Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - четвергъ, 19 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 20.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

Д

Ѳ. М. Достоевскій († 1881 г.)

Достоевскій Ѳедоръ Михайловичъ (1822–1881). Родился въ Москвѣ, гдѣ отецъ его служилъ докторомъ при Маріинской больницѣ для бѣдныхъ и имѣлъ большое семейство. Первоначальное воспитаніе дѣти получали дома, религіознаго направленія, подъ непосредственнымъ надзоромъ отца. Ѳ. М. росъ мальчикомъ худымъ, блѣднымъ и чрезвычайно нервнымъ, очень рано пристрастился къ чтенію, такъ что въ 12 лѣтъ онъ уже успѣлъ прочесть всего Валтеръ-Скотта, Купера и Исторію Государства Россійскаго Карамзина. Четырнадцати лѣтъ вмѣстѣ съ своимъ братомъ Михаиломъ (извѣстнымъ впослѣдствіи талантливымъ писателемъ), былъ опредѣленъ въ Москву въ частный пансіонъ Чермака (одинъ изъ лучшихъ въ то время). Въ 1837 г. они потеряли нѣжно любимую мать, умершую отъ чахотки, а черезъ годъ умеръ и отецъ ихъ. Въ это время Ѳ. М. вмѣстѣ съ братомъ были отправлены въ Петербургъ, гдѣ поступили въ главное Инженерное училище. Здѣсь въ средѣ товарищей своихъ онъ засталъ сильно развитую любовь къ литературѣ и встрѣтилъ нѣсколько такихъ людей съ которыми его связи не порывались до конца жизни. далѣе>>

Сочиненія

Ѳ. М. Достоевскій († 1881 г.)
Братья Карамазовы.

Частъ первая.
Книга первая. Исторія одной семейки.

V. Старцы.

Скажутъ, можетъ быть, что Алеша былъ тупъ, не развитъ, не кончилъ курса и проч. Что онъ не кончилъ курса, это была правда, но сказать, что онъ былъ тупъ или глупъ было бы большою несправедливостью. Просто повторяю, что сказалъ уже выше: вступилъ онъ на эту дорогу потому только, что въ то время она одна поразила его и представила ему разомъ весь идеалъ исхода рвавшейся изъ мрака къ свѣту души его. Прибавьте, что онъ былъ юноша отчасти уже нашего послѣдняго времени, то есть честный по природѣ своей, требующій немедленно участія въ ней всею силой души своей, требующій скораго подвига, съ непремѣннымъ желаніемъ хотя бы всѣмъ пожертвовать для этого подвига, даже жизнью. Хотя, къ несчастію, не понимаютъ эти юноши, что жертва жизнію есть, можетъ быть, самая легчайшая изо всѣхъ жертвъ во множествѣ такихъ случаевъ, и что пожертвовать, напримѣръ, изъ своей кипучей юностью жизни пять-шесть лѣтъ на трудное, тяжелое ученіе, на науку, хотя бы для того только, чтобы удесятерить въ себѣ силы для служенія той же правдѣ и тому же подвигу, который излюбилъ и который предложилъ себѣ совершить — такая жертва сплошь да рядомъ для многихъ изъ нихъ почти совсѣмъ не по силамъ. Алеша избралъ лишь противоположную всѣмъ дорогу, но съ тою же жаждой скораго подвига. Едва только онъ, задумавшись серьезно, поразился убѣжденіемъ, что безсмертіе и Богъ существуютъ, то сейчасъ же естественно сказалъ себѣ: «Хочу жить для безсмертія, а половиннаго компромисса не принимаю». Точно также, если бы онъ порѣшилъ, что безсмертія и Бога нѣтъ, то сейчасъ бы пошелъ въ атеисты и въ соціалисты (ибо соціализмъ есть не только рабочій вопросъ, или такъ называемаго четвертаго сословія, но по преимушеству есть атеистическій вопросъ, вопросъ современнаго воплощенія атеизма, вопросъ Вавилонской башни, строющейся именно безъ Бога, не для достиженія небесъ съ земли, а для сведенія небесъ на землю). Алешѣ казалось даже страннымъ и невозможнымъ жить попрежнему. Сказано: «раздай все и иди за Мной, если хочешь быть совершенъ». Алеша и сказалъ себѣ: «не могу я отдать вмѣсто «всего» два рубля, а вмѣсто «иди за Мной» ходить лишь къ обѣднѣ». Изъ воспоминаній его младенчества, можетъ быть, сохранилось нѣчто о нашемъ подгородномъ монастырѣ, куда могла возить его мать къ обѣднѣ. Можетъ быть, подѣйствовали и косые лучи заходящаго солнца предъ образомъ, къ которому его протягивала его кликуша-мать. Задумчивый онъ пріѣхалъ къ намъ тогда, можетъ быть, только лишь посмотрѣть: все ли тутъ или и тутъ только два рубля, и — въ монастырѣ встрѣтилъ этого старца...

