всѣмъ усердіемъ показывали въ продолженіе его рѣчей. — Ничто не могло сравниться съ грустію бѣднаго парубка: только и утѣшенія было у него, чтобъ издали слѣдовать за Пидоркою; послѣ него съ невыразимою тоскою ворочался онъ въ свою темную хату. Но согласитесь сами, что изъ этаго мало проку, и потому Петро взялся за умъ: давай думать, какъ бы пособить горю; вотъ и выдумалъ ѣхать на Донъ, пристать къ какой нибудь ватагѣ удалой — воевать Туретчину или Крымцевъ. — Мысль эта словно гвоздь засѣла въ головѣ его: бывало то и дѣла, что видитъ онъ кучи золота; драгоцѣнныя каменья ограбленныхъ иновѣрцевъ безпрестанно чудились ему передъ глазами. Чего не забредетъ въ голову? то иногда представлялся ему радостный пріемъ стараго Коржа, то пріятной испугъ Пидорки, увидѣвшей передъ собою доблестнаго наѣздника, обремененнаго богатою добычею; — какъ вдругъ неожиданное извѣстіе вздуло на вѣтеръ золотыя его думы. Однимъ утромъ, когда онъ едва только приподнялъ голову, отягченную дивными снами, и размахивалъ руками, какъ будто поражая нечестивыя толпы Крымцевъ и Ляховъ, — вбѣжалъ къ нему Ивась и повѣдалъ съ дѣтскимъ простодушіемъ, что Пидорка ни вѣсть какъ покучила по немъ, что у нихъ теперь какой-то Полякъ, весь въ золотѣ, что старый Коржъ сажаетъ его за столъ подлѣ Пидорки, что гость то и дѣла, что ласкается къ ней, да прислуживаетъ; даритъ перстни одинъ другаго лучше, серьги однѣ другихъ ярче; что Пидорка не принимаетъ, да плачетъ; что тата ругается на чемъ свѣтъ стоитъ... и проч. и проч. — Выпуча глаза, какъ безумной, слушалъ Петро лепетаніе Ивася. Часъ цѣлый онъ не могъ опомниться, и что дѣялось въ душѣ его — не намъ то разсказать. Наконецъ онъ махнулъ рукою, будто рѣшившись на что-то; «къ чему тутъ мудрованіе?» сказалъ онъ, «коли пропадать, такъ пропадать!» да и направилъ стопы свои прямехонько въ шинокъ. Тетка моего дѣдушки удивилась, когда увидѣла Петруся, съ природы трезваго и воздержнаго, вступающаго въ шинокъ; но удивленіе ея превзошло мѣру, когда онъ потребовалъ въ одинъ разъ полкварты водки, чего самый горькій пьяница врядъ ли въ состояніи былъ выпить. — Но напрасно думалъ онъ потопить свое горе: водка превращалась, казалось, въ палящій огонь и жалила его языкъ, словно крапива. Въ сердцахъ бросилъ онъ фляжку о землю такъ, что дребезги ея разлетѣлись по всѣмъ угламъ хаты. «Полно тебѣ горевать!» загремѣлъ кто-то позади его, и толстая жилистая рука расположилась на плечѣ Петруся. Онъ оглянулся и вздрогнулъ, увидѣвъ передъ собою дьявольскую рожу Бисаврюка. «3наю», продолжалъ онъ, «о чемъ твое горе; тебѣ недостаетъ вотъ чего». Тутъ онъ съ бѣсовскою улыбкою брякнулъ толстымъ кожанымъ кошелькомъ, висѣвшимъ у него около пояса. Петро изумился; перекрестившись и три раза плюнувъ, молвилъ: не даромъ тебя почитаютъ за дьявола, когда ты знаешъ, что еще на мысляхъ у человѣка. — «Гм! землякъ, это не штука узнать, о чемъ думаешъ; а вотъ штука — помочь тому, о чемъ думаешъ». — При сихъ словахъ Петро неподвижно уставилъ на него глаза свои. Часто видѣлъ онъ Бисаврюка, но тщательно избѣгалъ съ нимъ всякой встрѣчи; да и кому придетъ охота встрѣтиться съ дьяволомъ! Притомъ въ чертахъ Бисаврюка столько было недобраго, что онъ и безъ заклятія отца Афанасія, ни за чтобы не поздоровался съ нимъ, а теперь былъ готовъ обнять дьявола, какъ роднаго брата. Вѣдь иной разъ навожденіе бѣсовское такъ ошеломитъ тебя, что самъ пресловутый Сатана — прости Господи согрѣшеніе — покажется Ангеломъ. — «Отъ тебя одного потребуютъ», сказалъ нечистый, отведя Петро въ сторону. Не смотря на все присутствіе духа, дрожь проняла на сквозь Петруся, когда онъ услышалъ слова сіи; ну, думаетъ себѣ, и до души дѣло доходитъ. Пусть же беретъ меня хоть всего, а Пидорка будетъ моя. — «Отъ тебя одного потребуютъ»  — продолжалъ Бисаврюкъ — «одного только дѣла, для твоего же добра». — Хоть десять дѣлъ давай, только скорѣе деньги. — «Постой, землякъ, не спѣши такъ. Завтра Ивановъ день; смотри же, ровно о полночи, еще до пѣтуховъ, чтобы ты былъ у волчьей плотины: перейдя ее, увидишъ ты за тремя пригорками, промежъ терновника и бурьяна, много цвѣтовъ; не рви ихъ; но какъ только передъ тобою зацвѣтетъ папоротникъ, сорви его скорѣе, не бойся ничего и не оглядывайся назадъ. Смотри же, не прозѣвай! въ эту ночь только и цвѣтетъ папоротникъ». [1] Тутъ они ударили по рукамъ и былъ ли у нихъ могоричь, или нѣтъ, объ этомъ тетка моего дѣда ни слова не сказала. Только Петро какъ полуумный возвратился домой; тысячи мыслей ворочались въ его головѣ словно мѣльничныя колеса, и всѣ около одной цѣли.

