Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - суббота, 24 iюня 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 35.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

НАРОДНЫЯ РУССКІЯ СКАЗКИ И ЛЕГЕНДЫ

А. Н. Аѳанасьевъ († 1871 г.)
Народныя Русскія сказки.

[Предисловіе.]

Между разнообразными памятниками устной народной словесности (пѣснями, пословицами, поговорками, причитаніями, заговорами и загадками) весьма видное мѣсто занимають сказки. Тѣсно связанныя, по своему складу и содержанію, со всѣми другими памятниками народнаго слова и исполненныя древнихъ преданій, онѣ представляютъ много лобопытнаго и въ художественномъ, и въ этнографическомъ отношеніяхъ. Важное значеніе народныхъ сказокъ, какъ обильнаго матеріала для исторіи словесности, филологіи и этнографіи, давно сознано и утверждено даровитѣйшими изъ германскихъ ученыхъ. Они не только поспѣшили собрать свои народныя сказки и легенды, но еще усвоили нѣмецкой литературѣ въ прекрасныхъ переводахъ почти все, чтó было издано по этому предмету у друтихъ народовъ. Конечно, нигдѣ не обращено такого серьёзнаго вниманія на памятники народной словесности, какъ въ Германіи, и въ этомъ отношеніи заслуга нѣмецкихъ ученыхъ дѣйствительно велика, и нельзя не пожелать, чтобы благородный трудъ, подъятый ими на пользу народности, послужилъ и намъ благимъ примѣромъ. Пора наконецъ и намъ дѣльнѣй и строже заняться собраніемъ и изданіемъ въ свѣтъ простонародныхъ сказокъ, тѣмъ болѣе, что, кромѣ поэтическаго и ученаго достоинствъ подобнаго сборника, онъ можетъ съ пользою послужить для первоначальнаго воспитанія, представляя занимательные разсказы для дѣтскаго чтенія. Разумѣется, предпринимая изданіе съ этою послѣднею цѣлью, необходимо допустить строгій выборъ, но такой выборъ легко будетъ сдѣлать. Увлекаясь простодушною фантазіею народной сказки, дѣтскій умъ нечувствительно привыкнетъ къ простотѣ эстетическихъ требованій и чистотѣ нравственныхъ побужденій, и познакомится съ чистымъ народнымъ языкомъ, его мѣткими оборотами и художественно-вѣрными природѣ описаніями. Мысль эту раздѣляли лучшіе изъ нашихъ поэтовъ: Жуковскій и Пушкинъ, познакомившіе публику съ нѣкоторыми народными сказками, передавая ихъ простое содержаніе въ прекрасныхъ стихахъ. Жуковскій, подъ конецъ своей жизни, думалъ исключительно заняться переводомъ сказокъ различныхъ народовъ; а Пушкинъ въ одномъ изъ своихъ писемъ говоритъ о себѣ: «вечеромъ слушаю сказки и вознаграждаю тѣмъ недостатки своего воспитанія. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма!»

Цѣль настоящаго изданія объяснить сходство сказокъ и легендъ у различныхъ народовъ, указать на ученое и поэтическое ихъ значеніе, и представить образцы русскихъ народныхъ сказокъ.

Мы не разъ уже говорили о доисторическомъ сродствѣ преданій и повѣрій у всѣхъ народовъ индо-европейскаго племени. Такое сродство условливалось: во первыхъ, одинаковостью первоначальныхъ впечатлѣній, возбужденныхъ въ человѣкѣ видимою природою, обожаніе которой легло въ основу его нравственныхъ и религіозныхъ убѣжденій, въ эпоху младенчества народовъ; во вторыхъ, единствомъ древнѣйшаго происхожденія нынѣ столько разъединенныхъ народовъ. Раздѣляясь отъ единаго корня на отдѣльныя вѣтви, они вынесли изъ прошлой своей жизни множество одинаковыхъ преданій, и доказательства своего изначальнаго родства затаили въ звукахъ роднаго слова. Доказано, что тою же творческою силою, какою создавался языкъ, создавались и народныя вѣрованія и вѣрная ихъ представительница — народная поэзія; образованіе слова и миѳа шло одновременно, и взаимное воздѣйствіе языка на созданіе миѳическихъ представленій и миѳа на рожденіе слова не подлежитъ сомнѣнію. Теперь, если мы припомнимъ, что народныя сказки древнѣйшей первичной формаціи сохранили въ себѣ много указаній и намековъ на сѣдую старину доисторическаго періода, что онѣ суть обломки древнѣйшаго поэтическаго слова — эпоса, который былъ для народа хранилищемъ его вѣрованій и подвиговъ, — для насъ будетъ понятно и то удивительное съ перваго взгляда сходство, какое замѣчается между сказками различныхъ народовъ, живущихъ на столь отдаленныхъ одна отъ другой мѣстностяхъ и столь разною историческою жизнію. Особенно такое сходство замѣчается между сказками народовъ, состоящихъ въ наиболѣе близкомъ племенномъ родствѣ, наприм. между сказками славянскими, литовскими и нѣмецкими. Читатели убѣдятся въ этихъ высказанныхъ нами мнѣніяхъ изъ подробнаго сличенія народныхъ сказокъ, на которомъ мы, съ надеждою пояснить многія старинныя преданія, основываемъ примѣчанія къ нашему изданію.