Старецъ этотъ, какъ я уже объяснилъ выше, былъ старецъ Зосима; но надо бы здѣсь сказать нѣсколько словъ и о томъ, что такое вообще «старцы» въ нашихъ монастыряхъ, и вотъ жаль, что чувствую себя на этой дорогѣ не довольно компетентнымъ и твердымъ. Попробую, однако, сообщить малыми словами и въ поверхностномъ изложеніи. И во-первыхъ, люди спеціальные и компетентные утверждаютъ, что старцы и старчество появились у насъ, по нашимъ русскимъ монастырямъ, весьма лишь недавно, даже нѣтъ и ста лѣтъ, тогда какъ на всемъ православномъ Востокѣ, особенно на Синаѣ и на Аѳонѣ, существуютъ далеко уже за тысячу лѣтъ. Утверждаютъ, что существовало старчество и у насъ на Руси во времена древнѣйшія и непремѣнно должно было существовать, но вслѣдствіе бѣдствій Россіи, татарщины, смутъ, перерыва прежнихъ сношеній съ Востокомъ послѣ покоренія Константинополя, установленіе это забылось у насъ, и старцы пересѣклись. Возрождено же оно у насъ опять съ конца прошлаго столѣтія однимъ изъ великихъ подвижниковъ (какъ называютъ его) Паисіемъ Величковскимъ и учениками его, но и доселѣ, даже черезъ сто почти лѣтъ, существуетъ весьма еще не во многихъ монастыряхъ и даже подвергалось иногда почти что гоненіямъ, какъ неслыханное по Россіи новшество. Въ особенности процвѣло оно у насъ на Руси въ одной знаменитой пустыни, Козельской Оптиной. Когда и кѣмъ насадилось оно и въ нашемъ подгородномъ монастырѣ — не могу сказать, но въ немъ уже считалось третье преемничество старцевъ, и старецъ Зосима былъ изъ нихъ послѣднимъ, но и онъ уже почти помиралъ отъ слабости и болѣзней, а замѣнить его даже и не знали кѣмъ. Вопросъ для нашего монастыря былъ важный, такъ какъ монастырь нашъ ничѣмъ особенно не былъ до тѣхъ поръ знаменитъ: въ немъ не было ни мощей святыхъ угодниковъ, ни явленныхъ чудотворныхъ иконъ, не было даже славныхъ преданій, связанныхъ съ нашею исторіей, не числилось за нимъ историческихъ подвиговъ и заслугъ отечеству. Процвѣлъ онъ и прославился на всю Россію именно изъ-за старцевъ, чтобы видѣть и послушать которыхъ стекались къ намъ богомольцы толпами со всей Россіи изъ-за тысячъ верстъ. Итакъ, что́ же такое старецъ? Старецъ — это берущій вашу душу, вашу волю въ свою душу и свою волю. Избравъ старца, вы отъ своей воли отрѣшаетесь и отдаете ее ему въ полное послушаніе, съ полнымъ самоотрѣшеніемъ. Этотъ искусъ, эту страшную школу жизни обрекающій себя принимаетъ добровольно, въ надеждѣ послѣ долгаго искуса побѣдить себя, овладѣть собою до того, чтобы могъ, наконецъ, достичь, чрезъ послушаніе всей жизни, уже совершенной свободы, то есть свободы отъ самого себя, избѣгнуть участи тѣхъ, которые всю жизнь прожили, а себя въ себѣ не нашли. Изобрѣтеніе это, то есть старчество, — не теоретическое, а выведено на Востокѣ изъ практики, въ наше время уже тысячелѣтней. Обязанности къ старцу не то что обыкновенное «послушаніе», всегда бывшее и въ нашихъ русскихъ монастыряхъ. Тутъ признается вѣчная исповѣдь всѣхъ подвизающихся старцу и неразрушимая