Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - четвергъ, 25 мая 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 14.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

Д

Ѳ. М. Достоевскій († 1881 г.)

Достоевскій Ѳедоръ Михайловичъ (1822–1881). Родился въ Москвѣ, гдѣ отецъ его служилъ докторомъ при Маріинской больницѣ для бѣдныхъ и имѣлъ большое семейство. Первоначальное воспитаніе дѣти получали дома, религіознаго направленія, подъ непосредственнымъ надзоромъ отца. Ѳ. М. росъ мальчикомъ худымъ, блѣднымъ и чрезвычайно нервнымъ, очень рано пристрастился къ чтенію, такъ что въ 12 лѣтъ онъ уже успѣлъ прочесть всего Валтеръ-Скотта, Купера и Исторію Государства Россійскаго Карамзина. Четырнадцати лѣтъ вмѣстѣ съ своимъ братомъ Михаиломъ (извѣстнымъ впослѣдствіи талантливымъ писателемъ), былъ опредѣленъ въ Москву въ частный пансіонъ Чермака (одинъ изъ лучшихъ въ то время). Въ 1837 г. они потеряли нѣжно любимую мать, умершую отъ чахотки, а черезъ годъ умеръ и отецъ ихъ. Въ это время Ѳ. М. вмѣстѣ съ братомъ были отправлены въ Петербургъ, гдѣ поступили въ главное Инженерное училище. Здѣсь въ средѣ товарищей своихъ онъ засталъ сильно развитую любовь къ литературѣ и встрѣтилъ нѣсколько такихъ людей съ которыми его связи не порывались до конца жизни. далѣе>>

Сочиненія

Ѳ. М. Достоевскій († 1881 г.)
Братья Карамазовы.

Частъ первая.
Книга первая. Исторія одной семейки.

