Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - понедѣльникъ, 23 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 20.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

Д

Ѳ. М. Достоевскій († 1881 г.)

Достоевскій Ѳедоръ Михайловичъ (1822–1881). Родился въ Москвѣ, гдѣ отецъ его служилъ докторомъ при Маріинской больницѣ для бѣдныхъ и имѣлъ большое семейство. Первоначальное воспитаніе дѣти получали дома, религіознаго направленія, подъ непосредственнымъ надзоромъ отца. Ѳ. М. росъ мальчикомъ худымъ, блѣднымъ и чрезвычайно нервнымъ, очень рано пристрастился къ чтенію, такъ что въ 12 лѣтъ онъ уже успѣлъ прочесть всего Валтеръ-Скотта, Купера и Исторію Государства Россійскаго Карамзина. Четырнадцати лѣтъ вмѣстѣ съ своимъ братомъ Михаиломъ (извѣстнымъ впослѣдствіи талантливымъ писателемъ), былъ опредѣленъ въ Москву въ частный пансіонъ Чермака (одинъ изъ лучшихъ въ то время). Въ 1837 г. они потеряли нѣжно любимую мать, умершую отъ чахотки, а черезъ годъ умеръ и отецъ ихъ. Въ это время Ѳ. М. вмѣстѣ съ братомъ были отправлены въ Петербургъ, гдѣ поступили въ главное Инженерное училище. Здѣсь въ средѣ товарищей своихъ онъ засталъ сильно развитую любовь къ литературѣ и встрѣтилъ нѣсколько такихъ людей съ которыми его связи не порывались до конца жизни. далѣе>>

Сочиненія

Ѳ. М. Достоевскій († 1881 г.)
Ползунковъ.

Я началъ всматриваться въ этого человѣка. Даже въ наружности его было что-то такое особенное, чтò невольно заставляло вдругъ, какъ бы вы разсѣяны ни были, пристально приковаться къ нему взглядомъ и тотчасъ же разразиться самымъ неумолкаемымъ смѣхомъ. Такъ и случилось со мною. Нужно замѣтить, что глазки этого маленькаго господина были такъ подвижны, или, наконецъ, что онъ самъ, весь, до того поддавался магнетизму всякаго взгляда, на него устремленнаго, что почти инстинктомъ угадывалъ, что его наблюдаютъ, тотчасъ же оборачивался къ своему наблюдателю и съ безпокойствомъ анализировалъ взглядъ его. Отъ вѣчной подвижности, поворотливости онъ рѣшительно походилъ на жируэтку. Странное дѣло! Онъ какъ-будто боялся насмѣшки, тогда какъ почти добывалъ тѣмъ хлѣбъ, что былъ всесвѣтнымъ шутомъ и съ покорностію подставлялъ свою голову подъ всѣ щелчки, въ нравственномъ смыслѣ и даже въ физическомъ, смотря потому, въ какой находился компаніи. Добровольные шуты даже не жалки. Но я тотчасъ замѣтилъ, что это странное созданіе, этотъ смѣшной человѣчекъ вовсе не былъ шутомъ изъ профессіи. Въ немъ оставалось еще кое-что благороднаго. Его безпокойство, его вѣчная болѣзненная боязнь за себя уже свидѣтельствовали въ пользу его. Мнѣ казалось, что все его желаніе услужить происходило скорѣе отъ добраго сердца, чѣмъ отъ матеріяльныхъ выгодъ. Онъ съ удовольствіемъ позволялъ засмѣяться надъ собой во все горло и неприличнѣйшимъ образомъ, въ глаза, но въ тоже время — и я даю клятву въ томъ — его сердце ныло и обливалось кровью отъ мысли, что его слушатели такъ неблагородно-жестокосерды, что способны смѣяться не факту, а надъ нимъ, надъ всѣмъ существомъ его, надъ сердцемъ, головой, надъ наружностію, надъ всею его плотью и кровью. Я увѣренъ, что онъ чувствовалъ въ эту минуту всю глупость своего положенія; но протестъ тотчасъ же умиралъ въ груди его, хотя непремѣнно каждый разъ зарождался великодушнѣйшимъ образомъ. Я увѣренъ, что все это происходило не иначе, какъ отъ добраго сердца, а вовсе не отъ матеріяльной невыгоды быть прогнаннымъ въ толчки и не занять у кого-нибудь денегъ: этотъ господинъ вѣчно занималъ деньги, т. е. просилъ въ этой формѣ милостыню, когда, погримасничавъ и достаточно насмѣшивъ на свой счетъ, чувствовалъ, что имѣетъ нѣкоторымъ образомъ право занять. Но, Боже мой! какой это былъ заемъ! и съ какимъ видомъ онъ дѣлалъ этотъ заемъ! Я предположить не могъ, чтобъ на такомъ маленькомъ пространствѣ, какъ сморщенное, угловатое лицо этого человѣчка, могло умѣститься въ одно и тоже время столько разнородныхъ гримасъ, столько странныхъ, разно-характерныхъ ощущеній, столько самыхъ убійственныхъ впечатлѣній. Чего-чего тутъ не было! — И стыдъ-то, и ложная наглость, и досада съ внезапной краской въ лицѣ, и гнѣвъ, и робость за неудачу, и просьба о прощеніи, что смѣлъ утруждать, и сознаніе собственнаго достоинства, и полнѣйшее сознаніе собственнаго ничтожества, — все это какъ молніи проходило по лицу его. — Цѣлыхъ шесть лѣтъ пробивался онъ такимъ образомъ на Божіемъ свѣтѣ и до сихъ поръ не составилъ себѣ фигуры въ интересную минуту займа! Само собою разумѣется, что очерствѣть и заподличаться въ конецъ онъ не могъ никогда. Сердце его было слишкомъ подвижно, горячо! Я даже скажу болѣе: по моему мнѣнію, это былъ честнѣйшій и благороднѣйшій человѣкъ въ свѣтѣ, но съ маленькою слабостію: сдѣлать подлость по первому приказанію, добродушно и безкорыстно, лишь бы угодить ближнему. Однимъ словомъ, это былъ,чтò называется, человѣкъ-тряпка вполнѣ. Всего смѣшнѣе было то, что онъ былъ одѣтъ почти также какъ всѣ, не хуже, не лучше, чисто, даже съ нѣкоторою изысканностію и съ поползновеніемъ на солидность и собственное достоинство. Это равенство наружное и неравенство внутреннее, его безпокойство за себя и въ тоже время безпрерывное самоумаленіе, — все это составляло разительнѣйшій контрастъ и достойно было смѣху и жалости. Еслибъ онъ былъ увѣренъ сердцемъ своимъ (чтò, несмотря на опытъ, поминутно случалось съ нимъ),что всѣ его слушатели были добрѣйшіе въ мірѣ люди, которые смѣются только факту смѣшному, а не надъ его обреченною личностію, то онъ съ удовольствіемъ снялъ бы фракъ свой, надѣлъ его какъ-нибудь на изнанку и пошелъ бы въ этомъ нарядѣ, другимъ въ угоду, а себѣ въ наслажденіе, по улицамъ, лишь бы разсмѣшить своихъ покровителей и доставить имъ всѣмъ удовольствіе. Но до равенства онъ не могъ достигнуть никогда и ничѣмъ. Еще черта: чудакъ былъ самолюбивъ и порывами, если только не предстояло опасности, даже великодушенъ. Нужно было видѣть и слышать, какъ онъ умѣлъ отдѣлать, иногда не щадя себя, слѣдовательно съ рискомъ, почти съ геройствомъ, кого-нибудь изъ своихъ покровителей, уже до-нельзя его разбѣсившаго. Но это было минутами... Однимъ словомъ, онъ былъ мученикъ въ полномъ смыслѣ слова, но — самый безполезнѣйшій, и слѣдовательно самый комическій мученикъ.