связь между связавшимъ и связаннымъ. Разсказываютъ, напримѣръ, что однажды, въ древнѣйшія времена христіанства, одинъ таковой послушникъ, не исполнивъ нѣкоего послушанія, возложеннаго на него его старцемъ, ушелъ отъ него изъ монастыря и пришелъ въ другую страну, изъ Сиріи въ Египетъ. Тамъ, послѣ долгихъ и великихъ подвиговъ сподобился, наконецъ, претерпѣть истязанія и мученическую смерть за вѣру. Когда же церковь хоронила тѣло его, уже чтя его какъ святого, то вдругъ при возгласѣ діакона: «Оглашенные изыдите!» — гробъ съ лежащимъ въ немъ тѣломъ мученика сорвался съ мѣста и былъ извергнутъ изъ храма, и такъ до трехъ разъ. И, наконецъ, лишь узнали, что этотъ святой страстотерпецъ нарушилъ послушаніе и ушелъ отъ своего старца, а потому безъ разрѣшенія старца не могъ быть и прощенъ, даже несмотря на свои великіе подвиги. Но когда призванный старецъ разрѣшилъ его отъ послушанія, тогда лишь могло совершиться и погребеніе его. Конечно, все это лишь древняя легенда, но вотъ и недавняя быль: одинъ изъ нашихъ современныхъ иноковъ спасался на Аѳонѣ, и вдругъ старецъ его повелѣлъ ему оставить Аѳонъ, который онъ излюбилъ, какъ святыню, какъ тихое пристанище, до глубины души своей, и идти сначала въ Іерусалимъ на поклоненіе Святымъ мѣстамъ, а потомъ обратно въ Россію, на Сѣверъ, въ Сибирь: «тамъ тебѣ мѣсто, а не здѣсь». Пораженный и убитый горемъ монахъ явился въ Константинополь ко вселенскому патріарху и молилъ разрѣшить его послушаніе, и вотъ вселенскій владыка отвѣтилъ ему, что не только онъ, патріархъ вселенскій, не можетъ разрѣшить его, но и на всей землѣ нѣтъ, да и не можетъ быть такой власти, которая бы могла разрѣшить его отъ послушанія, разъ уже наложеннаго старцемъ, кромѣ лишь власти самого того старца, который наложилъ его. Такимъ образомъ старчество одарено властью въ извѣстныхъ случаяхъ безпредѣльною и непостижимою. Вотъ почему во многихъ монастыряхъ старчество у насъ сначала встрѣчено было почти гоненіемъ. Между тѣмъ старцевъ тотчасъ же стали высоко уважать въ народѣ. Къ старцамъ нашего монастыря стекались, напримѣръ, и простолюдины, и самые знатные люди съ тѣмъ, чтобы, повергаясь предъ ними, исповѣдывать имъ свои сомнѣнія, свои грѣхи, свои страданія, и испросить совѣта и наставленія. Видя это, противники старцевъ кричали, вмѣстѣ съ прочими обвиненіями, что здѣсь самовластно и легкомысленно унижается таинство исповѣди, — хотя безпрерывное исповѣдываніе своей души старцу послушникомъ его или свѣтскимъ производится совсѣмъ не какъ таинство. Кончилось однако тѣмъ, что старчество удержалось и мало-по-малу по русскимъ монастырямъ водворяется. Правда, пожалуй, и то, что это испытанное и уже тысячелѣтнее орудіе для нравственнаго перерожденія человѣка отъ рабства къ свободѣ и къ нравственному совершенствованію можетъ обратиться въ обоюдоострое орудіе, такъ что иного, пожалуй, приведетъ, вмѣсто смиренія и окончательнаго самообладанія, напротивъ, къ самой сатанинской гордости, то есть къ цѣпямъ, а не къ свободѣ.

