Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - среда, 29 марта 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 11.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

А

И. Г. Акулининъ († 1944 г.)

И. Г. АкулининИванъ Григорьевичъ Акулининъ (12 января 1880 — 13 ноября 1944) — русскій военачальникъ, генералъ-маіоръ, участникъ Русско-Японской, Первой міровой и Гражданской войнъ, одинъ изъ руководителей Бѣлаго движенія на Восточномъ фронтѣ. Род. въ ст. Урлядинской. Послѣ производства въ чинъ хорунжаго выпущенъ изъ Оренбургскаго юнкерскаго училища во 2-й Оренбургскій каз. полкъ; Русско-японскую войну провелъ въ рядахъ 4-го Сибирскаго каз. полка и кромѣ очередныхъ наградъ получилъ орденъ св. Владиміра 4 ст.; послѣ войны служилъ въ Лейбъ-гв. Сводно-казачьемъ полку; въ 1910 г. принятъ въ Военную Академію и по окончаніи ея въ 1913 г. зачисленъ по Ген. штабу. Во время Первой міровой войны награжденъ Золотымъ оружіемъ; въ концѣ 1915 г. получилъ назначеніе преподавателя тактики во Владиміровскомъ военномъ училищѣ и въ Пажескомъ корпусѣ. Послѣ революціи 1917 г. Оренбургскій Войсковой Кругъ избралъ ген. Акулинина на постъ помощника атамана А. И. Дутова; вмѣстѣ съ нимъ онъ совершилъ походъ въ Тургайскія степи и обратно, въ освобожденный отъ большевиковъ Оренбургъ. Послѣ паденія Колчаковскаго фронта ген. Акулининъ отступилъ черезъ Уральскую область на Каспій и на Кавказъ, а 1920 г. эвакуированъ въ Югославію. Будучи эмигрантомъ, сотрудничалъ въ казачьихъ изданіяхъ и состоялъ редакторомъ казачьяго отдѣла въ журналѣ «Часовой». Собиралъ матеріалы по исторіи Оренбургскихъ казаковъ; издана его книга «Ермакъ — завоеватель Сибири». Умеръ въ Парижѣ 13/26 ноября 1944 г. и погребенъ на кладбищѣ Сенъ-Женевьевъ де Буа.

Сочиненія

И. Г. Акулининъ († 1944 г.)
На казачьихъ подводахъ.

I.

Стоялъ холодный сентябрьскій день. Казаки торопились съ окончаніемъ полевыхъ работъ: возили снопы, метали скирды, копали картофель, разстилали ленъ; многіе начинали молотить. Всѣ были на-полѣ.

Дома оставались только старики и старухи, да и тѣ не сидѣли сложа руки; хлопотъ по хозяйству было много: чинили сбрую, поправляли сараи, доили коровъ, поили телятъ, присматривали за птицей и ребятишками.

На улицахъ никого не было видно. Лишь изрѣдка проѣзжала телѣга или проходилъ казакъ, замѣшкавшійся по домашнимъ надобностямъ.

На крыльцѣ поселковаго правленія сидѣла группа пожилыхъ мужчинъ и подростковъ. Это были караульные. Всякій знаетъ: въ каждомъ поселкѣ ежедневно дѣлался нарядъ въ караулъ для подводной гоньбы. Въ подводы ѣздили всѣ, кромѣ казаковъ, состоявшихъ на дѣйствительной службѣ. Подводная повинность отбывалась безплатно. Она ложилась тяжелымъ бременемъ на все населеніе. Особенно туго приходилось станицамъ, гдѣ проходили большіе тракты: кромѣ почты и всякаго рода оказій, здѣсь всегда проѣзжало много начальства — и большого и малаго — по своимъ и казеннымъ дѣламъ. Всѣмъ полагались подводы. Зимою, когда работъ было мало, съѣздить въ подводы ничего не стоило, но лѣтомъ, въ страдное время, подводная гоньба страшно подрывала хозяйство.

Поселокъ Урлядинскій лежалъ на старой линіи, которая тянулась отъ Оренбурга вверхъ по Уралу и затѣмъ шла внизъ по рѣкѣ Ую [1]. Черезъ него пролегало два тракта: на Міассъ и на Троицкъ. Движеніе въ обѣ стороны было большое, подводъ выходило много. Въ разговорахъ и въ просьбахъ по начальству урлядинцы постоянно жаловались на обремененіе подводной повинностью.