Между гостями поднялся общій споръ. Вдругъ я увидѣлъ, что чудакъ мой вскакиваетъ на стулъ и кричитъ, что есть мочи, желая, чтобъ ему одному дали исключительно слово.

Слушайте, шепнулъ мнѣ хозяинъ. Онъ разсказываетъ иногда прелюбопытныя вещи... Интересуетъ онъ васъ?

Я кивнулъ головою и втѣснился въ толпу.

Дѣйствительно видъ порядочно одѣтаго господина, вскочившаго на стулъ и кричавшаго всѣмъ голосомъ, возбудилъ общее вниманіе. Многіе, кто не знали чудака, переглядывались съ недоумѣніемъ, другіе хохотали во все горло.

Я знаю Ѳедосѣя Николаича! Я лучше всѣхъ долженъ знать Ѳедосѣя Николаича! кричалъ чудакъ съ своего возвышенія. — Господа, позвольте разсказать. Я хорошо разскажу про Ѳедосѣя Николаича! Я знаю одну исторію — чудо!...

Разскажите, Осипъ Михайлычъ, разскажите.

Разсказывай!!

Слушайте же...

Слушайте, слушайте!!!

Начинаю; но господа, это исторія особенная...

Хорошо, хорошо!

Это исторія комическая.

Очень хорошо, превосходно, прекрасно, — къ дѣлу!

Это эпизодъ изъ собственной жизни вашего нижайшаго...

Ну зачѣмъ же вы трудились объявлять, что она комическая!

И даже не много трагическая!

А???!

Словомъ, та исторія, которая вамъ всѣмъ доставляетъ счастіе слушать меня теперь, господа, — та исторія, вслѣдствіе которой я попалъ въ такую интересную для меня компанію.

Безъ каламбуровъ!

Та исторія...

Словомъ та исторія, — ужь доканчивайте поскорѣе апологъ, — та исторія, которая чего-нибудь стоитъ, примолвилъ сиплымъ голосомъ одинъ бѣлокурый молодой господинъ съ усами, запустивъ руку въ карманъ своего сюртука и какъ-будто нечаянно вытащивъ оттуда кошелекъ вмѣсто платка.

Та исторія, мои сударики, послѣ которой я бы желалъ видѣть многихъ изъ васъ на моемъ мѣстѣ. И наконецъ та исторія, вслѣдствіе которой я не женился!

Женился!... жена!... Ползунковъ хотѣлъ жениться!!

Признаюсь я бы желалъ теперь видѣть Mme Ползункову!

Позвольте поинтересоваться, какъ звали прошедшую Mme Ползункову, пищалъ одинъ юноша, пробираясь къ разскащику.

Итакъ, первая глава, господа:

То было ровно шесть лѣтъ тому, весной, 31 марта, — замѣтьте число,господа, — наканунѣ...