IV. Третій сынъ, Алеша.

Да и всѣ этого юношу любили, гдѣ бы онъ ни появился, и это съ самыхъ дѣтскихъ даже лѣтъ его. Очутившись въ домѣ своего благодѣтеля и воспитателя, Ефима Петровича Полѣнова, онъ до того привязалъ къ себѣ всѣхъ въ этомъ семействѣ, что его рѣшительно считали тамъ какъ бы за родное дитя. А между тѣмъ онъ вступилъ въ этотъ домъ еще въ такихъ младенческихъ лѣтахъ, въ какихъ никакъ нельзя ожидать въ ребенкъ расчетливой хитрости, пронырства или искусства заискать и понравиться, умѣнья заставить себя полюбить. Такъ что даръ возбуждать къ себѣ особенную любовь онъ заключалъ въ себѣ, такъ сказать, въ самой природѣ, безыскусственно и непосредственно. То же самое было съ нимъ и въ школѣ, и, однакоже, казалось бы, онъ именно былъ изъ такихъ дѣтей, которыя возбуждаютъ къ себѣ недовѣріе товарищей, иногда насмѣшки, а пожалуй, и ненависть. Онъ, напримѣръ, задумывался и какъ бы отъединялся. Онъ съ самаго дѣтства любилъ уходить въ уголъ и книжки читать, и, однакоже, и товарищи его до того полюбили, что рѣшительно можно было назвать его всеобщимъ любимцемъ во все время пребыванія его въ школѣ. Онъ рѣдко бывалъ рѣзвъ, даже рѣдко веселъ, но всѣ, взглянувъ на него, тотчасъ видѣли, что это вовсе не отъ какой-нибудь угрюмости, что, напротивъ, онъ ровенъ и ясенъ. Между сверстниками онъ никогда не хотѣлъ выставляться. Можетъ, по этому самому онъ никогда и никого не боялся, а между тѣмъ мальчики тогчасъ поняли, что онъ вовсе не гордится своимъ безстрашіемъ, а смотритъ какъ будто и не понимаетъ, что онъ смѣлъ и безстрашенъ. Обиды никогда не помнилъ. Случалось, что черезъ часъ послѣ обиды онъ отвѣчалъ обидчику или самъ съ нимъ заговаривалъ, съ такимъ довѣрчивымъ и яснымъ видомъ, какъ будто ничего и не было между ними вовсе. И не то чтобъ онъ при этомъ имѣлъ видъ, что случайно забылъ или намѣренно простилъ обиду, а просто не считалъ ее за обиду, и это рѣшительно плѣняло и покоряло дѣтей. Была въ немъ одна лишь черта, которая во всѣхъ классахъ гимназіи, начиная съ низшаго и даже до высшихъ, возбуждала въ его товарищахъ постоянное желаніе подтрунить надъ нимъ, но не изъ злобной насмѣшки, а потому, что это было имъ весело. Черта эта въ немъ была — дикая, изступленная стыдливость и цѣломудренность. Онъ не могъ слышать извѣстныхъ словъ и извѣстныхъ разговоровъ про женщинъ. Эти «извѣстныя» слова и разговоры, къ несчастію, неискоренимы въ школахъ. Чистые въ душѣ и сердцѣ мальчики, почти еще дѣти, очень часто любятъ говорить въ классахъ между собою и даже вслухъ про такія вещи, картины и образы, о которыхъ не всегда заговорятъ даже и солдаты, мало того, солдаты-то многаго не знаютъ и не понимаютъ изъ того, что уже знакомо, въ этомъ родѣ, столь юнымъ еще дѣтямъ нашего интеллигентнаго и высшаго общества. Нравственнаго разврата тутъ, пожалуй, еще нѣтъ, цинизма тоже нѣтъ настоящаго, развратнаго, внутренняго, но есть наружный, и онъ-то считается у нихъ нерѣдко чѣмъ-то даже деликатнымъ, тонкимъ, молодецкимъ и достойнымъ подражанія. Видя, что «Алешка Карамазовъ», когда заговорятъ «про это», быстро затыкаетъ уши пальцами, они становились иногда подлѣ него нарочно толпой и, насильно отнимая руки отъ ушей его, кричали ему въ оба уха скверности, а тотъ рвался, спускался на полъ, ложился, закрывался и все это не говоря имъ ни слова, не бранясь, молча перенося обиду. Подъ конецъ, однако, оставили его въ покоѣ и уже не дразнили «дѣвчонкой», мало того, глядѣли на него въ этомъ смыслѣ съ сожалѣніемъ. Кстати, въ классахъ онъ всегда стоялъ по ученію изъ лучшихъ, но никогда не былъ отмѣченъ первымъ.