Вотъ и теперь, сидя на крылечкѣ поселковаго правленія, караульные вели бесѣду все о тѣхъ же злополучныхъ подводахъ.

Житье лебяжанцамъ, — громко говорилъ широкоплечій казакъ Поляковъ, — у нихъ за все лѣто не бываетъ столько подводъ, сколько у насъ за одинъ мѣсяцъ. Я на той недѣлѣ два раза мотался, за себя и за сына. И опять торчу въ очереди.

Зато на тракту живемъ, — засмѣялся старый Клементьичъ, закуривая цигарку.

Будь онъ трижды проклятъ, этотъ трактъ! — выругался Поляковъ. — Надо переселяться куда нибудь въ глушь, на новую линію что-ли?

Нашелъ мѣсто. Если переселяться, такъ только на Уссурею; тамъ земли, говорятъ, много, а начальства почти никакого; да и отъ подводъ освободятъ, пока не устроишься.

Разговоръ перешелъ на Уссурійскій край, куда выселилось нѣсколько сотъ оренбургскихъ казаковъ. О раздольи и богатствахъ этого края ходили самые разнообразные слухи.

Со стороны городской дороги послышался звонъ бубенчиковъ. Караульные насторожились.

Кого-то чертъ несетъ — буркнулъ Клементьичъ. — Никитка, бѣги, посмотри, гдѣ дежурный.

Молоденькій казаченокъ съ рыжими волосами бросился въ двери правленія. Тамъ, позади стола, растянувшись на лавкѣ, неистово храпѣлъ дежурный Андреевъ. Лицо его было закрыто фуражкой съ свѣтло-синимъ околышемъ. Правый погонъ, съ приказничьей лычкой, оттопырился кверху, а лѣвый сбился на-сторону. Шашка на кожаной портупеѣ, одѣтая поверхъ темно-сѣрой теплушки, висѣла сбоку. Въ противоположномъ углу у шкафа съ архивомъ два подростка дулись въ карты (Навѣрно, въ три листика — рѣшилъ вошедшій Никитка). За перегородкой, гдѣ помѣщалась канцелярія, писарь Каукинъ нервно скрипѣлъ перомъ, распространяя на все правленіе крѣпкій запахъ махорки.

Тревога оказалась напрасной. Повозка, запряженная тройкой гнѣдыхъ лошадей, промчалась мимо. Ѣхали верхне-уральскіе купцы въ Кундравы на ярмарку.

Хороши лошадки! — позавидовалъ Семенъ Печенкинъ, глядя вслѣдъ удалявшейся тройкѣ — сто верстъ не кормя отмахаютъ.

Мы тоже не подгадимъ, — засмѣялся подошедшій Захаръ Деминъ. — Когда проѣзжала комиссія, я атамана отдѣла возилъ. Въ одинъ духъ въ Карагайскую доставилъ. Сами знаете, какой у меня вороной — въ корню шелъ, а въ пристяжкахъ бѣжали горбуновскія выѣздныя.

И помолчавъ, скромно добавилъ: Ну извѣстно — благодарность получилъ и трешницу на чай.

Деминъ любилъ прихвастнуть. Всѣ знали: получилъ онъ не трешницу, а цѣлковый.

Разговоръ оживился. — Я въ то время хорошо прокатился съ адъютантомъ Водопьяновымъ. Знаете его, — степнинскій — напомнилъ Сергѣй Пензинъ. — Геройскій офицеръ! И барыня у него такая обходительная. Вынесли мнѣ на крылечко рюмку перцовки и кусокъ пирога. Именины у нихъ, видите, были; — деньшикъ потомъ объяснилъ.

А мнѣ на той недѣлѣ досталось везти станового пристава, — затянулъ на-распѣвъ подслѣповатый казакъ по прозванію Сумеря, — всю дорогу ругался, собака. Не приведи Богъ, матершинникъ какой.

Еще-бы! Ты его цѣлую ночь провозилъ по дождю. А шинелешка у него вѣтромъ подбита. Промокъ до костей, бѣдняга, когда вы пріѣхали къ намъ на заимку.

Совершенно вѣрно. Не успѣли мы дотащиться до Слатинской горы, какъ стемнѣло и полилъ дождь. Дорогу развезло и грязь по ступицы. Лошаденки совсѣмъ стали, а онъ, холера ему въ душу, кричитъ: погоняй, да погоняй. А куда погонишь въ такую темень! На зарѣ кое-какъ выбрались къ Федоровымъ хуторамъ. Тамъ обогрѣлись и лошадей покормили.