Перваго апрѣля! — закричалъ юноша въ завиткахъ.

Вы необыкновенно угадливы-съ. Былъ вечеръ. Надъ уѣзднымъ городомъ N. сгущались сумерки, хотѣла выплыть луна.... ну, и все тамъ, какъ слѣдуетъ. Вотъ-съ, въ самыя позднія сумерки, втихомолочку, и я выплылъ изъ своей квартирёнки, — простившись съ моей замкнутой покойницей бабушкой. Извините, господа, что я употребляю такое модное выраженіе, слышанное мной въ послѣдній разъ у Николай Николаича. Но бабушка моя была вполнѣ замкнутая: она была слѣпа, нѣма, глуха, глупа, — все, чтò угодно!... Признаюсь, я былъ въ трепетѣ, я собирался на великое дѣло; сердчишко во мнѣ билось какъ у котенка, когда его хватаетъ чья-нибудь костлявая лапа за шиворотъ.

Позвольте, Mr Ползунковъ!

Чего требуете?

Разсказывайте проще; пожалуйста не слишкомъ старайтесь!

Слушаюсъ, проговорилъ не много смутившійся Осипъ Михайлычъ. Я вошелъ въ домикъ Ѳедосѣя Николаича (благопріобрѣтенный-съ). Ѳедосѣй Николаичъ, какъ извѣстно, не то, чтобы сослуживецъ, но цѣлый начальникъ. Обо мнѣ доложили и тотчасъ же ввели въ кабинетъ. Какъ теперь вижу: совсѣмъ, совсѣмъ почти темная комната, а свѣчей не подаютъ. Смотрю, входитъ Ѳедосѣй Николаичъ? Такъ мы и остаемся съ нимъ въ темнотѣ...

Чтòжь бы такое произошло между вами? спросилъ одинъ офицеръ.

А какъ вы полагаете-съ? спросилъ Ползунковъ, немедленно обращаясь, съ судорожно-шевельнувшимся лицомъ, къ юношѣ въ завиткахъ.

Итакъ, господа, тутъ произошло одно странное обстоятельство. То есть страннаго тутъ не было ничего, а было чтò называется дѣло житейское, — я просто за просто вынулъ изъ кармана свертокъ бумагъ, а онъ изъ своего свертокъ бумажекъ только государственными...

Ассигнаціями?

Ассигнаціями-съ, и мы помѣнялись.

Бьюсь объ закладъ, что тутъ пахло взятками, проговорилъ одинъ солидно одѣтый и выстриженный молодой господинъ.

Взятками-съ! подхватилъ Ползунковъ. — Эхъ!

Пусть я буду либераломъ.
Какихъ много видѣлъ я!

если вы тоже, какъ вамъ попадется служить въ губерніи, не погрѣете рукъ... на родномъ очагѣ... Зане, сказалъ одинъ литераторъ:

И дымъ отечества намъ сладокъ и пріятенъ!

Мать, мать, господа, родная, родина-то наша, мы птенцы, такъ мы ее и сосёмъ!...

Поднялся общій смѣхъ.

А только, повѣрите ли, господа, я никогда не бралъ взятокъ, сказалъ Ползунковъ, недовѣрчиво оглядывая все собраніе.

Гомерическій, неумолкаемый смѣхъ всѣмъ залпомъ своимъ накрылъ слова Ползункова.

Право такъ, господа...

Но тутъ онъ остановился, продолжая оглядывать всѣхъ съ какимъ-то страннымъ выраженіемъ лица. Можетъ быть, — кто знаетъ, — можетъ быть въ эту минуту ему вспало на умъ, что онъ почестнѣе многнхъ изъ всей этой честной компаніи... Только серьёзное выраженіе лица его не исчезало до самого окончанія всеобщей веселости.

Итакъ, началъ Ползунковъ, когда всѣ поумолкли: — хотя я никогда не бралъ взятокъ, но въ этотъ разъ грѣшенъ: положилъ въ карманъ взятку... съ взяточника... То есть были кое-какія бумажки въ рукахъ моихъ, которыя еслибъ я захотѣлъ послать кой-кому, такъ худо бы пришлось Ѳедосѣю Николаичу.

Такъ стало быть онъ ихъ выкупилъ?

Выкупилъ-съ.

Много далъ?

Далъ столько, за сколько иной въ наше время продалъ бы совѣсть свою, всю, со всѣми варьяціями-съ... если бы только что-нибудь дали-съ. Только меня варомъ обдало, когда я положилъ въ карманъ денежки. Право, я не знаю, какъ это со мной всегда дѣлается, господа, — но вотъ, ни живъ ни мертвъ, губами шевелю, ноги трясутся; ну, виноватъ, виноватъ, совсѣмъ виноватъ, въ-пухъ засовѣстился, готовъ прощенья просить у Ѳедосѣя Николаича...

Ну чтòжь онъ простилъ?

Да я не просилъ-съ... я только такъ говорю, что такъ оно было тогда; у меня то есть сердце горячее. Вижу, смотритъ мнѣ прямо въ глаза:

Бога, говоритъ, вы не боитесь, Осипъ Михайлычъ.