Когда умеръ Ефимъ Петровичъ, Алеша два года еще пробылъ въ губернской гимназіи. Неутѣшная супруга Ефима Петровича, почти тотчасъ же по смерти его, отправилась на долгій срокъ въ Италію со всѣмъ семействомъ, состоявшимъ все изъ особъ женскаго пола, а Алеша попалъ въ домъ къ какимъ-то двумъ дамамъ, которыхъ онъ прежде никогда и не видывалъ, какимъ-то дальнимъ родственницамъ Ефима Петровича, но на какихъ условіяхъ, онъ самъ того не зналъ. Характерная тоже, и даже очень, черта его была въ томъ, что онъ никогда не заботился, на чьи средства живетъ. Въ этомъ онъ былъ совершенная противоположность своему старшему брату, Ивану Ѳедоровичу, пробѣдствовавшему два первые года въ университетѣ, кормя себя своимъ трудомъ, и съ самаго дѣтства горько почувствовавшему, что живетъ онъ на чужихъ хлѣбахъ у благодѣтеля. Но эту странную черту въ характерѣ Алексѣя, кажется, нельзя было осудить очень строго, потому что всякій, чуть-чуть лишь узнавшій его, тотчасъ, при возникшемъ на этотъ счеть вопросѣ, становился увѣренъ, что Алексѣй непремѣнно изъ такихъ юношей, въ родѣ какъ бы юродивыхъ, которому, попади вдругъ хотя бы даже цѣлый капиталъ, то онъ не затруднится отдать его по первому даже спросу или на доброе дѣло, или, можетъ быть, даже просто ловкому пройдохѣ, если бы тотъ у него попросилъ. Да и вообще говоря, онъ какъ бы вовсе не зналъ цѣны деньгамъ, разумѣется, не въ буквальномъ смыслѣ говоря. Когда ему выдавали карманныя деньги, которыхъ онъ самъ никогда не просилъ, то онъ или по цѣлымъ недѣлямъ не зналъ, что съ ними дѣлать, или ужасно ихъ не берегъ, мигомъ онѣ у него исчезали. Петръ Александровичъ Міусовъ, человѣкъ насчетъ денегъ и буржуазной честности весьма щекотливый, разъ, впослѣдствіи, приглядѣвшись къ Алексѣю, произнесъ о немъ слѣдующій афоризмъ: «вотъ, можетъ быть, единственный человѣкъ въ мірѣ, котораго оставьте вы вдругъ одного и безъ денегъ на площади незнакомаго въ милліонъ жителей города, и онъ ни за что не погибнетъ и не умретъ съ голоду и холоду, потому что его мигомъ накормятъ, мигомъ пристроятъ, а если не пристроятъ, то онъ самъ мигомъ пристроится, и это не будетъ стоить ему никакихъ усилій и никакого униженія, а пристроившему никакой тягости, а, можетъ быть, напротивъ, почтутъ за удовольствіе».

Въ гимназіи своей онъ курса не кончилъ; ему оставался еще цѣлый годъ, какъ онъ вдругъ объявилъ своимъ дамамъ, что ѣдетъ къ отцу по одному дѣлу, которое взбрело ему въ голову. Тѣ очень жалѣли его и не хотѣли было пускать. Проѣздъ стоилъ очень недорого, и дамы не позволили заложить ему свои часы, — подарокъ семейства благодѣтеля передъ отъѣздомъ за границу, а роскошно снабдили его средствами, даже новымъ платьемъ и бѣльемъ. Онъ, однако, отдалъ имъ половину денегъ назадъ, объявивъ, что непремѣнно хочетъ сидѣть въ третьемъ классѣ. Пріѣхавъ въ нашъ городокъ, онъ на первые разспросы родителя: «зачѣмъ именно пожаловалъ, не докончивъ курса?» прямо ничего не отвѣтилъ, а былъ, какъ говорятъ, не пообыкновенному задумчивъ. Вскорѣ обнаружилось, что онъ разыскиваеть могилу своей матери. Онъ даже самъ признался было тогда, что затѣмъ только и пріѣхалъ. Но врядъ ли этимъ исчерпывалась вся причина его пріѣзда. Всего вѣроятнѣе, что онъ тогда и самъ не зналъ и не смогъ бы ни за что объяснить: что́ именно такое какъ бы поднялось вдругъ изъ его души и неотразимо повлекло его на какую-то новую, невѣдомую, но неизбѣжную уже дорогу. Ѳедоръ Павловичъ не могъ указать ему, гдѣ похоронилъ свою вторую супругу, потому что никогда не бывалъ на ея могилѣ, послѣ того какъ засыпали гробъ, а за давностью лѣтъ и совсѣмъ запамятовалъ, гдѣ ее тогда хоронили...