Помолчали. Покурили.

Мнѣ есаулъ Качуровъ чуть шею не накостылялъ, когда я возилъ его въ городъ, — процѣдилъ сквозь зубы плюгавенькій казачекъ Плишкинъ, постоянно жившій въ работникахъ.

Я Качурова по полку знаю. Отличный офицеръ. Только дерзкій на-руку. Бывало на конномъ ученьи нагайка у него такъ и свиститъ. Смотри въ оба — не зѣвай, а то спуску не дастъ!

Зато сотня всегда была первой. Какое бы начальство не пріѣхало — бригадный ли тамъ или начальникъ дивизіи — всѣ Качурова хвалятъ.

У насъ въ батареѣ Топорнинъ такой былъ. Строгій, — но справедливый. Провинится казакъ — взгрѣетъ его по-свойски, а чтобы подъ судъ — никогда!

Нашего брата распускать нельзя. Вотъ къ примѣру взять вторую сотню, когда я служилъ въ пятомъ полку: пьянство, ругань, воровство — чуть не каждый день. А все почему? Командиръ сотни размазня. Изъ третьяго отдѣла подъесаулъ Хотѣновъ.

Куда ему сотней командовать, если съ собственной женой не могъ справиться! Убѣжала съ какимъ то растриженымъ попомъ. Оскандалила на весь полкъ. Пришлось бѣднягѣ подавать въ отставку.

Казаки его потомъ сильно жалѣли. Душевный былъ человѣкъ. Говорятъ, спился у себя на хуторѣ.

Воспоминанія о службѣ захватили всѣхъ. Каждый старался разсказать что-нибудь изъ своего прошлаго. Казачата съ интересомъ слушали старшихъ.

Постойте, господа, — перебилъ разговоръ одинъ изъ караульныхъ — какъ будто колокольчики позвякиваютъ.

Стали прислушиваться и смотрѣть вдоль улицы по направленію къ церкви. По большой дорогѣ кто-то ѣхалъ.

Черезъ нѣсколько минутъ къ поселковому правленію подкатилъ тарантасъ на парѣ взмыленныхъ лошадей.

Дежурный, подводу! — крикнулъ возница, соскакивая съ козелъ.

Приказкый Андреевъ, поправляя на ходу шашку, подбѣжалъ къ тарантасу.

Кто изволитъ проѣзжать? — дежурный приложилъ къ козырьку руку.

Сидѣвшій въ тарантасѣ молодой офицеръ съ погонами сотника назвалъ фамилію, хорошо извѣстную въ Войскѣ.

Прикажете на отводную квартиру чайку попить?

Некогда — закладывай живѣе.

Дежурный метнулся во дворъ. За нимъ поплелись караульные.

Чьи очередныя?

Кузьмы Иваныча и Михайловны.

Эй, Меркушка, подавай кобылу! А гдѣ Кузьма Иванычъ?

Къ себѣ пошелъ, закусить.

Вотъ нашелъ время. Бѣгите за нимъ, чтобъ живо собирался.

А можетъ быть Илья замѣсто Кузьмы Иваныча съѣздитъ? Гдѣ его теперь дожидаться!

Мнѣ все едино. Только очередь не моя.

Въ другой разъ онъ за тебя съѣздитъ. — Выводи фрунтяка [2].

Караульные хлопотали вокругъ тарантаса. Больше всѣхъ суетился дежурный, желая угодить его благородію быстрой запряжкой.

Кирилычъ, пособи Меркушкѣ супонь затянуть. Видишь, силенки у него не хватаетъ.

Опусти оглобли. Ставь сюда булануху.

А гдѣ сѣделка?

Разинь глаза и увидишь.

Черезсѣдельникъ-то надо смѣнить.

Безъ тебя знаю. Ты-бы лучше за кнутомъ сбѣгалъ.

Постромки длинны. Укоротите немного. Вотъ такъ.

Валекъ привяжите покрѣпче, а то по ногамъ бить будетъ.

Ничего, сойдетъ.

То-то, смотрите.

Въ корень заложили буланую кобылу вдовы Михайловны, а въ пристяжки припрягли каряго жеребчика Ильи Завьялова. Жеребчикъ былъ совсѣмъ молодой, малоѣзженный. Онъ боязливо озирался по сторонамъ, то и дѣло трясъ большой киргизской головой.