Ну, чтò дѣлать! я этакъ развелъ изъ приличія руки, голову на сторону. — Чѣмъ же, я говорю, Бога не боюсь, Ѳедосѣй Николаичъ?... Только ужь такъ говорю, изъ приличія... самъ сквозь землю провалиться готовъ.

Бывъ такъ долго другомъ семейства нашего, бывъ, могу сказать, сыномъ, — и кто знаетъ, чтò небо предполагало, Осипъ Михайлычъ! И вдругъ чтò же, доносъ, готовить доносъ, и вотъ теперь!... Чтò послѣ этого думать о людяхъ, Осипъ Михайлычъ?

Да вѣдь какъ, господа, какъ рацею читалъ! Нѣтъ, говоритъ, вы мнѣ скажите, чтò послѣ этого думать о людяхъ, Осипъ Михайлычъ? — Чтò, думаю, думать! Знаете, и въ горлѣ заскребло, и голосенко дрожитъ, ну ужь предчувствую свой скверный норовъ и схватился за шляпу...

Кудажь вы, Осипъ Михайлычъ? неужели наканунѣ такого дня... Неужели вы и теперь злопамятствуете; чѣмъ я противъ васъ согрѣшилъ?...

Ѳедосѣй Николаичъ, говорю, Ѳедосѣй Николаичъ!

Ну, то есть растаялъ, господа, какъ мокрый сахаръ медовичъ растаялъ. Куда! и пакетъ, чтò въ карманѣ лежитъ съ государственными, и тотъ словно тоже кричитъ: неблагодарный ты, разбойникъ, тать окаянный, — словно пять пудовъ въ немъ, такъ тянетъ... (А еслибъ и въ заправду въ немъ пять пудовъ было!...)

Вижу, говоритъ Ѳедосѣй Николаичъ: — вижу ваше раскаяніе... вы знаете завтра...

Маріи Египетскія-съ...

Ну, не плачь, говоритъ Ѳедосѣй Николаичъ: — полно: согрѣшилъ и покаялся! пойдемъ! Можетъ быть удастся мнѣ возвратить, говоритъ, васъ опять на путь истинный... Можетъ быть скромные пенаты мои (именно, помню, пенаты, такъ и выразился, разбойникъ) согрѣютъ, говоритъ, опять ваше очерств... не скажу очерствѣлое, — заблудшее сердце...

Взялъ онъ меня, господа, за руку и повелъ къ домочадцамъ. Мнѣ спину морозомъ прохватываетъ; дрожу! думаю, съ какими глазами предстану я... — А нужно вамъ знать, господа... какъ бы сказать, здѣсь выходило одно щекотливое дѣльцо!

Ужь не госпожа ли Ползункова?

Марья Ѳедосѣевна-съ, — только не суждено, знать, ей было быть такой госпожей, какой вы ее называете, не дождалась такой чести! Оно, видите, Ѳедосѣй-то Николаичъ былъ и правъ, говоря, что въ домѣ-то я почти сыномъ считался. Оно и было такъ назадъ тому полгода, когда еще былъ живъ одинъ юнкеръ въ отставкѣ, Михайло Максимычъ Двигайловъ по прозвищу. Только онъ волею Божію помре, а завѣщаніе-то совершить все въ долгой ящикъ откладывалъ; оно и вышло такъ, что ни въ какомъ ящикѣ его не отыскали потомъ...

Ухъ!!!

Ну, ничего, нечего дѣлать, господа, простите, обмолвился, — каламбурчикъ-то плохъ, да это бы еще ничего, что онъ плохъ, — штука-то была еще плоше, когда я остался, такъ сказать, съ нулемъ въ перспективѣ, потому-что юнкеръ-то въ отставкѣ — хоть меня въ домъ къ нему и не пускали (на большую ногу жилъ, затѣмъ, что были руки длинны!) — а тоже, можетъ быть не ошибкой, роднымъ сыномъ считалъ.

Ага!!

Да-съ, оно вотъ какъ-съ! Ну, и стали мнѣ носы показывать у Ѳедосѣя Николаича. Я замѣчалъ, замѣчалъ, крѣпился, крѣпился, а тутъ, вдругъ, на бѣду мою (а можетъ и къ счастью!), какъ снѣгъ на голову ремонтеръ наскакалъ на нашъ городишко. Дѣло-то оно его, правда, подвижное, легкое, кавалерійское, — только такъ плотно утвердился у Ѳедосѣя Николаича, — ну, словно мортира засѣлъ! Я обиходцемъ да стороночкой, по подлому норову, такъ и такъ, говорю, Ѳедосѣй Николаичъ, за чтòжь обижать! Я въ нѣкоторомъ родѣ ужь сынъ... Отеческаго-то, отеческаго когда я дождусь... Началъ онъ мнѣ, сударикъ ты мой, отвѣчать! ну, то есть начнетъ говорить, поэму наговоритъ цѣлую, въ двѣнадцати пѣсняхъ въ стихахъ, только слушаешь, облизываешься да руки разводишь отъ сладости, а толку нѣтъ ни на грошъ, т. е. какого толку, не разберешь, не поймешь, стоишь дуракъ дуракомъ, затуманитъ, словно вьюнъ вьется вывертывается; ну, талантъ, просто талантъ, даръ такой, что вчужѣ страхъ пробираетъ! Я кидаться пошелъ во всѣ стороны: туды да сюды! ужь и романсы таскаю, и конфетъ привожу, и каламбуры высиживаю, охи да вздохи, болитъ, говорю, мое сердце, отъ амура болитъ, да въ слёзы, да тайное объясненіе! вѣдь глупъ человѣкъ! вѣдь не провѣрилъ у дьячка, что мнѣ тридцать лѣтъ... куды! хитрить выдумалъ! нѣтъ же! не пошло мое дѣло, смѣшки да насмѣшки кругомъ, — ну, и зло меня взяло, за горло совсѣмъ захватило, — я улизнулъ, да въ домъ ни ногой, думалъ, думалъ — да хвать доносъ! Ну, поподличалъ, друга выдать хотѣлъ, сознаюсь, матеріяльцу-то было много, и славный такой матеріялъ, капитально дѣло! Тысячу пятьсотъ серебромъ принесло, когда я его вмѣстѣ съ доносомъ на государственныя вымѣнялъ!