Съ какимъ нетерпѣніемъ выжидалъ онъ вожделѣннаго вечера! Цѣлой Божій день то и дѣла, что поглядывалъ, не начинаетъ ли темнѣть, не думаетъ ли солнце прилечь на водные пуховики свои. Но на бѣду его — день, какъ нарочно, былъ предлинной: несносный жаръ усиливалъ тоску ожиданія, и веселыя пѣсни жнецовъ, однѣ только нарушавшія тишину лѣтняго дня, были ему горше полыни. Но вотъ уже солнышко закатилось. Ревъ и блеяніе коровъ и овецъ послышались въ отдаленіи... Сердце въ немъ іóкнуло... Вооружившись кіемъ и татарскою кривою саблею, отправился онъ въ назначенное мѣсто.

Немалого труда ему стоило пробираться оврагами и топкими болотными мѣстами, безпрестанно цѣпляясь за густо разросшійся терновникъ и спотыкаясь почти на жаждомъ шагу, покамѣсть не достигъ волчьей плотины. Перешедъ ее, увидѣлъ онъ означенные три пригорка; но цвѣтовъ не нашелъ. Дикой бурьянъ, казалось, глушилъ все своею густотою. Но вотъ, при свѣтѣ блеснувшей молніи, показалась Петро цѣлая гряда цвѣтовъ, все чудныхъ, все невиданныхъ, и между ними обыкновенныя листки папоротника. Съ сомнѣніемъ разсматривалъ онъ это зелье; кажись, чтобы тутъ невиданнаго! Уже онъ начиналъ думать, что Бисаврюкъ затѣялъ посмѣяться надъ нимъ; уже началъ проклинать свое легковѣріе — какъ вдругъ замѣтилъ небольшую цвѣточную почку, будто движущуюся; чудесная почка начала мало по малу развертываться: что-то вспыхнуло подобно звѣздочкѣ и яркій, какъ огонь, цвѣтокъ развернулся предъ изумленными очами его. Только что онъ протянулъ руку сорвать его, какъ увидѣлъ, что тысячи мохнатыхъ рукъ также тянутся къ цвѣтку. Собравши все присутствіе духа и зажмуря глаза, разомъ дернулъ онъ за стебель, и цвѣтокъ остался въ рукахъ его. Оглянувшись, увидѣлъ онъ Бисаврюка, неподвижно и нѣмо сидѣвшаго на заросшемъ пнѣ, словно мертвеца; только одною рукою показалъ онъ ему мѣсто подлѣ себя. Напрасно спрашивалъ Петро, что ему должно дѣлать? долго ли ждать еще? Хоть бы одно слово въ отвѣтъ: сидитъ, да молчитъ, устремивъ страшныя глаза свои на что-то. Но вотъ послышался свистъ, отъ котораго у Петро захолонуло внутри. Лице Бисаврюка вдругъ оживилось, глаза засверкали. «А!» пробормоталъ онъ сквозь зубы, «старая вѣдьма воротилась на бѣшеной кочергѣ своей. Смотри же, Петро! я тебѣ еще разъ говорю: ты долженъ, во что бы то ни стало, исполнять ея приказанія, не то пропалъ ты навѣки».