Къ слову о Ѳедорѣ Павловичѣ. Онъ долгое время передъ тѣмъ прожилъ не въ нашемъ городѣ. Года три-четыре по смерти второй жены онъ отправился на югъ Россіи и подъ конецъ очутился въ Одессѣ, гдѣ и прожилъ сряду нѣсколько лѣтъ. Познакомился онъ сначала, по его собственнымъ словамъ, «со многими жидами, жидками, жидишками и жиденятами», а кончилъ тѣмъ, что подъ конецъ даже не только у жидовъ, но «и у евреевъ былъ принятъ». Надо думать, что въ этотъ-то періодъ своей жизни онъ и развилъ въ себѣ особенное умѣнье сколачивать и выколачивать деньгу. Воротился онъ снова въ нашъ городокъ окончательно всего только года за три до пріѣзда Алеши. Прежніе знакомые его нашли его страшно состарившимся, хотя былъ онъ вовсе не такой старикъ. Держалъ же онъ себя не то что благороднѣе, а какъ-то нахальнѣе. Явилась, напримѣръ, наглая потребность въ прежнемъ шутѣ  — другихъ въ шуты рядить. Безобразничать съ женскимъ поломъ любилъ не то что попрежнему, а даже какъ бы и отвратительнѣе. Въ скорости онъ сталъ основателемъ по уѣзду многихъ новыхъ кабаковъ. Видно было, что у него есть, можетъ быть, тысячъ до ста или развѣ немногимъ только менѣе. Многіе изъ городскихъ и изъ уѣздныхъ обитателей тотчасъ же ему задолжали, подъ вѣрнѣйшіе залоги, разумѣется. Въ самое же послѣднее время онъ какъ-то обрюзгъ, какъ-то сталъ терять ровность, самоотчетность, впалъ даже въ какое-то легкомысліе, начиналъ одно и кончалъ другимъ, какъ-то раскидывался и все чаще и чаще напивался пьянъ, и если бы не все тотъ же лакей Григорій, тоже порядочно къ тому времени состарившійся и смотрѣвшій за нимъ иногда въ родѣ почти гувернера, то, можетъ быть, Ѳедоръ Павловичъ и не прожилъ бы безъ особыхъ хлопотъ. Пріѣздъ Алеши какъ бы подѣйствовалъ на него даже съ нравственной стороны, какъ бы что-то проснулось въ этомъ безвременномъ старикѣ изъ того, что давно уже заглохло въ душѣ его. «Знаешь ли ты», — сталъ онъ часто говорить Алешѣ, приглядываясь къ нему, — «что ты на нее похожъ, на кликушу-то?» Такъ называлъ онъ свою покойную жену, мать Алеши. Могилку «кликуши» указалъ, наконецъ, Алешѣ лакей Григорій. Онъ свелъ его на наше городское кладбище и тамъ, въ дальнемъ уголкѣ, указалъ ему чугунную, недорогую, но опрятную плиту, на которой была даже надпись съ именемъ, званіемъ, лѣтами и годомъ смерти покойницы, а внизу было даже начертано нѣчто въ родѣ четырехстишія изъ старинныхъ, общеупотребительныхъ на могилахъ средняго люда, кладбищенскихъ стиховъ. Къ удивленію, эта плита оказалась дѣломъ Григорія. Это онъ самъ воздвигъ ее надъ могилкой бѣдной «кликуши» и на собственное иждивеніе, послѣ того, когда Ѳедоръ Павловичъ, которому онъ множество разъ уже досаждалъ напоминаніями объ этой могилкѣ, уѣхалъ, наконецъ, въ Одессу, махнувъ рукой не только на могилы, но и на всѣ свои воспоминанія. Алеша не выказалъ на могилкѣ матери никакой особенной чувствительности; онъ только выслушалъ важный и резонный разсказъ Григорія о сооруженіи плиты, постоялъ, понурившись, и ушелъ, не вымолвивъ ни слова. Съ тѣхъ поръ, можетъ быть, даже во весь годъ и не бывалъ на кладбищѣ. Но на Ѳедора Павловича этотъ маленькій эпизодъ тоже произвелъ свое дѣйствіе и очень оригинальное. Онъ вдругъ взялъ тысячу рублей и свезъ въ нашъ монастырь на поминъ души своей супруги, но не второй, не матери Алеши, не «кликуши», а первой, Аделаиды Ивановны, которая колотила его. Къ вечеру того дня онъ напился пьянъ и ругалъ Алешѣ монаховъ. Самъ онъ былъ далеко не изъ религіозныхъ людей; человѣкъ никогда, можетъ быть, пятикопеечной свѣчки не поставилъ предъ образомъ. Странные порывы внезапныхъ чувствъ и внезапныхъ мыслей бываютъ у этакихъ субъектовъ.