Народныя русскія сказки раскрываютъ предъ нами обширный міръ. Повѣрья и преданія, встрѣчаемыя въ нихъ, говорятъ о старинномъ доисторическомъ бытѣ славянскихъ племенъ; олицетворенныя стихіи, вѣщія птицы и звѣри, чары и обряды, таинственныя загадки, сны и примѣты — все послужило мотивами, изъ которыхъ развился сказочный эпосъ, столько плѣнительный своею младенческою наивностью, теплою любовью къ природѣ и обаятельною силою чудеснаго. Могучія силы и поразительныя явленія природы, признанныя въ эпоху язычества за боговъ, вслѣдствіе обычнаго развитія древнихъ вѣрованій воплощались не только въ птицъ и звѣрей, но и въ антропоморфическіе образы, и сблизившись мало-по-малу съ человѣческими формами и свойствами, снизошли наконецъ съ своей недосягаемой высоты на степень героевъ, доступныхъ людскимъ страстямъ и житейскимъ тревогамъ, и породили богатырскія сказанія, повѣствующія о ихъ чудесныхъ подвигахъ. Таковы всѣ герои финской поэмы Калевалы и греческіе полубоги; таковъ нашъ змѣй-горынычъ, который въ «былинахъ» является уже богатыремъ, хотя и сохраняетъ всѣ атрибуты огненнаго змѣя (молніеносной тучи); таковы въ народныхъ сказкахъ великаны и богатыри, удержавшіе даже свои стихійныя названія: Вихорь, Громъ, Градъ. Эти сказочные герои усвоили себѣ то страшное могущество, какое принадлежитъ силамъ природы, и получили громадные, соотвѣтственрые этому могуществу размѣры; самое слово бочатырь (отъ слова богъ чрезъ прилагательное богатъ; сравни латинск. deus, dives, divus отъ корня div — блистать, свѣтить, откуда и наши баснословные дивы) означаетъ существо, надѣленное высшими, божескими качествами. Трудные подвиги богатырей и ихъ битвы съ великанами и зміями суть только óбразныя, поэтическія изображенія естественныхъ явленій, такъ могущественно вліяющихъ на производительность земли. Солнце, закрываемое темными тучами, въ народныхъ сказкахъ представляется златокудрою дѣвою неописанной красоты, похищаемою зміемъ, который уноситъ ее въ свои неприступныя горы и ограждаетъ крѣпкими затворами; освободителемъ красной дѣ́вицы является богатырь, владѣтель чудодѣйственнаго меча-саморуба т. е. самъ Перунъ, божество грозы и молніи: онъ проникаетъ въ мрачныя подземелья, выпиваетъ тамъ всю сильную воду и поражаетъ змія, или говоря простымъ, обыкновеннымъ языкомъ, онъ разбиваетъ тучи молніей, проливаетъ на землю дождь и выводитъ изъ зміиныхъ пещеръ дѣву-солнце. Другой рядъ народныхъ сказокъ въ такихъ-же пластическихъ образахъ изображаетъ годовое обращеніе этого свѣтила. Невѣста-земля, въ полномъ цвѣтѣ и роскоши своихъ лѣтнихъ уборовъ, вдругъ подъ вліяніемъ чаръ злой колдуньи-зимы превращается въ камень и засыпаетъ долгимъ непробуднымъ сномъ; во всемъ ея царствѣ жизнь пріостанавливается и какъ-бы застываетъ до тѣхъ поръ, пока жаркой поцѣлуй молодаго царевича — весенняго солнца ни разбудитъ красавицы для любви и общей радости. Пробужденная невѣста вступаетъ въ бракъ съ свѣтозарнымъ царевичемъ, и земля начинаетъ свои рóды.