Когда все было готово, Илья надѣлъ зипунъ и, взявъ въ руки вожжи, сѣлъ на козлы. Меркушка подалъ ему ременный кнутъ.

Дежурный для порядку принесъ его благородію подорожную книгу и перо съ чернильницей. Офицеръ расписался какимъ-то замысловатымъ іероглифомъ.

Трогай — приказалъ онъ.

Счастливаго пути, ваше благородіе! — дежурный вытянулся.

Офицеръ принялъ честь. Тарантасъ покатился вдоль улицы, подымая за собою пыль.

II.

Выѣхавъ за околицу, Илья погналъ лошадей. Трактовая дорога была хорошо наѣзжана. Тарантасъ двигался легко. Время было далеко за-полдень. Погода хмурилась. Дулъ холодный вѣтеръ. Телеграфные столбы гудѣли. По сторонамъ виднѣлись приземистые стога сѣна и высокіе скирды хлѣба. Мѣстами стояли еще не убранныя копны сноповъ. Картина сжатыхъ полей и выкошенныхъ луговъ представлялась довольно унылой, хотя мѣстность сама по себѣ, съ разбросанными на ней холмами и пригорками, была довольно живописна. Вдали синѣли отроги Уральскихъ горъ, а за рѣчкой, по склонамъ холмовъ, тянулись березники. Это были общественные лѣса, которые казаки въ теченіе лѣта вырубали нещадно, несмотря на запрещеніе. Лѣсъ въ казачьемъ хозяйствѣ нуженъ былъ до-зарѣзу: на плетни, на оглобли, на вѣники, на всякія домашнія подѣлки.

Эй, соколики, пошевеливай! — зычно кричалъ Илья, стараясь подражать заправскимъ кучерамъ, которые возили почту и богатыхъ пассажировъ.

Въ надеждѣ получить на чай, онъ не жалѣлъ кнута. Поочередно прикладывалъ его къ коренной и къ пристяжкѣ. Кобыла бѣжала ходкой размашистой рысью, но жеребчикъ помогалъ ей плохо: то семенилъ ногами, то тянулъ въ сторону или совсѣмъ бросалъ постромки. Тогда Илья принимался утюжить его по бокамъ и по крупу. Фрунтякъ начиналъ что есть силы скакать, нескладно выбрасывая ноги впередъ.

Я тебя научу ходить, зараза этакая, — ворчалъ Илья на жеребчика.

Потомъ дергалъ вожжами кобылу:

Мигай, мигай! Ты у меня помигаешь...

Это заимка Горбуновыхъ — показывалъ вдругъ Илья въ сторону, гдѣ виднѣлись большіе скирды хлѣба и слышался стукъ молотилки. — Богатѣйшіе люди. Нынче тысячу десятинъ сѣяли, а скота всякаго табуны ходятъ. Нашенскіе казаки.

А тамъ за горой — не унимался кучеръ — Чебачье озеро. Мы туда по праздникамъ на гулянье ѣздимъ — рыбу ловить и кататься на лодкахъ. Въ Ивановъ день престолъ у насъ, — какъ ребята напьются, непремѣнно драка.

Илья былъ парень словохотливый. Ему очень хотѣлось вступить въ разговоръ съ его благородіемъ, но онъ не зналъ всѣхъ тонкостей обращенія съ господами офицерами. Присяги еще не принималъ и строевого обученія не проходилъ; только съ новаго года зачислялся въ приготовотельный разрядъ.

Старики сказывали: этими мѣстами Пугачевъ шелъ, когда бралъ Карагайскую крѣпость. Онъ долго стоялъ подъ Верхнеуральскомъ, но города не взялъ. Святой угодникъ Іоаннъ Воинъ не допустилъ — жители три дня молились. На горѣ Извозѣ до сего времени сохранились валы Пугачевскаго лагеря; показываютъ и мѣста, гдѣ стояли висѣлицы.

Илья обернулся, чтобы посмотрѣть, какое впечатлѣніе произвелъ онъ на офицера своимъ разсказомъ о Пугачевѣ.

Но сотникъ никакъ не реагировалъ на болтовню Ильи. Сидя въ углу тарантаса, задумчиво глядѣлъ куда-то въ даль и явно былъ не въ духѣ. Наканунѣ всю ночь провелъ въ клубѣ: проигралъ въ карты, поспорилъ съ лѣсничимъ Григорьевымъ о политикѣ, за ужиномъ лишнее выпилъ.