Раздѣляя суковатыми палками терновникъ, добрались они до хаты вѣтхой и низкой, стоявшей, какъ говорятъ въ сказкахъ, на курьихъ ножкахъ. Бисаврюкъ ударилъ кулакомъ, и вся избенка зашаталась; большая черная собака выбѣжала на встрѣчу и съ визгомъ, оборотившись въ кошку, бросилась прямо имъ въ глаза. «Не бѣсись, не бѣсись старая чертовка!» проговорилъ Бисаврюкъ, скрѣпивъ свое прошеніе такимъ словцомъ, отъ котораго бы добрый человѣкъ и уши заткнулъ. Кошка пропала, какъ въ воду канула, и на мѣсто ея явилась сухая, согнутая въ дугу старуха, съ лицемъ похожимъ, вотъ какъ двѣ капли воды, на печеное яблоко, съ сѣдыми, длинными волосами, еще болѣе увеличившими ея безобразіе. Бѣдной Петро какъ посмотрѣлъ на нее, такъ по спинѣ пошли мурашки. Ну, ни дать, ни взять, сама правовѣрная супруга Сатаны. Когда жъ заговорила она на какомъ-то чертовскомъ нарѣчіи съ Бисаврюкомъ; когда ея сизый носъ, и безъ того бывшій въ дружескомъ сосѣдствѣ съ подбородкомъ, составилъ съ нимъ инструментъ, похожій на клещи, которыми хватаютъ раскаленное желѣзо; когда изо рта у ней посыпались искры и показалась адская пѣна — морозъ подралъ Петро по кожѣ; а нѣчего дѣлать: нужно было слушать вѣдьму, приказавшую ему подбросить цвѣтокъ въ верьхъ, отойдя на небольшое разстояніе и цвѣтокъ, къ величайшему его удивленію, не прямо упалъ на землю, но, долго колебаясь въ воздухѣ — тихо спустился и такъ далеко, что едва только видна была звѣздочка, величиною въ маковое зерно. «Здѣсь!» глухо прохрипѣла старуха, а Бисаврюкъ, подавая ему заступъ, примолвилъ: «копай здѣсь, Петро! тутъ ты увидишъ столько золота, сколько тебѣ еще и не снилось». Слово: золото, придало Петро рвенія и силъ. Разъ, другой, третій копнулъ заступомъ, какъ и зазвучало что-то твердое, и глаза его ясно начинали различать большой желѣзной сундукъ. Уже онъ хотѣлъ достать его рукою, какъ сундукъ глубже и глубже сталъ погружаться въ землю; и позади его послышалось шипѣніе, походившее на хохотъ, вылетавшее изъ беззубаго, вѣдьмовскаго рта. Досада взяла Петруся; вотъ и вскинется онъ къ ней съ заступомъ; а та, вмѣсто всякаго отвѣта, сунь ему ножъ въ руку, примолвивъ съ адскимъ смѣхомъ, что пока не достанетъ онъ человѣческой крови, до тѣхъ поръ кладъ не будетъ въ его рукахъ. И вотъ, не говоря ни слова, подвела къ нему мальчика лѣтъ пяти, съ накрытою головою, показывая знакомъ, чтобы онъ отсѣкъ ему голову. Онъ обезумѣлъ отъ страха и гнѣва. Шутка ли отрѣзать голову человѣку, да еще и безвинному младенцу! Но ктожъ выразитъ его удивленіе, когда, сдернувъ съ малютки покрывало, узналъ онъ въ немъ Ивася: сложивъ на крестъ ручонки, онъ, казалось, умолялъ его о пощадѣ. Тутъ уже онъ не могъ удержать своего бѣшенства... Съ тѣмъ же самымъ ножомъ бросился онъ къ вѣдьмѣ и уже было занесъ руку, какъ вдругъ громовой голосъ Бисаврюка «вспомни свою клятву!» поразилъ его, словно пулею. Вѣдьма топнула ногою: синеватое пламя показалось изъ земли и освѣтило всю ея внутренность, и все, что было подъ землею, стало видимо, вотъ какъ на ладонѣ: червонцы и дорогіе камни грудами навалены были подъ тѣмъ самымъ мѣстомъ, гдѣ они стояли... Глаза у Петруся разгорѣлись... тутъ, въ добавку, представилось ему отчаяніе Пидорки, принужденной итти за нечестиваго католика... Умъ его помутился; какъ съумасшедшій бросился онъ за ножъ — и кровь невиннаго младенца брызнула ему въ лице... Адскій хохотъ раздался вокругъ него; безобразныя чудовища стаями скакали передъ нимъ, а гнусная вѣдьма, вцѣпившись руками за обезглавленный трупъ, съ жадностью пила изъ него кровь… Все пошло кругомъ въ головѣ его; какъ угорѣлой бросился онъ бѣжать; но ему казалось, что деревья, кусты, скирды сѣна и все, что попадалось на дорогѣ, гналось за нимъ въ погоню. Обезпамятѣвъ и выбившись изъ силъ, вбѣжалъ онъ въ свою лачушку и какъ снопъ повалился на землю.