Старецъ Зосима былъ лѣтъ шестидесяти пяти, происходилъ изъ помѣщиковъ, когда-то въ самой ранней юности былъ военнымъ и служилъ на Кавказѣ оберъ-офицеромъ. Безъ сомнѣнія, онъ поразилъ Алешу какимъ-нибудь особеннымъ свойствомъ души своей. Алеша жилъ въ самой кельѣ старца, который очень полюбилъ его и допустилъ къ себѣ. Надо замѣтить, что Алеша, живя тогда въ монастырѣ, былъ еще ничѣмъ не связанъ, могъ выходить куда угодно хоть на цѣлые дни, и если носилъ свой подрясникъ, то добровольно, чтобы ни отъ кого въ монастырѣ не отличаться. Но ужъ, конечно, это ему и самому нравилось. Можетъ быть, на юношеское воображеніе Алеши сильно подѣйствовала эта сила и слава, которая окружала безпрерывно его старца. Про старца Зосиму говорили многіе, что онъ, допуская къ себѣ столь многіе годы всѣхъ приходившихъ къ нему исповѣдывать сердце свое и жаждавшихъ отъ него совѣта и врачебнаго слова, — до того много принялъ въ душу свою откровеній, сокрушеній, сознаній, что подъ конецъ пріобрѣлъ прозорливость уже столь тонкую, что съ перваго взгляда на лицо незнакомаго, приходившаго къ нему, могъ угадывать: съ чѣмъ тотъ пришелъ, чего тому нужно, и даже какого рода мученіе терзаетъ его совѣсть, и удивлялъ, смущалъ и почти пугалъ иногда пришедшаго такимъ знаніемъ тайны его, прежде чѣмъ тотъ молвилъ слово. Но при этомъ Алеша почти всегда замѣчалъ, что многіе, почти всѣ, входившіе въ первый разъ къ старцу на уединенную бесѣду, входили въ страхѣ и безпокойствѣ, а выходили отъ него почти всегда свѣтлыми и радостными, и самое мрачное лицо обращалось въ счастливое. Алешу необыкновенно поражало и то, что старецъ былъ вовсе не строгъ; напротивъ, былъ всегда почти веселъ въ обхожденіи. Монахи про него говорили, что онъ именно привязывается душой къ тому, кто грѣшнѣе, и кто всѣхъ болѣе грѣшенъ, того онъ всѣхъ болѣе и возлюбитъ. Изъ монаховъ находились, даже и подъ самый конецъ жизни старца, ненавистники и завистники его, но ихъ становилось уже мало, и они молчали, хотя было въ ихъ числѣ нѣсколько весьма знаменитыхъ и важныхъ въ монастырѣ лицъ, какъ, напримѣръ, одинъ изъ древнѣйшихъ иноковъ, великій молчальникъ и необычайный постникъ. Но все-таки огромное большинство держало уже несомнѣнно сторону старца Зосимы, а изъ нихъ очень многіе даже любили его всѣмъ сердцемъ, горячо и искренно; нѣкоторые же были привязаны къ нему почти фанатически. Такіе прямо говорили, не совсѣмъ, впрочемъ, вслухъ, что онъ святой, что въ этомъ нѣтъ уже и сомнѣнія, и, предвидя близкую кончину его, ожидали немедленныхъ даже чудесъ и великой славы въ самомъ ближайшемъ будущемъ отъ почившаго монастырю. Въ чудесную силу старца вѣрилъ безпрекословно и Алеша, точно такъ же какъ безпрекословно вѣрилъ и разсказу о вылетавшемъ изъ церкви гробѣ. Онъ видѣлъ, какъ многіе изъ приходившихъ съ больными дѣтьми или взрослыми родственниками и молившихъ, чтобы старецъ возложилъ на нихъ руки и прочиталъ надъ ними молитву, возвращались въ скорости, а иные такъ и на другой же день, обратно и, падая со слезами предъ старцемъ, благодарили его за исцѣленіе ихъ больныхъ. Исцѣленіе ли было въ самомъ дѣлѣ, или только естественное улучшеніе въ ходѣ болѣзни — для Алеши въ этомъ вопроса не существовало, ибо онъ вполнѣ уже вѣрилъ въ духовную силу своего учителя, и слава его была какъ бы собственнымъ его торжествомъ. Особенно же дрожало у него сердце, и весь какъ бы сіялъ онъ, когда старецъ выходилъ къ толпѣ ожидавшихъ его выхода у вратъ скита богомольцевъ изъ простого народа, нарочно чтобы видѣть старца и благословиться у него стекавшагося со всей Россіи. Они повергались предъ нимъ, плакали, цѣловали ноги его, цѣловали землю, на которой онъ стоитъ, вопили, бабы протягивали къ нему дѣтей своихъ, подводили больныхъ кликушъ. Старецъ говорилъ съ ними, читалъ надъ ними краткую молитву, благословлялъ и отпускалъ ихъ. Въ послѣднее время отъ припадковъ болѣзни онъ становился иногда такъ слабъ, что едва бывалъ въ силахъ выйти изъ кельи; богомольцы ждали иногда въ монастырѣ его выхода по нѣскольку дней. Для Алеши не составляло никакого вопроса, за что они его такъ любятъ, за что они повергаются предъ нимъ и плачутъ отъ умиленія, завидѣвъ лишь лицо его. О, онъ отлично понималъ, что для смиренной души русскаго простолюдина, измученной трудомъ и горемъ, а, главное, всегдашнею несправедливостью и всегдашнимъ грѣхомъ, какъ своимъ, такъ и міровымъ, нѣтъ сильнѣе потребности и утѣшенія какъ обрѣсти святыню или святого, пасть предъ нимъ и поклониться ему: «Если у насъ грѣхъ, неправда и искушеніе, то, все равно, есть на землѣ тамъ-то, гдѣ-то святой и высшій; у того зато правда, тотъ зато знаетъ правду: значитъ, не умираетъ она на землѣ, а, стало быть, когда-нибудь и къ намъ перейдетъ и воцарится по всей землѣ, какъ обѣщано». Зналъ Алеша, что такъ именно и чувствуетъ и даже разсуждаетъ народъ, онъ понималъ это, но то, что старецъ именно и есть этотъ самый святой, этотъ хранитель Божьей правды въ глазахъ народа — въ этомъ онъ не сомнѣвался нисколько и самъ, вмѣстѣ съ этими плачущими мужиками и больными ихъ бабами, протягивающими старцу дѣтей своихъ. Убѣжденіе же въ томъ, что старецъ, почивши, доставитъ необычайную славу монастырю, царило въ душѣ Алеши, можетъ быть, даже сильнѣе, чѣмъ у кого бы то ни было въ монастырѣ. И вообще все это послѣднее время какой-то глубокій, пламенный внутренній восторгъ все сильнѣе и сильнѣе разгорался въ его сердцѣ. Не смущало его нисколько, что этотъ старецъ все-таки стоитъ предъ нимъ единицей: «все равно, онъ святъ, въ его сердцѣ тайна обновленія для всѣхъ, та мощь, которая установитъ, наконецъ, правду на землѣ, — и будутъ всѣ святы, и будутъ любить другъ друга и не будетъ ни богатыхъ, ни бѣдныхъ, ни возвышающихся, ни униженныхъ, а будутъ всѣ какъ дѣти Божіи, и наступитъ настоящее Царство Христово». Вотъ о чемъ грезилось сердцу Алеши.