А! такъ вотъ она взятка-то!

Да, сударь, вотъ была взяточка-то-съ, поплатился мнѣ взяточникъ! (И вѣдь не грѣшно, ну, право же нѣтъ!) Ну вотъ-съ теперь продолжать начну: притащилъ онъ меня, если запомнить изволите, въ чайную ни жива, ни мертва; встрѣчаютъ меня: всѣ какъ-будто обиженные, т. е. не то, что обиженные, — разогорченные такъ, что ужь просто... Ну, убиты, убиты совсѣмъ, а между тѣмъ и важность такая приличная на лицахъ сіяетъ, солидность во взорахъ, этакъ что-то отеческое, родственное такое... блудный сынъ воротился къ намъ, — вотъ куда пошло! За чай усадили, а чего у меня у самого словно самоваръ въ грудь засѣлъ, кипитъ во мнѣ, а ноги леденѣютъ: умалился, струсилъ! Марья Ѳоминишна, супруга его, совѣтница надворная, (а теперь коллежская) мнѣ ты съ перваго слова начала говорить: чтò ты, батинька, такъ похудѣлъ, говоритъ. — Да такъ, прихварываю, говорю, Марья Ѳоминишна... голосенко-то дрожитъ у меня! А она мнѣ ни съ того, ни съ сего, знать выжидала свое ввернуть, ехидна такая: — что видно совѣсть, говоритъ, твоей душѣ не по мѣркѣ пришлась, Осипъ Михайлычъ, отецъ родной! Хлѣбъ соль-то наша, говоритъ, родственная возопіяла къ тебѣ! Отлились знать тебѣ мои слезки кровавыя! Ей-Богу, такъ и сказала, пошла противъ совѣсти; чего! то ли за ней, бой-баба! Только такъ сидѣла да чай разливала. А поди-ка, я думаю, на рынкѣ, моя голубушка, всѣхъ бабъ перекричала бы. Вотъ какая была она, наша совѣтница! А тутъ, на бѣду мою, Марья Ѳедосѣевна, дочка, выходитъ, со всѣми своими невинностями, да блѣдненька немножко, глазки разкраснѣлись, будто отъ слезъ, — я какъ дуракъ и погибъ тутъ на мѣстѣ. А вышло потомъ, что по ремонтерѣ она слезки роняла: тотъ утёкъ во свояси, улепетнулъ по добру, по здорову, потому-что, знаете, знать (оно пришлось теперь къ слову сказать), пришло ему время уѣхать, срокъ вышелъ, оно не то, чтобы и казенный былъ срокъ-то! а такъ... ужь послѣ родители дражайшіе спохватились, узнали всю подноготную, да чтò дѣлать, втихомолку зашили бѣду, — своего дому прибыло!... Ну, нечего дѣлать, какъ взглянулъ я на нее, пропалъ, просто пропалъ, накосился на шляпу, хотѣлъ схватить да улепетнуть поскорѣе; не тутъ-то было: утащили шляпу мою... Я ужь, признаться, и безъ шляпы хотѣлъ — ну, думаю, — нѣтъ же, дверь на крючокъ насадили, смѣшки дружескіе начались, подмигиванья да заигрыванья, сконфузился я, что-то совралъ, объ амурѣ понесъ; она, моя голубушка, за клавикорды сѣла, да гусара, который на саблю опирался, пропѣла на обиженный тонъ, — смерть моя! — Ну, говоритъ Ѳедосѣй Николаичъ: — все забыто, приди, приди... въ объятія! — Я какъ былъ, такъ тутъ же и припалъ къ нему лицомъ на жилетку. Благодѣтель мой, отецъ ты мой родной, говорю! да какъ зальюсь своими горючими! Господи Богъ мой, какое тутъ поднялось! Онъ плачетъ, баба его плачетъ, Машенька плачетъ... тутъ еще бѣлобрысенькая одна была: и та плачетъ... куда — со всѣхъ угловъ ребятишки повыползли (благословилъ его домкомъ Господь!) и тѣ ревутъ — сколько слёзъ, т. е. умиленіе, радость такая, блуднаго обрѣли, словно на родину солдатъ воротился! — Тутъ угощеніе подали, фанты пошли: охъ болитъ! чтò болитъ? сердце; по комъ? Она краснѣетъ, голубушка! Мы съ старикомъ пуншику выпили, — ну уходили, усластили меня совершенно...