Цѣлой день и цѣлую ночь спалъ Петрусь нашъ словно убитый. На другое только утро пробудился онъ отъ своего богатырскаго сна и мутными глазами окидывалъ пыльные углы своей хаты, какъ будто несполна протрезвившійся пьяница. Напрасно силился онъ припомнить случившееся съ нимъ: память его была словно карманъ стараго скряги, изъ котораго шеляга не выманишь. Какъ вотъ замѣтилъ онъ въ ногахъ у себя четыре туго набитые мѣшка. — Глянь въ нихъ — чистое золото! Тутъ только начало проясняться предъ нимъ, какъ въ туманѣ, его ночное странствіе. Тутъ только вспомнилъ онъ, что искалъ какого-то чуднаго растѣнія, что отрылъ богатой кладъ; вспомнилъ какъ ему было страшно одному ночью. Но какимъ образомъ досталъ онъ кладъ, какою цѣною пришло ему это сокровище — сколько ни ломалъ головы своей, ни какъ не могъ понять. — Да и до того ли, когда передъ глазами такая несмѣтная куча денегъ? Вотъ схвативши мѣшки въ обѣ руки, подралъ онъ во весь духъ къ хатѣ богатаго козака. Старый Коржъ изумился, долго щупалъ себя за носъ и за усы, наконецъ принялся и за сытые мѣшки, какъ бы желая увѣриться не спитъ ли онъ, не во снѣ ли чудится ему такое диво? Что бы скорѣе увѣрить его, что все это на яву, Петро высыпалъ предъ нимъ одинъ мѣшокъ: яркіе, какъ огонь, червонцы зазвенѣли… Это чуть не свело старичину съ послѣдняго ума. Откуда ни возьмись и привѣтливыя слова и ласки: сякой, такой, Петрусь, не мазаной! да я ли тебя не жаловалъ? да не былъ ли ты у меня какъ сынъ родной? такъ, что Петруся до слезъ разобрало. — Добромъ или худомъ было нажито золото, о томъ предки наши мало заботились? не то было время. Всякой знавалъ за собой грѣшокъ и развѣ изъ тысячи только одинъ могъ выбраться такой, у котораго обѣ руки были святы. Какъ бы то ни было, только старый Коржъ захлопнулъ дверь щеголеватому Поляку подъ самой носъ, съ приговоркою едва ли не погрознѣе той, какую услышалъ отъ него Петрусь. Слышно было, что Полякъ долго еще хвастался, крутя усы и бряча саблею, что старой Коржъ хотѣлъ ему навязать дѣвку, какой бы не согласился взять ни одинъ порядочной человѣкъ, да встрѣтившись одинъ разъ подъ темный вечерокъ съ Петрусемъ, такъ присмирѣлъ послѣ того, что сколько ни спрашивали у него потомъ, — онъ молчалъ, какъ рыба. Тутъ Пидорка съ плачемъ расказала Петрусю какъ мимо проходившіе цыганы украли Ивася… и чтожъ вы думаете? хоть бы ненарокомъ перемѣнился онъ въ лицѣ. Проклятая бѣсовщина такъ обморичила его, что онъ едва могъ запомнить даже лицо Ивася, чему Пидорка не мало дивовалась и сколько ни билась, не могла разгадать, что все это значитъ?

Откладывать было не зачѣмъ. Вотъ и заварилъ Коржъ свадьбу, какой въ тогдашнія времена слыхать неслыхано. Меду наварено столько, сколько душа желала, въ водкѣ хоть выкупайся. Посадили молодыхъ за столъ, разрѣзали коровай, заиграли бандуры, цимбалы, сопилкы, козбы и пошла потѣха…