Кажется, что на Алешу произвелъ сильнѣйшее впечатлѣніе пріѣздъ его обоихъ братьевъ, которыхъ онъ до того совершенно не зналъ. Съ братомъ Дмитріемъ Ѳедоровичемъ онъ сошелся скорѣе и ближе, хотя тотъ пріѣхалъ позже, чѣмъ съ другимъ (единоутробнымъ) братомъ своимъ, Иваномъ Ѳедоровичемъ. Онъ ужасно интересовался узнать брата Ивана, но вотъ тотъ уже жилъ два мѣсяца, а они хоть и видѣлись довольно часто, но все еще никакъ не сходились. Алеша былъ и самъ молчаливъ и какъ бы ждалъ чего-то, какъ бы стыдился чего-то, а братъ Иванъ, хотя Алеша и подмѣтилъ въ началѣ на себѣ его длинные и любопытные взгляды, кажется, вскорѣ пересталъ даже и думать о немъ. Алеша замѣтилъ это съ нѣкоторымъ смущеніемъ. Онъ приписалъ равнодушіе брата разницѣ въ ихъ лѣтахъ и въ особенности въ образованіи. Но думалъ Алеша и другое: столь малое любопытство и участіе къ нему, можетъ быть, происходило у Ивана и отъ чего-нибудь совершенно Алешѣ неизвѣстнаго. Ему все казалось почему-то, что Иванъ чѣмъ-то занятъ, чѣмъ-то внутреннимъ и важнымъ, что онъ стремится къ какой-то цѣли, можетъ быть очень трудной, такъ что ему не до него, и что вотъ это и есть та единственная причина, почему онъ смотритъ на Алешу разсѣянно. Задумывался Алеша и о томъ: не было ли тутъ какого-нибудь презрѣнія къ нему, къ глупенькому послушнику, отъ ученаго атеиста. Онъ совершенно зналъ, что братъ его атеистъ. Презрѣніемъ этимъ, если оно и было, онъ обидѣться не могъ, но все-таки съ какимъ-то непонятнымъ себѣ самому и тревожнымъ смущеніемъ ждалъ, когда братъ захочетъ подойти къ нему ближе. Братъ Дмитрій Ѳедоровичъ отзывался о братѣ Иванѣ съ глубочайшимъ уваженіемъ, съ какимъ-то особымъ проникновеніемъ говорилъ о немъ. Отъ него же узналъ Алеша всѣ подробности того важнаго дѣла, которое связало, въ послѣднее время, обоихъ старшихъ братьевъ замѣчательною и тѣсною связью. Восторженные отзывы Дмитрія о братѣ Иванѣ были тѣмъ характернѣе въ глазахъ Алеши, что братъ Дмитрій былъ человѣкъ, въ сравненіи съ Иваномъ, почти вовсе необразованный, и оба, поставленные вмѣстѣ одинъ съ другимъ, составляли, казалось, такую яркую противоположность, какъ личности и характеры, что, можетъ быть, нельзя бы было и придумать двухъ человѣкъ несходнѣе между собой.