Позднѣе сказка, вѣрная народной жизни, отразила въ своихъ богатырскихъ повѣстяхъ черты изъ эпохи великой борьбы христіанскихъ идей съ языческими; многія изъ древнихъ преданій были подновлены, согласно съ вновь-возникшими взглядами и убѣжденіями, и нѣкоторыя эпическія сказанія получили легендарную обстановку, хотя впрочемъ изъ-за этихъ подновленій до сихъ поръ еще сквозитъ дохристіанская старина. Сильномогучіе богатыри, побѣдители сказочныхъ великановъ и многоглавыхъ зміевъ, въ «былинахъ» уже сражаются противъ какого-то Идолища и невѣрныхъ народовъ; на своихъ крѣпкихъ плечахъ они выносятъ безпрестанныя и безпощадныя битвы съ погаными азіятскими кочевниками и отстаиваютъ независимость и государственныя основы родной земли, тогда какъ великаны и зміи выставляются защитниками басурманства. Еще позднѣе — и народная сказка, свидѣтельствуя намъ о нѣкоторыхъ чертахъ древняго новгородскаго быта (см. Русс. нар. сказки Сахарова), вводитъ читателя въ міръ дѣйствительныхъ событій и чрезъ то сближаетъ его съ чисто-историческимъ эпосомъ Слова о полку, малороссійскихъ думъ и народныхъ пѣсенъ о Грозномъ, Петрѣ Великомъ и другихъ знаменитыхъ дѣятеляхъ.

Составляя вмѣстѣ съ «былинами» отрывки стариннаго эпоса, сказки уже по тому самому запечатлѣны прочнымъ художественнымъ достоинствомъ. Въ доисторическую эпоху своего развитія народъ необходимо является поэтомъ. Обоготворяя природу, онъ видитъ въ ней живое существо, отзывающееся на всякую радость и горе. Погруженный въ созерцаніе ея торжественныхъ явленій и таинственныхъ силъ, народъ всѣ свои убѣжденія, вѣрованія и наблюденія воплощаетъ въ живые поэтическіе образы и высказываетъ въ одной неумолкаемой поэмѣ, отличающейся ровнымъ и спокойнымъ взглядомъ на весь міръ.

Народныя русскія сказки проникнуты всѣми особенностями эпической поэзіи: тотъ-же свѣтлый и спокойный тонъ; то-же неподражаемое искусство живописать всякой предметъ и всякое явленіе по впечатлѣнію, ими производимому на душу человѣка; та-же обрядность, высказывающаяся въ повтореніи обычныхъ эпитетовъ, выраженій и цѣлыхъ описаній и сценъ. Разъ сказанное мѣтко и обрисованное удачно и наглядно уже не передѣлывается, а какъ будто застываетъ въ этой формѣ и постоянно повторяется тамъ, гдѣ это признано будетъ необходимымъ по ходу сказочнаго дѣйствія. Отъ того, не смотря на неподдѣльную красоту языка, народныя сказки поражаютъ однообразностью, тѣмъ болѣе, что и темы разсказовъ, и дѣйствующія лица, и чудесное — въ бóльшей части подобныхъ произведеній повторяются, съ небольшими отступленіями. Народъ не выдумывалъ; онъ разсказывалъ только о томъ, чему вѣрилъ, и потому даже въ сказаніяхъ своихъ о чудесномъ — съ вѣрнымъ художественнымъ тактомъ остановился на повтореніяхъ, а не отважился дать своей фантазіи произволъ, легко переходящій должныя границы и увлекающій въ область странныхъ, чудовищныхъ представленій.

При всемъ однообразіи, замѣчаемомъ въ народныхъ сказаніяхъ, въ нихъ столько истинной поэзіи и столько трогательныхъ сценъ! Съ какой поэтической простотой, напримѣръ, передана въ сказкѣ встрѣча Ѳедора Тугарина съ Анастасіей Прекрасною.

Поѣхалъ Ѳедоръ странствовать. Ѣдетъ, ѣдетъ, и на пути видитъ: лежатъ три рати-силы побитыя. «Кто здѣсь живой?» окликаетъ странствующій герой; «скажи: кто побилъ эти рати?» Въ отвѣтъ ему слышится голосъ: «подай воды напиться». Подаетъ Тугаринъ воды раненому, и узнаетъ отъ него, что побѣдила всѣ три рати Анастасія Прекрасная, а сама отдыхаетъ теперь въ шатрѣ. Пріѣхалъ Тугаринъ къ шатру Анастасіи Прекрасной, привязалъ своего коня, вошелъ въ палатку, легъ съ боку дѣвицы и заснулъ. Анастасія Прекрасная проснулась прежде; разбудила незваннаго гостя и сказала: «а что — станемъ биться или мириться?» Отвѣчалъ ей Тугаринъ: «коли наши кони станутъ биться, тогда и мы попробуемъ силы!» — и спустили они своихъ коней. Кони обнюхались, стали лизать другъ друга и пошли дружно пастись вмѣстѣ. Тогда Анастасія Прекрасная сказала Ѳедору Тугарину: «будь ты мнѣ мужемъ, я тебѣ — женою!»