Я уже говорилъ, что онъ очень обрюзгъ. Физіономія его представляла къ тому времени что-то рѣзко свидѣтельствовавшее о характеристикѣ и сущности всей прожитой имъ жизни. Кромѣ длинныхъ и мясистыхъ мѣшечковъ подъ маленькими его глазами, вѣчно наглыми, подозрительными и насмѣшливыми, кромѣ множества глубокихъ морщинокъ на его маленькомъ, но жирненькомъ личикѣ, къ острому подбородку его подвѣшивался еще большой кадыкъ, мясистый и продолговатый какъ кошелекъ, что придавало ему какой-то отвратительно-сладострастный видъ. Прибавьте къ тому плотоядный, длинный ротъ, съ пухлыми губами, изъ подъ которыхъ виднѣлись маленькіе обломки черныхъ, почти истлѣвшихъ зубовъ. Онъ брызгался слюной каждый разъ, когда начиналъ говорить. Впрочемъ, и самъ онъ любилъ шутить надъ своимъ лицомъ, хотя, кажется, оставался имъ доволенъ. Особенно указывалъ онъ на свой носъ, не очень большой, но очень тонкій, съ сильно выдающеюся горбиной: «настоящій римскій», говорилъ онъ, «вмѣстѣ съ кадыкомъ настоящая физіономія римскаго патриція временъ упадка». Этимъ онъ, кажется, гордился.

И вотъ довольно скоро послѣ обрѣтенія могилы матери, Алеша вдругъ объявилъ ему, что хочетъ поступить въ монастырь и что монахи готовы допустить его послушникомъ. Онъ объяснилъ при этомъ, что это чрезвычайное желаніе его, и что испрашишиваетъ онъ у него торжественное позволеніе, какъ у отца. Старикъ уже зналъ, что старецъ Зосима, спасавшійся въ монастырскомъ скитѣ, произвелъ на его «тихаго мальчика» особенное впечатлѣніе.