Въ старину свадьба водилась не въ сравненье съ нашей. Тетка моего дѣда съ восторгомъ разсказывала, какъ красныя дѣвушки въ красивомъ головномъ уборѣ изъ алыхъ, синихъ и розовыхъ стричекъ [2] cверхъ коихъ повязывался золотой галунъ, въ тонкихъ рубашкахъ, вышитыхъ по всѣмъ швамъ краснымъ шолкомъ и изнизанныхъ мѣлкими серебряными цвѣточками, въ сафьянныхъ сапогахъ на высокихъ желѣзныхъ подковахъ, напередъ плавно, словно павы, и послѣ съ шумомъ — что вихорь, скакали въ горлицѣ, какъ молодицы съ корабликомъ на головѣ, котораго верхъ былъ весь сдѣланъ изъ суто-золотой парчи и казался словно выкованнымъ изъ золота, на затылкѣ съ вырѣзомъ, изъ котораго выглядывалъ золотой счипокъ съ двумя выдавшимися одинъ напередъ, другой назадъ, рожками, самаго мелкаго чернаго смушка; въ синихъ изъ лучшаго полутабенеку, съ красными клапанами, кунтушахъ, важно подбоченившись выступали хоромъ и мѣрно выбивали Гопака. — Какъ парубки въ высокихъ козацкихъ шапкахъ, въ тонкихъ суконныхъ свиткахъ, затянутыхъ шитыми серебромъ поясами, съ люльками въ зубахъ, разсыпались передъ ними мѣлкимъ бѣсомъ и точили лясы на колесахъ. — Довольно, когда даже самъ старый Коржъ не утерпѣлъ, глядя на молодыхъ, чтобъ не тряхнуть стариной. Съ бандурою въ рукахъ, потягивая люльку и вмѣстѣ припѣвая съ чаркою на головѣ, пустился при громкомъ крикѣ гулякъ въ присядку. Чего не выдумаетъ молодежъ на веселѣ? какъ начнутъ бывало наряжаться въ хари: — Господи, Боже ты мой! Вѣдь на человѣка не похожи. — Не стать нынѣшнихъ переодѣваній, что бываютъ на свадьбахъ нашихъ? только что корчатъ Цыганокъ да Москалей. Нѣтъ, вотъ бывало одинъ одѣнется жидомъ, а другой чортомъ, да пустятся между собою въ раздобары, а послѣ въ драку — что за умора? надорвешся со смѣху! Иные поодѣнутся въ Турецкія и Татарскія платья: все горитъ на нихъ какъ жаръ... А какъ начнутъ дурѣть да строить шутки — ну! тогда хоть святыхъ выноси. Съ почтенною свидѣтельницею, сообщившею моему дѣду всѣ сіи подробности, случилось одно забавное произшествіе: она была тогда одѣта въ Татарское широкое платье и съ чаркою въ рукахъ угощала все собраніе; вотъ одному вздумалось окатить ее сзади водкою, другой, тоже видно не промахъ, высѣкъ въ тужъ минуту огня да и поджегъ... синее пламя вспыхнуло, бѣдная тетка испугавшись давай сбрасывать съ себя при всѣхъ платье... шумъ, хохотъ! — ералашъ такой поднялся, какъ на первой день ярмонки. — Однимъ словомъ, старики говорили, что еще никогда не запомнили такой веселой свадьбы.

Вотъ и начали жить да поживать Петрусь съ Пидоркою — какъ Царь съ Царицею. Домъ словно полная чаша; платье-то на нихъ какъ ясныя звѣзды; ѣда-то у нихъ медъ, да сало, да вареники. Правда, что добрые люди кивали головою, глядя на ихъ житье, поговаривали даже, что недолго поживутъ они такъ, чужое доброе не въ корысть, особливо дьявольское. Объ томъ уже и несомнѣвались, что онъ получилъ его чрезъ бѣсовскія руки. Неушло изъ виду, и то, что въ тотъ самой день, когда у Петра появились золотые мѣшки, Бисаврюкъ канулъ какъ въ воду. Говорите же, что люди злорѣчивы: вѣдь въ самомъ дѣлѣ не прошло мѣсяца, какъ Петро нашъ сдѣлался совсѣмъ не тотъ, а что за причина была этому — никто не могъ узнать. Только Пидорка начала примѣчать, что иногда по цѣлымъ часамъ сидитъ онъ предъ своими мѣшками и вздрагиваетъ при малѣйшемъ шорохѣ, какъ будто боится, что бы кто не пришелъ отнять или украсть ихъ. А иногда вдругъ середи рѣчи остановится и часъ, другой, стоитъ словно убитой; все силится что-то вспомнить, и сердится, и бѣсится, что не можетъ вспомнить. Такъ, что наконецъ и веселость прежняя пропала. Бывало ходитъ вокругъ своей хаты пасмурный и угрюмый, какъ воробьиная ночь, съ знакомыми хоть бы слово, и чуть гдѣ завидитъ человѣческое лицо, такъ и удираетъ околицами да проселками. Чего не дѣлала Пидорка, чтобы пособить горю: и совѣтовалася съ знахарями и услужливыми старушками, ворочавшими языкомъ столь же исправно какъ веретеномъ, и сама старалась ласками и прозьбами разогнать хандру его — ничто не помогало. Всѣ средства были испытаны, и заговаривали зло и выливали переполохъ и заваривали соняшницу [3]. — Все по напрасну!