Какъ ото всѣхъ народныхъ произведеній, отъ сказокъ вѣетъ поэтическою чистотою и искренностію; съ дѣтскою наивностію и простотою, подъ-часъ грубою, онѣ соединяютъ честную откровенность, и свои повѣствованія передаютъ безъ всякой затаенной ироніи и ложной чувствительности. Мы говоримъ о сказкахъ древнѣйшаго образованія. Въ позднѣйшемъ своемъ развитіи и сказка подчиняется новымъ требованіямъ, какія бываютъ порождены ходомъ дальнѣйшей жизни, является послушнымъ орудіемъ народнаго юмора и сатиры и утрачиваетъ первоначальное простодушіе. (См. сказки о Ершѣ Ершовичѣ сынѣ Щетинниковѣ, о Шемякиномъ судѣ и др.) Но всегда сказка, какъ созданіе цѣлаго народа, не терпитъ ни малѣйшаго намѣреннаго уклоненія отъ добра и правды; она требуетъ наказанія всякой неправды и представляетъ добро торжествующимъ надъ злобою. Напечатанная въ первомъ выпускѣ сказка о правдѣ и кривдѣ задаетъ практическій вопросъ: какъ лучше жить — правдою или кривдою? Здѣсь выведены два лица, изъ которыхъ каждый держится противуположнаго мнѣнія: правдивый и криводушный. Правдивый — терпѣливъ, любитъ трудъ, безъ ропота подвергается несчастію, которое обрушилось на него по злобѣ криводушнаго, а въ послѣдствіи, когда выпадаютъ на его долю и почести и богатство, онъ забываетъ обиду, какую причинилъ ему криводушный, вспоминаетъ, что нѣкогда они были товарищами, и готовъ помочь ему. Но чувство нравственное требуетъ для своего успокоенія полнаго торжества правды — и криводушный погибаетъ жертвою собственныхъ разсчетовъ.

На такомъ нравственномъ началѣ создалась бóльшая часть сказочныхъ интригъ.

Несчастіе, бѣдность, сиротство постоянно возбуждаютъ народное участіе. Цѣлый рядъ сказокъ преслѣдуетъ нелобовь и ненависть мачихи къ падчерицамъ и пасынкамъ и излишнюю, зловредную привязанность ея къ своимъ собственнымъ дѣтямъ. Этотъ типъ мачихи, обрисованный народными сказками, составляетъ одно изъ самыхъ характерныхъ указаній на особенности патріархальнаго быта и вполнѣ оправдывается и древнимъ значеніемъ сиротства, и свадебными пѣснями о судьбѣ молодой среди чуждой для нея семьи. Мачиха, по народнымъ сказкамъ, завидуетъ и красотѣ, и дарованіямъ, и успѣхамъ своихъ пасынковъ и падчерицъ, особенно если сравненіе съ этими послѣдними ея собственныхъ дѣтей, безобразныхъ и лѣнивыхъ, заставляетъ ее внутренно сознаваться въ томъ, чему такъ неохотно вѣритъ материнское сердце. Мачиха начинаетъ преслѣдовать бѣдныхъ сиротъ, задаетъ имъ трудныя, невыполнимыя работы, сердится, когда они удачно выполняютъ ея приказанія, и всячески старается извести ихъ, чтобы не имѣть передъ глазами постояннаго и живаго укора. Но несчастія только воспитываютъ въ сиротахъ трудолюбіе, терпѣніе и глубокое чувство любви ко всѣмъ страждущимъ и состраданіе ко всякому чужому горю. Это чувство любви и состраданія, такъ возвышающее нравственную сторону человѣка, не ограничивается тѣсными предѣлами людскаго міра, а обнимаетъ собою всю разнообразную природу. Оно одинаково сказывается при видѣ раненой птицы, голоднаго звѣря, выброшенной на берегъ морскою волною рыбы и больнаго дерева. Во всемъ этомъ много трогательнаго!.. Нравственная сила спасаетъ сироту отъ всѣхъ козней; напротивъ, зависть и злоба мачихи подвергаютъ ее наказанію, которое часто испытываетъ она на родныхъ своихъ дѣтяхъ, испорченныхъ ея слѣпою любовью, и потому гордыхъ, жестокосердыхъ и мстительныхъ.