Этотъ старецъ, конечно, у нихъ самый честный монахъ, — промолвилъ онъ, молчаливо и вдумчиво выслушавъ Алешу, почти совсѣмъ однако не удивившись его просьбѣ. — Гм... такъ ты вотъ куда хочешь, мой тихій мальчикъ! — Онъ былъ вполпьяна и вдругъ улыбнулся своею длинною, полупьяною, но не лишенною хитрости и пьянаго лукавства улыбкою: — Гм... а вѣдь я такъ и предчувствовалъ, что ты чѣмъ-нибудь вотъ этакимъ кончишь, можешь это себѣ представить? Ты именно туда норовилъ. Ну, что жъ, пожалуй, у тебя же есть свои двѣ тысченочки, вотъ тебѣ и приданое, а я тебя, мой ангелъ, никогда не оставлю, да и теперь внесу за тебя, что тамъ слѣдуетъ, если спросятъ. Ну, а если не спросятъ, къ чему намъ навязываться, не такъ ли? Вѣдь ты денегъ, что канарейка, тратишь, по два зернышка въ недѣльку... Гм... Знаешь, въ одномъ монастырѣ есть одна подгорная слободка, и ужъ всѣмъ тамъ извѣстно, что въ ней однѣ только «монастырскія жены живутъ», такъ ихъ тамъ называютъ, штукъ тридцать женъ, я думаю... Я тамъ былъ, и, знаешь, интересно, въ своемъ родѣ, разумѣется, въ смыслѣ разнообразія. Скверно тѣмъ только, что руссизмъ ужасный, француженокъ совсѣмъ еще нѣтъ, а могли бы быть, средства знатныя. Провѣдаютъ — пріѣдутъ. Ну, а здѣсь ничего, здѣсь нѣтъ монастырскихъ женъ, а монаховъ штукъ двѣсти. Честно. Постники. Сознаюсь... Гм... Такъ ты къ монахамъ хочешь? А вѣдь мнѣ тебя жаль, Алеша, воистину, вѣришь ли, я тебя полюбилъ... Впрочемъ, вотъ и удобный случай: помолишься за насъ грѣшныхъ, слишкомъ мы ужъ, сидя здѣсь, нагрѣшили. Я все помышлялъ о томъ: кто это за меня когда-нибудь помолится? Есть ли въ свѣтѣ такой человѣкъ? Милый ты мальчикъ, я вѣдь на этотъ счетъ ужасно какъ глупъ, ты, можетъ быть, не вѣришь? Ужасно. Видишь ли: я объ этомъ, какъ ни глупъ, а все думаю, все думаю, изрѣдка, разумѣется, не все же вѣдь. Вѣдь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить къ себѣ, когда я помру. Ну, вотъ и думаю: крючья? А откуда они у нихъ? Изъ чего? Желѣзные? Гдѣ же ихъ куютъ? Фабрика, что ли, у нихъ какая тамъ есть? Вѣдь тамъ въ монастырѣ иноки навѣрно полагаютъ, что въ адѣ, напримѣръ, есть потолокъ. А я вотъ готовъ повѣрить въ адъ, только чтобы безъ потолка; выходитъ оно какъ будто деликатнѣе, просвѣщеннѣе, по-лютерански то есть. А въ сущности не все ли равно: съ потолкомъ или безъ потолка? Вѣдь вотъ вопросъ-то проклятый въ чемъ заключается! Ну, а коли нѣтъ потолка, стало быть, нѣтъ и крючьевъ. А коли нѣтъ крючьевъ и все по боку, значитъ — опять невѣроятно: кто же меня тогда крючьями-то потащатъ, потому что если ужъ меня не потащитъ, то что жъ тогда будетъ, гдѣ же правда на свѣтѣ? Il faudrait les inventer, эти крючья для меня нарочно, для меня одного, потому что если бы ты зналъ, Алеша, какой я срамникъ!..

Да тамъ нѣтъ крючьевъ, — тихо и серьезно, приглядываясь къ отцу, выговорилъ Алеша.

Такъ, такъ, однѣ только тѣни крючьевъ. Знаю, знаю. Это какъ одинъ французь описывалъ адъ: J’ai vu l’ombre d’un cocher, qui avec l’ombre d’une brosse frottait l’ombre d’une carosse. Ты, голубчикъ, почему знаешь, что нѣтъ крючьевъ? Побудешь у монаховъ, не то запоешь. А, впрочемъ, ступай, доберись тамъ до правды, да и приди разсказать: все же идти на тотъ свѣтъ будетъ легче, коли навѣрно знаешь, что́ тамъ такое. Да и приличнѣе тебѣ будетъ у монаховъ, чѣмъ у меня, съ пьянымъ старикашкой, да съ дѣвчонками... хоть до тебя, какъ до ангела, ничего не коснется. Ну, авось, и тамъ до тебя ничего не коснется, вотъ вѣдь я почему и дозволяю тебѣ, что на послѣднее надѣюсь. Умъ-то у тебя не чертъ съѣлъ. Погоришь и погаснешь, вылѣчишься и назадъ придешь. А я тебя буду ждать: вѣдь я чувствую же, что ты единственный человѣкъ на землѣ, который меня не осудилъ, мальчикъ ты мой милый, я вѣдь чувствую же это, не могу же я это не чувствовать!..

И онъ даже расхныкался. Онъ былъ сентименталенъ. Онъ былъ золъ и сентименталенъ.

Источникъ: Полное собраніе сочиненій Ѳ. М. Достоевскаго. Съ многочисленными приложеніями. Томъ шестнадцатый: Братья Карамазовы. Романъ въ 4-хъ частяхъ съ эпилогомъ. Части I-II (начало). — СПб.: Типо-литографія Акціонернаго О-ва «Самообразованіе», [1911]. — С. 29-41.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0