Вотъ въ это-то время и состоялось свиданіе или, лучше сказать, семейная сходка всѣхъ членовъ этого нестройнаго семейства въ кельѣ старца, имѣвшая чрезвычайное вліяніе на Алешу. Предлогъ къ этой сходкѣ, по-настоящему, былъ фальшивый. Тогда именно несогласія по наслѣдству и по имущественнымъ разсчетамъ Дмитрія Ѳедоровича съ отцомъ его, Ѳедоромъ Павловичемъ, дошли, повидимому, до невозможной точки. Отношенія обострились и стали невыносимыми. Ѳедоръ Павловичъ, кажется, первый и, кажется, шутя подалъ мысль о томъ, чтобы сойтись всѣмъ въ кельѣ старца Зосимы и, хоть и не прибѣгая къ прямому его посредничеству, все-таки какъ-нибудь сговориться приличнѣе, при чемъ санъ и лицо старца могли бы имѣть нѣчто внушающее и примирительное. Дмитрій Ѳедоровичъ, никогда у старца не бывавшій и даже не видавшій его, конечно, подумалъ, что старцемъ его хотятъ какъ бы испугать; но такъ какъ онь и самъ укорятъ себя втайнѣ за многія особенно рѣзкія выходки въ спорѣ съ отцомъ за послѣднее время, то и принялъ вызовъ. Кстати замѣтить, что жилъ онъ не въ домѣ отца, какъ Иванъ Ѳедоровичъ, а отдѣльно, въ другомъ концѣ города. Тутъ случилось, что проживавшій въ это время у насъ Петръ Александровичъ Міусовъ особенно ухватился за эту идею Ѳедора Павловича. Либералъ сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ, вольнодумецъ-атеистъ, онъ, отъ скуки, можетъ быть, а, можетъ быть, для легкомысленной потѣхи, принялъ въ этомъ дѣлѣ чрезвычайное участіе. Ему вдругъ захотѣлось посмотрѣть на монастырь и на «святого». Такъ какъ все еще продолжались его давніе споры съ монастыремъ и все еще тянулась тяжба о поземельной границѣ ихъ владѣній, о какихъ-то правахъ рубки въ лѣсу и рыбной ловлѣ въ рѣчкѣ и проч., то онъ и поспѣшилъ этимъ воспользоваться подъ предлогомъ того, что самъ желалъ бы сговориться съ отцомъ игуменомъ: нельзя ли какъ-нибудь покончить ихъ споры полюбовно? Посѣтителя съ такими благими намѣреніями, конечно, могли принять въ монастырѣ внимательнѣе и предупредительнѣе, чѣмъ просто любопытствующаго. Вслѣдствіе всѣхъ сихъ соображеній и могло устроиться нѣкоторое внутреннее вліяніе въ монастырѣ на больного старца, въ послѣднее время почти совсѣмъ уже не покидавшаго келью и отказывавшаго, по болѣзни, даже обыкновеннымъ посѣтителямъ. Кончилось тѣмъ, что старецъ далъ согласіе, и день былъ назначенъ. «Кто меня поставилъ дѣлить между ними?» заявилъ онъ только съ улыбкой Алешѣ.