Съ этой точки зрѣнія особенно интересною представляется намъ роль младшаго изъ трехъ братьевъ, дѣйствующихъ въ сказкѣ. Бóльшая часть народныхъ сказокъ, слѣдуя обычному эпическому пріему, начинается тѣмъ, что у отца было три сына: два — умные, а третій — дурень. Старшіе братья называются умными въ томъ значеніи, какое придается этому слову на базарѣ житейской суеты, гдѣ всякой думаетъ только о своихъ личныхъ интересахъ; а младшій — глупымъ въ смыслѣ отсутствія въ немъ этой практической мудрости: онъ простодушенъ, незлобивъ, сострадателенъ къ чужимъ бѣдствіямъ до забвенія собственной безопасности и всякихъ выгодъ. Согласно съ этимъ словá: хитрый и злой въ областныхъ говорахъ значатъ: ловкій, искусный, умный, острый [1]. Народная сказка однако всегда на сторонѣ нравственной правды, и по ея твердому убѣжденію выигрышъ постоянно долженъ оставаться за простодушіемъ, незлобіемъ и сострадательностію меньшаго брата. Очевидно, что эпическая поэзія истинно-разумнымъ признаетъ одно добро, а зло, хотя и слыветъ таковымъ между людьми, но вводитъ своихъ поклонниковъ въ безвыходныя ошибки и нерѣдко подвергаетъ ихъ неизбѣжной гибели; слѣдовательно, оно-то и есть истинно-неразумное. Въ сказкѣ: «Норка-звѣрь» три брата отправляются искать этого чуднаго звѣря; имъ предстоятъ многія опасности. Старшіе братья обнаруживаютъ при этомъ всю слабость духа и отстраняютъ отъ себя трудный подвигъ, но когда третій братъ смѣлостью преодолѣваетъ всѣ опасности — они замышляютъ завладѣть добытымъ имъ счастіемъ и посягаютъ на самую жизнь этого добродушнаго дурня. На возвратномъ пути изъ странъ подземнаго міра онъ готовъ былъ уже подняться на Русь по нарочно-опущенному канату, но братья обрѣзываютъ канатъ и лишаютъ его послѣдней надежды возвратиться когда-нибудь въ родную семью. Въ такой бѣдѣ его спасаетъ то высокое чувство любви, которое не допускаетъ въ сердцѣ бѣдняка ни малѣйшаго ожесточенія даже послѣ столь горестнаго обмана. Оставленный въ прдземномъ царствѣ, младшій братъ заплакалъ и пошелъ дальше. Поднялась буря, заблистала молнія, загремѣлъ громъ и полился дождь. Онъ подошелъ къ дереву, съ надеждою укрыться подъ его вѣтвями отъ непогоды; смотритъ, а на томъ деревѣ сидятъ въ гнѣздѣ маленькія пташки и совсѣмъ измокли отъ дождя. Сострадательный дурень снялъ съ себя одёжу и накрылъ птичекъ. Вотъ прилетѣла на дерево птица, да такая огромная, что затмила собой дневной свѣтъ, и какъ увидала своихъ дѣтей накрытыми — спросила: «кто покрылъ моихъ пташекъ? Это — ты! спасибо тебѣ: проси отъ меня, чего хочешь!» — и по просьбѣ бѣдняка выноситъ его на своихъ могучихъ крыльяхъ на Русь.

Таково въ немногихъ словахъ значеніе народной сказки. Нѣть сомнѣнія, что въ ней найдется многое, чтó не можетъ удовлетворить нашимъ образованнымъ требованіямъ и взглядамъ на природу, жизнь и поэзію; но если въ зрѣлыхъ лѣтахъ мы любимъ останавливать свой взоръ на дѣтскихъ играхъ и забавахъ, и если при этомъ невольно пробуждаются въ насъ тѣ чистѣйшія побужденія, какія давно были подавлены подъ бременемъ вседневныхъ заботъ, то не съ той-ли теплою лобовью и не съ тѣми-ль освѣжающими душу чувствами можетъ образованный человѣкъ останавливать свое вниманіе на этой поэтической чистотѣ и дѣтскомъ простодушіи народныхъ произведеній?

А. А.       

Примѣчаніе:
[1] Отеч. Записки 1852 г., ноябрь. Критика, стр. 16.

Источникъ: Народныя Русскія сказки. А. Н. Аѳанасьева. Выпуски I и II. — Изданіе 3-е, дополненное К. Солдатенкова. — М.: Въ Типографіи Грачева и Комп., 1863. — С. VII-XVIII.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0