Такъ прошло и лѣто: одни отжались и откосились, другіе, которые были по разгульнѣе, начали въ походъ снаряжаться. Стаи утокъ еще толпились на нашихъ болотахъ, но кропивянокъ уже и въ поминѣ не было. Въ поляхъ закраснѣло. Скирды хлѣба то-сямъ то-тамъ, словно козацкія шапки, пѣстрѣли по полю, и мужикъ на дюжихъ волахъ давно уже поплелся за дровами въ лѣсъ. Земля сдѣлалась тверже и начала прохватываться мѣстами морозомъ. Копыты молодецкаго коня верстъ за пять стали слышны; а тутъ и зима не за горами: снѣгъ началъ перепадать большими охлопьями; деревья закутало пушистою шубою. Вотъ уже въ ясный, морозной день красногрудый снѣгирь, словно щеголеватой Польской шляхтичь, прогуливался по снѣговымъ кучамъ, вытаскивая зерно, и дѣти огромными кіями гоняли по льду деревянные кубари, между тѣмъ какъ почтенные отцы ихъ покойно вылеживались на печи, выходя по временамъ съ зажженною люлькою въ зубахъ, ругнуть добрымъ порядкомъ православной морозецъ или провѣтриться и промолотить въ сѣняхъ залежалой хлѣбъ. Вотъ уже и на тепло понесло, и снѣга начали таять, и щука хостомъ ледъ расколотила [4] — а Петро нашъ все чемъ далѣе тѣмъ суровѣе. Одичалъ такъ, что на него смотрѣть сдѣлалось страшно и все по прежнему сидитъ надъ мѣшками, да думаетъ, да боится. — Бѣдной Пидоркѣ жизнь не въ жизнь стала; изныла, изсохла, словно щепка, на свѣтъ Божій не глядитъ. Сначала было страхъ ее пробиралъ — да чего не сдѣлаетъ привычка? Свыклась, бѣдняжка, съ невзгодою, какъ съ родною сестрою. Одно только ей горько было, что Петро сначала хоть нищей братіи удѣлялъ изъ своихъ мѣшковъ, теперь же ни копѣйки ни на церьковь, ни женѣ своей, такъ что въ послѣдствіи ей даже ходить не въ чемъ было. Бѣдность въ хатѣ такая, какой у послѣдняго бобыля не бываетъ. Петро дрожитъ вынимая копѣйку, всю ночь не спитъ на пролетъ: залаетъ ли бровко, заскрыпитъ ли что, за шелеститъ ли какая птица на крышѣ — уже онъ схватывается и обшариваетъ закоулки всей хаты, послѣ чего ни съ мѣста отъ своихъ мѣшковъ. Люди дивовались, дивовались, да и перестали дивиться. Уже совѣтовали Пидоркѣ бросить своего мужа… Но ничто не могло убѣдить ее; нѣтъ, думаетъ себѣ, онъ для меня погубилъ можетъ быть свою душу, а я его оставлю, оставлю покинутаго всѣмъ свѣтомъ — и цѣлой день простаивала передъ иконою, да молилась о спасеніи души Петра.