Узнавъ о свиданіи, Алеша очень смутился. Если кто изъ этихъ тяжущихся и пререкающихся могъ смотрѣть серьезно на этотъ съѣздъ, то, безъ сомнѣнія, одинъ только братъ Дмитрій; остальные же всѣ придутъ изъ цѣлей легкомысленныхъ и для старца, можетъ быть, оскорбительныхъ, — вотъ что понималъ Алеша. Братъ Иванъ и Міусовъ пріѣдутъ изъ любопытства, можетъ быть, самаго грубаго, а отецъ его, можетъ быть, для какой-нибудь шутовской и актерской сцены. О, Алеша хоть и молчалъ, но довольно и глубоко зналъ уже своего отца. Повторяю, этотъ мальчикъ былъ вовсе не столь простодушнымъ, какимъ всѣ считали его. Съ тяжелымъ чувствомъ дожидался онъ назначеннаго дня. Безъ сомнѣнія, онъ очень заботился про себя, въ сердцѣ своемъ, о томъ, чтобы какъ-нибудь всѣ эти семейныя несогласія кончились. Тѣмъ не менѣе самая главная забота его была о старцѣ: онъ трепеталъ за него, за славу его, боялся оскорбленій ему, особенно тонкихъ, вѣжливыхъ насмѣшекъ Міусова и недомолвокъ свысока ученаго Ивана, такъ это все представлялось ему. Онъ даже хотѣлъ рискнуть предупредить старца, сказать ему что-нибудь объ этихъ могущихъ прибыть лицахъ, но подумалъ и промолчалъ. Передалъ только наканунѣ назначеннаго дня чрезъ одного знакомаго брату Дмитрію, что очень любитъ его и ждетъ отъ него исполненія обѣщаннаго. Дмитрій задумался, потому что ничего не могъ припомнить, что бы такое ему обѣщалъ, отвѣтилъ только письмомъ, что изо всѣхъ силъ себя сдержитъ «предъ низостью», и хотя глубоко уважаетъ старца и брата Ивана, но убѣжденъ, что тутъ или какая-нибудь ему ловушка, или недостойная комедія. «Тѣмъ не менѣе скорѣе проглочу свой языкъ, чѣмъ манкирую уваженіемь къ святому мужу, тобою столь уважаемому», закончилъ Дмитрій свое письмецо. Алешу оно не весьма ободрило.

Источникъ: Полное собраніе сочиненій Ѳ. М. Достоевскаго. Съ многочисленными приложеніями. Томъ шестнадцатый: Братья Карамазовы. Романъ въ 4-хъ частяхъ съ эпилогомъ. Части I-II (начало). — СПб.: Типо-литографія Акціонернаго О-ва «Самообразованіе», [1911]. — С. 41-56.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0