Воротился я къ бабушкѣ. У самого голова кругомъ ходитъ; всю дорогу шелъ да подсмѣивался, дома два часа битыхъ по коморкѣ ходилъ, старуху разбудилъ, ей все счастье повѣдалъ. — Да денегъ-то далъ ли, разбойникъ? — Далъ, бабушка, далъ, далъ, родная моя, далъ, привалило къ намъ, отворяй ворота! — Ну, теперь хоть женись, такъ въ тужь пору, женись, говоритъ мнѣ старуха: — знать молитвы мои услышаны! Софрона разбудилъ. Софронъ, говорю, снимай сапоги. Софронъ потащилъ съ меня сапоги. — Ну, Софроша! Поздравь ты теперь меня, поцалуй! Женюсь, просто, братецъ, женюсь, напѣйся пьянъ завтра, гуляй душа, говорю: баринъ твой женится! — Смѣшки да игрушки на сердцѣ!... Ужь засыпать было началъ; нѣтъ, подняло меня опять на ноги, сижу да думаю; вдругъ и мелькни у меня въ головѣ: завтра-де 1-е апрѣля, день-то такой свѣтлый, игривый, какъ бы такъ? — да и выдумалъ! Чтòжь, сударики! съ постели всталъ, свѣчу зажегъ, въ чемъ былъ за столъ письменный сѣлъ, т. е. ужь расходился совсѣмъ, заигрался, знаете, господа, когда человѣкъ разыграется! Всей головой, отцы мои, въ грязь полѣзъ! То есть вотъ какой норовъ: они у тебя вотъ чтò возьмутъ, а ты имъ вотъ и это отдашь: дескать, на-те и это возьмите! они тебя по ланитѣ, а ты имъ на радостяхъ всю спину подставишь. Они тебя потомъ калачемъ какъ собаку манить начнутъ, а ты тутъ всѣмъ сердцемъ и всей душой облапишь ихъ глупыми лапами — и ну лобызаться! Вѣдь вотъ хоть бы теперь, господа! Вы смѣетесь да шепчетесь, я вѣдь вижу! Послѣ, какъ разскажу вамъ всю мою подноготную, меня же начнете на смѣхъ подымать, меня же начнете гонять, а я то вамъ говорю, говорю, говорю! Ну, кто мнѣ велѣлъ! Ну, кто меня гонитъ! Кто у меня за плечами стоитъ да шепчетъ: говори, говори да разсказывай! А вѣдь говорю же, разсказываю, вамъ въ душу лѣзу, словно вы мнѣ, примѣромъ, всѣ братья родные, друзья закадышные... э-эхъ!...

Хохотъ, начинавшій мало-по-малу подыматься со всѣхъ сторонъ, покрылъ наконецъ совершенно голосъ разскащика, дѣйствительно пришедшаго въ какой-то восторгъ; онъ остановился, нѣсколько минутъ перебѣгая глазами по собранію, и потомъ вдругъ, словно увлеченный какимъ-то вихремъ, махнулъ рукой, захохоталъ самъ, какъ-будто дѣйствительно находя смѣшнымъ свое положеніе, и снова пустился разсказывать:

Едва заснулъ я въ ту ночь, господа; всю ночь строчилъ на бумагѣ; видители, штуку я выдумалъ! Эхъ, господа! припомнить только, такъ совѣстно станетъ! И добро бы ужь ночью: ну, съ пьяныхъ глазъ, заблудился, напуталъ вздору, навралъ; нѣтъ же! Утромъ проснулся ни свѣтъ ни заря, всего-то и спалъ часикъ, другой, и за-то же! Одѣлся, умылся, завился, припомадился, фракъ новый напялилъ и прямо на праздникъ къ Ѳедосѣю Николаичу, а бумагу въ шляпѣ держу. Встрѣчаетъ меня самъ, съ отверстыми, и опять зоветъ на жилетку родительскую! Я и пріосанился, въ головѣ еще вчерашнее бродитъ! На шагъ отступилъ. — Нѣтъ, говорю, Ѳедосѣй Николаичъ, а вотъ коль угодно, сію бумажку прочтите, — да и подаю ее при рапортѣ; а въ рапортѣ-то знаете чтò было? А было: По такимъ-то, да по такимъ-то, такого-то Осипа Михайлыча, уволить въ отставку, да подъ просьбой-то весь чинъ подмахнулъ! Вотъ вѣдь чтò выдумалъ, Господи! и умнѣе-то ничего придумать не могъ! Дескать, сегодня 1-е апрѣля, такъ я вотъ и сдѣлаю видъ, ради шуточки, что обида моя не прошла, что одумался за ночь, одумался да нахохлился, да пуще прежняго обидѣлся, да, дескать, вотъ же вамъ, родные мои благодѣтели, и ни васъ, ни дочки вашей знать не хочу; денежки-то вчера положилъ въ карманъ, обезпеченъ, такъ вотъ, дескать, вамъ рапортъ объ отставкѣ. Не хочу служить подъ такимъ начальствомъ, какъ Ѳедосѣй Николаичъ! въ другую службу хочу, а тамъ, смотри, и доносъ подамъ. Этакимъ подлецомъ представился, папугать ихъ выдумалъ! и выдумалъ чѣмъ напугать! А? хорошо, господа? Т. е. вотъ заласкалось къ нимъ сердце со вчерашняго дня, такъ дай я за это шуточку семейную отпущу, подтруню надъ родительскимъ сердечкомъ Ѳедосѣя Николаича...