Вотъ въ одинъ вечеръ, именно на канунѣ Ивана Купала, Петро нашъ вдругъ заболѣлъ и не могъ встать съ постели, горячка и бредъ поминутно усиливались, такъ, что Пидорка принуждена была отправиться въ дальнѣе село просить помощи. Только на половинѣ дороги попадается ей старушка беззубая, вся въ морщинахъ, словно кошелекъ безъ денегъ. Слово за словомъ, узнаетъ Пидорка, что она мастерица лѣчить. Этаго-то ей и нужно. Уговоривши старуху со слезами помочь ей въ напасти, приводитъ она ее въ хату. — Сначала Петро было не замѣтилъ новой гостьи, какъ же всмотрится пристально въ лицо ей, какъ задрожитъ, какъ хватится съ постели, какъ размахнется топоромъ... Топоръ на два вершка вбѣжалъ въ дубовую дверь, а старухи и слѣдъ простылъ. Выхвативъ его съ неимовѣрною силою подступилъ онъ къ Пидоркѣ: за чемъ ты привела ко мнѣ вѣдьму? Ты хочешь меня сгубить, Господи Боже мой! уже было и руку занесъ... да глядь невзначай въ сторону и руки опустились и языкъ отняло; болѣзненная судорога прохватила его по всѣмъ членамъ, волосы поднялись дыбомъ и мертвый холодный потъ выступилъ на лицѣ: по середи хаты стояло дитя съ покрытою головою. Покрывало свѣялось... Ивась!.. закричала Пидорка и хотѣла броситься къ нему — неизъяснимый страхъ удержалъ ее; а привидѣніе покрылось съ ногъ до головы кровавымъ цвѣтомъ и стало рость, рость, какъ изъ воды итти, пока не тронулось наконецъ головою въ перекладину; тутъ голова его отдѣлилась, все туловище сдѣлалось какъ огонь... Пидорка съ испугу выскочила въ сѣни. «Меня: жжетъ! мнѣ душно!.. кричалъ Петро, какъ будто охваченный пламенемъ: но дверь такъ крѣпко захлопнулась вслѣдъ за нею, что сколько она ни силилась, ни какъ не могла отворить ее. Въ страхѣ и попыхахъ побѣжала она звать на помощь кого нибудь. Отчаянный голосъ Петра, меня жжетъ! мнѣ душно! поминутно чудился и жалобно свисталъ ей въ уши. Людей збѣжалась цѣлая орда. Вѣдь и въ тогдашнія времена зѣвакъ было довольно. Дверь отперли и чтожъ вы думаете, хоть бы одна душа была въ хатѣ. На серединѣ только лежала куча сѣраго пеплу, который еще дымился мѣстами. Кинулись къ мѣшкамъ — однѣ битые черепки лежали въ нихъ на мѣсто червонцовъ. Долго стояли всѣ разинувъ рты и выпуча глаза, словно вороны, не смѣя пошевельнуть ни однимъ усомъ, — такой страхъ навело на нихъ это дивное произшествіе. — Наконецъ такой подняли шумъ, толкуя каждый по своему, что собаки со всего околодка начали лаять. Явились и добрыя старушки, пронюхавшія, что у Пидорки осталось еще отцовское добро, которымъ, по скупости своего мужа, она никогда почти не пользовалась и принялись дружно, со всѣмъ усердіемъ утѣшать ее. Бѣдной Пидоркѣ казалось все это такъ дико, такъ чудно, какъ во снѣ. — Совѣщаніе кончилось тѣмъ, что съ общаго голосу пепелъ раздули на вѣтеръ, а мѣшки спустили по веревкѣ въ яму, потому, что никто изъ честныхъ козаковъ не захотѣлъ осквернить рукъ дьявольщиною. Въ награду за такое благоразумное распоряженіе потребовали они себѣ вѣдра четыре водки и шатаясь на всѣ стороны отправились во свояси. Попеченія жъ усердныхъ старушекъ не кончились тѣмъ: одна изъ нихъ трещала на ухо Пидоркѣ, что ей нужно построить новую хату, другая предлагала щегольскаго жениха, третія открыла по секрету, что знаетъ искусныхъ швей для свадебныхъ рушниковъ, четвертая трезвонила, что нужно сдѣлать люльку для будущаго робенка... Признаюсь, что такая куча совѣтовъ, взбѣсила бы хоть кого; но бѣдная Пидорка ничего не видѣла, ничего не слышала.

Оправившись немного она дала себѣ обѣтъ итти на Богомолье и чрезъ нѣсколько времени точно ее уже не было на селѣ. Но никто не зналъ куды дѣвалась она; почтенныя старушки отправили ее было уже туда, куды и Петро потащился, какъ одинъ разъ пріѣзжій козакъ, бывшій въ Кіевѣ, разсказывалъ, что видѣлъ въ Монастырѣ монахиню безпрестанно молящуюся, въ которой по всѣмъ описаніямъ узнали земляки Пидорку; что она пришла пѣшкомъ и внесла богатой окладъ къ иконѣ Божіей Матери, какого еще и невидывали, весь изъ золота, изцвѣченный такими яркими и блестящими камнями, что всѣ зажмуривались глядя на него.

Постойте — этимъ еще не все кончилось; въ тотъ самой день, когда Петра взяла нелегкая, появился снова Бисаврюкъ, снова началъ разгульничать да сыпать деньгами, только люди недались уже въ обманъ, всѣ бѣгомъ отъ него. Исторія Петруся слишкомъ запамятовалась у всѣхъ, узнали, что этотъ Бисаврюкъ, никто другой какъ самъ нечистой, принявшій человѣческой образъ, что бы отрывать клады, а какъ кладъ недается нечистымъ рукамъ, такъ вотъ онъ и губитъ людей. Чтобы не попасться въ соблазнъ лукавому, они бросили свои землянки и хаты и перебирались въ село; но и тутъ не было покою отъ проклятаго Бисаврюка, тетка моего дѣда говорила, что нечистой именно болѣе всего злился на нее за то, что оставила она прежній шинокъ свой по Опошнянской дорогѣ, и потому всѣми силами старался вымѣстить все на ней. Одинъ разъ всѣ старѣйшины села собралирь въ шинокъ и чинно бесѣдовали за дубовымъ столомъ, на которомъ кромѣ разнаго рода фляжекъ, на диво возвышался огромной жареной баранъ. Бесѣда шла долго, приправляемая какъ водится шутками и диковинными расказнями. Вотъ и померещилось — еще бы ничего, естьли бы одному — а то именно всѣмъ, что баранъ поднялъ голову, блудящіе глаза его ожили и засвѣтились, и въ мигъ появившіеся черные щетинистые усы значительно заморгали на присутствующихъ; всѣ тотчасъ узнали на бараньей головѣ рожу Бисаврюка, такъ, что тетка дѣда моего думала уже, что вотъ-вотъ попроситъ водки... Честные предсѣдатели пирушки скорѣй за шапки, да опрометью во свояси.