Только взялъ онъ бумагу мою, развернулъ и вижу, шевельнулась у него вся физіономія. — Чтòжь, Осипъ Михайлычъ? А я какъ дуракъ: 1-е апрѣля! съ праздникомъ васъ Ѳедосѣй Николаичъ! — т. е. совсѣмъ какъ мальчишка, который за бабушкино кресло спрятался втихомолку, да потомъ уфъ! ей на ухо, во все горло, — попугать вздумалъ! Да... да просто, даже совѣстно разсказывать, господа! Да нѣтъ же! я не буду разсказывать!

Да нѣтъ, чтò же дальше!

Да нѣтъ, да нѣтъ, разскажите! Нѣтъ ужь разсказывайте! поднялось со всѣхъ сторонъ.

Поднялись, судари мои, толки да пересуды, охи да ахи! и проказникъ то я, и забавникъ то я, и перепугалъ то я ихъ, ну, такое сладчайшее, что самому стыдно стало, такъ-что стоишь да со страхомъ и думаешь: какъ такого грѣшника такое мѣсто святое на себѣ держать можетъ! «Ну, родной ты мой, запищала совѣтница: — напугалъ меня такъ, что о сю пору ноги трясутся, еле на мѣстѣ держатъ! Выбѣжала я какъ полуумная къ Машѣ: Машенька, говорю, чтò съ нами будетъ! Смотри, какимъ твой-то оказывается! Да сама согрѣшила, родимый, ужь ты прости меня старуху, опростоволосилась! Ну, думаю: какъ пошелъ онъ отъ насъ вчера, пришелъ домой поздно, началъ думать, да можетъ показалось ему, что нарочно мы вчера ходили за нимъ, завлечь хотѣли, такъ и обмерла я! — Полно, Машенька, полно мигать мнѣ, Осипъ Михайлычъ намъ не чужой; я же твоя мать, дурного ничего не скажу! Слава Богу, не двадцать лѣтъ на свѣтѣ живу: цѣлыхъ сорокъ пять!...»

Ну, чтò, господа! Чуть я ей въ ноги не чибурахнулся тутъ! Опять прослезились, опять лобызанія пошли! Шуточки начались! Ѳедосѣй Ннколаичъ тоже для 1-го апрѣля штучку изволили выдумать! Говоритъ, дескать, жаръ-птица прилетѣла, съ брильянтовымъ клювомъ, а въ клювѣ-то письмо принесла! Тоже надуть хотѣлъ, — смѣхъ-то пошелъ какой! умиленіе-то было какое! — тьфу! — даже срамно разсказывать!

Ну, чтò мои милостивцы, теперь и вся недолга! Пожили мы день, другой, третій, недѣлю живемъ; я ужь совсѣмъ женихъ! Чего! Кольца заказаны, день назначили, только оглашать нехотятъ до времени, ревизора ждутъ. Я-то жду не дождусь ревизора, счастье мое остановилось за нимъ! Спустить бы его скорѣй съ плечь долой, думаю. А Ѳедосѣй-то Николаичъ подъ шумокъ и на радостяхъ всѣ дѣла свалилъ на меня: счеты, рапорты писать, книги свѣрять, итоги подводить, — смотрю: безпорядокъ ужаснѣйшій, все въ запустѣніи, вездѣ крючки да кавыки! ну, думаю, потружусь для тестюшки! А тотъ все прихварываетъ, болѣзнь приключилась, день ото дня ему, видишь, хуже. А чего, я самъ какъ спичка, ночей не сплю, повалиться боюсь! Однако кончилъ-таки дѣло на славу! выручилъ къ сроку! Вдругъ шлютъ за мной гонца. Поскорѣй, говорятъ, худо Ѳедосѣю Николаичу! Бѣгу сломя-голову, — чтò такое? Смотрю, сидитъ мой Ѳедосѣй Николаичъ обвязанный, уксусу къ головѣ примочилъ, морщится, кряхтитъ, охаетъ: охъ да охъ! Родной ты мой, милый ты мой, говоритъ, умру, говоритъ, на кого-то я васъ оставлю, птенцы мои! Жена съ дѣтьми приплелась, Машенька въ слезы, — ну, я и самъ зарюмилъ! — Ну нѣту же, говоритъ, Богъ будетъ милостивъ! Не взыщетъ же Онъ съ васъ за всѣ мои прегрѣшенія! Тутъ онъ ихъ всѣхъ отпустилъ, приказалъ за ними дверь запереть, остались мы съ нимъ вдвоемъ, съ глазу на глазъ. — «Просьба есть до тебя!» — «Какая-съ?» Такъ и такъ, братецъ, и на смертномъ одрѣ нѣтъ покоя, зануждался совсѣмъ!» — «Какъ такъ?» Меня тутъ и краска прошибла, языкъ отнялся. — «Да такъ, братецъ, изъ своихъ пришлось въ казну приплатиться; я, братецъ, для пользы общей ничего не жалѣю, жизни своей не жалѣю! Ты не думай чего! Грустно мнѣ, что меня предъ тобой клеветники очернили... Заблуждался ты, горе съ тѣхъ поръ мою голову убѣлило! Ревизоръ на носу, а у Матвѣева въ семи тысячахъ недочетъ, а отвѣчаю я... ктожь больше! Съ меня, братецъ, взыщутъ: чего смотрѣлъ? А чтò съ Матвѣева взять! Ужь и такъ довольно съ него; что горемыку подъ обухъ подводить!» — Святители, думаю, вотъ праведникъ! вотъ душа! А онъ: «да, говоритъ, дочернихъ брать не хочу изъ того, чтò ей пошло на приданое; это священная сумма! Есть свои, есть, правда, да въ люди отданы, гдѣ ихъ сейчасъ соберешь!» — Я тутъ какъ былъ, такъ и брякъ передъ нимъ на колѣни. — «Благодѣтель ты мой, кричу, оскорбилъ я тебя, разобидѣлъ, клеветники на тебя бумаги писали, не убей въ конецъ, возьми назадъ свои денежки!» — Смотритъ онъ на меня, потекли у него изъ глазъ слезы. — «Этого я и ждалъ отъ тебя, мой сынъ, встань; тогда простилъ ради дочернихъ слезъ! теперь и мое сердце прощаетъ тебя. Ты залечилъ, говоритъ, мои язвы! благословляю тебя вовѣки вѣковъ!» — Ну, какъ благословилъ-то онъ меня, господа, я во всѣ лопатки домой, досталъ сумму: вотъ, батюшка, все, только пятдесятъ цѣлковыхъ извелъ! — «Ну ничего, говоритъ, а теперь всякое лыко въ строку; время спѣшное; напиши-ка рапортъ, заднимъ числомъ, что зануждался, да впередъ просишь жалованья 50 руб. Я такъ и покажу по начальству, что тебѣ впередъ выдано... Ну, чтòжь господа! Какъ вы думаете? вѣдь я и рапортъ написалъ!

Ну, чтò же, — ну, чѣмъ же, — ну, какъ это кончилось?

Только-что написалъ я рапортъ, сударики вы мои, вотъ чѣмъ кончилось. На завтра же, на другой же день, ранехонько по утру пакетъ за казенной печатью. Смотрю — и чтожь обрѣтаю? Отставка! Дескать, сдать дѣла, свести счеты, а самому итти на всѣ стороны!

Какъ такъ?

Да ужь и я тутъ благимъ-матомъ крикнулъ: какъ такъ! сударики! Чего, въ ушахъ зазвенѣло! Я думалъ спроста, анъ нѣтъ ревизоръ въ городъ въѣхалъ. Дрогнуло сердце мое! Ну, думаю, не спроста! да такъ какъ былъ къ Ѳедосѣю Николаичу; чтò? говорю. — А чтòжь? говоритъ. — Да вотъ же отставка! — Какая отставка? — А это? — Ну, чтòжь и отставка-съ! — Да какъ же, развѣ я пожелалъ? — А какъ же вы подали-съ, 1-го апрѣля вы подали; (а бумагу-то я не взялъ назадъ!) Ѳедосѣй Николаичъ! да васъ ли слышатъ уши мои, васъ ли видятъ очи мои! — Меня-съ, а чтò-съ? — Господи Богъ мой! — Жаль мнѣ, сударь, жаль, очень жаль, что такъ рано службу оставить задумали! Молодому человѣку нужно служить, а у васъ, сударь, вѣтеръ началъ бродить въ головѣ. А насчетъ аттестата будьте покойны: я позабочусь. Вы же такъ хорошо себя всегда аттестуете-съ! — Да вѣдь я жь тогда шуточкой, Ѳедосѣй Николаичъ, я-жь не хотѣлъ, я такъ подалъ бумагу, для родительскаго вашего... вотъ! — Какъ-съ вотъ! Какое, сударь, шуточкой! Да развѣ такими бумагами шутятъ-съ? да васъ за такія шуточки когда-нибудь въ Сибирь упекутъ-съ. Теперь прощайте, мнѣ некогда-съ, у насъ рсвизоръ-съ, обязанности службы прежде всего; вамъ бить баклуши, а намъ тутъ сидѣть за дѣлами-съ. А ужь я васъ тамъ какъ слѣдуетъ аттестую-съ. — Да еще-съ, вотъ я домъ у Матвѣева сторговалъ, переѣдемъ на дняхъ, такъ ужь надѣюсь, что не буду имѣть удовольствія васъ на новосельѣ у себя увидѣть. Счастливый путь! — Я домой со всѣхъ ногъ: пропали мы, бабушка! взвыла она, сердечная; а тутъ, смотримъ, бѣжитъ казачокъ отъ Ѳедосѣя Николаича, съ запиской и съ клѣткой, а въ клѣткѣ скворецъ сидитъ; это я ей отъ избытка чувствъ скворца подарилъ говорящаго; а въ запискѣ стоитъ: 1-е апрѣля, а больше и нѣтъ ничего. Вотъ господа,чтò, какъ вы думаете-съ?!

Ну, чтò же, чтò же дальше???

Чего дальше! встрѣтилъ я разъ Ѳедосѣя Николаича, хотѣлъ было ему въ глаза подлеца сказать...

Ну!

Да какъ-то не выговорилось, господа!

Источникъ: Ѳ. Достоевскій. Ползунковъ. // Иллюстрированный Альманахъ, изданный И. Панаевымъ и Н. Некрасовымъ. — СПб.: Въ типографіи Эдуарда Праца, 1848. — С. 50-64.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0