Въ другой разъ самъ церковной староста, любившій по временамъ раздобарывать про старину глазъ на глазъ съ дѣдовскою чаркою, не успѣлъ еще два раза достать дна и поставить ее передъ собою, какъ видитъ, что чарка кланяется ему въ поясъ, онъ отъ нее; давай креститься!.. А тутъ съ достойною половиною его тоже диво: только что она начала замѣшивать тѣсто въ огромной дижѣ, какъ вдругъ дижа выпрыгнула и подбоченившись, важно пустилась въ присядку по всей хатѣ... Да, смѣйтесь, смѣйтесь, сколько себѣ хотите, только тогда не до смѣху было нашимъ дѣдамъ. Долго терпѣли, наконецъ потянулись всѣ гурьбою къ отцу Афанасію и взмолятся: помоги ты намъ Божьею властію, выгони нечистаго. Отецъ Афанасій обошелъ крестнымъ ходомъ все село, окропилъ святою водою всѣ переулки, и съ той поры никакихъ проказъ уже не было, хотя тетка моего дѣда долго еще жаловалась, что слышала часто какъ будто кто-то стучитъ въ крышу и царапается по стѣнѣ.

Нѣсколько лѣтъ прошло. Село наше стоитъ теперь на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ творилась чертовщина, и кажись все спокойно; — а вѣдь еще недавно, еще отецъ и я даже запомнилъ, какъ возлѣ стоящаго въ захолустьи развалившагося шинка, которой черти долго еще поправляли на свой щетъ, нельзя было ни пройти, ни проѣхать. Часто замѣчали, какъ густой дымъ валилъ клубомъ изъ обвалившейся трубы, и вмѣстѣ съ дымомъ подымалось какое то чудище, длинное, длинное, съ красными, какъ двѣ горячіе головни, глазами. Доставши такой высоты, что посмотрѣть такъ шапка валилась, съ шумомъ разсыпалось и мѣлкимъ, какъ горохъ изъ мѣшка, смѣхомъ, обдавало всю окресность.


Объясненіе нѣкоторыхъ Малороссійскихъ словъ упомянутыхъ въ сей повѣсти.
Каганецъ — родъ ночника.
Великъ-день — Христовъ день.
Дрибушки — мѣлкія косы, обходящія нѣсколько разъ около головы.
Синдячки — ленты.
Полутабенекъ — въ старину употреблявшаяся въ Малороссіи матерія въ родѣ гроденапеля, волнистая лоснящая, но несравненно плотнѣе.
Горлица, Гопакъ — танцы въ Малоросіи.

Примѣчанія:
[1] Въ Малороссіи существуетъ повѣрье, что папоротникъ цвѣтетъ только одинъ разъ въ годъ, и именно въ полночь передъ Ивановымъ днемъ, огненнымъ цвѣтомъ. Успѣвшій сорвать его — не смотря на всѣ призраки, ему препятствующіе въ томъ, находитъ кладъ.
[2] Ленты, составляющія нарядъ Малороссійскихъ дѣвушекъ.
[3] Выливаютъ переполохъ отъ испугу; для сего топятъ и льютъ воскъ въ холодную воду и чье подобіе онъ приметъ, тотъ самой предметъ испугалъ больнаго. По совершеніи сего дѣйствія онъ немедленно выздоравливаетъ.
       Заговариваютъ соняшницу отъ дурности и боли въ животѣ; для этаго ставятъ больному на животъ миску наполненную водою, берутъ глиняную кружку или горшокъ и бросивъ въ него зажженный клокъ пеньки, съ приговарнваніемъ и зашептываніемъ, оборачиваютъ его вверхъ дномъ и ставятъ въ миску. Послѣ чего даютъ лишь этой воды больному.
[4] Въ Малороссіи существуетъ повѣрье, что ледъ не самъ разламывается, но щуки разбиваютъ его хвостами.

Источникъ: Бисаврюкъ, или вечеръ наканунѣ Ивана-Купала. Малороссійская повѣсть, (изъ народнаго преданія) разсказанная дьячкомъ Покровской церкви. // Отечественныя записки, издаваемыя Павломъ Свиньинымъ. Часть сорокъ первая. — СПб.: Въ типографіи Департ. Внѣшн. Торговли, 1830. — С. 239-264, 421-442.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0