А виною всему была Юля Гаряева — хорошенькая шатенка съ голубыми глазами и родинкой на лѣвой щекѣ. За послѣднее время около Юліи сталъ увиваться студентъ Степановъ. Молодой офицеръ попробовалъ было отшить его, но ничего не вышло: Юлія продолжала кокетничать съ этимъ студіозомъ.

Сотникъ, какъ истый военный, глубоко презиралъ штатскихъ. Это онъ хорошо усвоилъ съ юнкерскихъ лѣтъ. Его первая служба — до льготы — прошла во второмъ Оренбургскомъ полку, въ Варшавѣ. Тамъ онъ близко сошелся съ кавалерійскими офицерами, — среда, которая не переносила штатскій элементъ. Былъ у сотника закадычный пріятель корнетъ Шперлингъ, любившій сбивать стекомъ котелки съ горожанъ. Несмотря на крутыя мѣры начальства, корнетъ продолжалъ такія забавы, пока не былъ уволенъ въ отставку и самъ не надѣлъ котелокъ.

Эй, не зѣвай! Держи правѣй! — кричалъ Илья встрѣчавшимся возчикамъ, которые не успѣвали свернуть съ дороги.

Ѣхали обозы — торговцы съ мелкимъ товаромъ, башкиры съ дровами, татары съ лѣсомъ, заводскіе мужики съ желѣзомъ, казаки съ хлѣбомъ.

Со всѣми Илья перекидывался нѣсколькими словами; справлялся откуда ѣдутъ, почемъ покупали доски, куда везутъ проволоку, прицѣнивался къ гвоздямъ, дѣлалъ замѣчанія на счетъ упряжки, пускалъ остроты.

Здорово, знакомъ — рыло пятакомъ! — кланялся онъ башкирамъ.

Въ отвѣтъ слышались ругательства и смѣхъ. Завидѣвъ офицера, встрѣчные казаки почтительно снимали фуражки, казачки степенно кланялись.

На пустомъ рыдванѣ быстро проѣхалъ молодой казакъ Гришка Овчинниковъ, которому Илья давно собирался начистить морду, чтобы не задавался и не заигрывалъ съ Дунькой Мелехиной. Гришка былъ годомъ страше Ильи; отбылъ станичный сборъ и зналъ дисциплину. Поравнявшись съ подводой, онъ ловко отдалъ офицеру честь, а Илью не удостоилъ и взглядомъ. Въ душѣ Илья завидовалъ Гришкѣ и побаивался его.

Дорога стала подыматься въ гору. Лошади пошли шагомъ. Ильѣ надоѣло править. Разговоръ съ офицеромъ не клеился. Встрѣча съ Гришкой испортила все настроеніе. Онъ бросилъ вожжи и лѣниво сбивалъ кнутомъ придорожный репейникъ. Его сѣдокъ продолжалъ молчать — все думалъ о Юлѣ Гаряевой.

Конечно, барышня она красивая, интересная, особенно когда танцуетъ мазурку — размышлялъ молодой офицеръ, — но если разобраться серьезно, то совсѣмъ пустая и легкомысленная. Что у ея отца золотые пріиски, то ему, сотнику Оренбургскаго Войска, наплевать на это. Тѣмъ болѣе, что онъ рѣшилъ идти въ академію.

Объ академіи генеральнаго штаба сотникъ думалъ давно и уже выписалъ учебники, но съ подготовкой дѣло не ладилось: съ зимы откладывалось на лѣто, съ лѣта на зиму.

Съ горы открывался красивый видъ: впереди чернѣлъ сосновый боръ, виднѣлась высокая колокольня Карагайской церкви, зеленѣли березники.

Предстояла еще одна перепряжка въ самой Карагайской станицѣ. Офицеръ ѣхалъ въ Ахуново, производить дознаніе по поводу самовольной порубки лѣса въ войсковомъ лѣсничествѣ. Войсковой боръ охранялся тщательно, но ахуновскіе татары время отъ времени ухитрялись по ночамъ воровать бревна, которые сбывали на сосѣднихъ базарахъ.

Предписаніе о производствѣ дознанія сотникъ получилъ давно, но разныя обстоятельства мѣшали ему выѣхать. Молодой офицеръ не хотѣлъ сознаться, что главное препятствіе было въ Юліи Гаряевой: онъ боялся оставить ее въ обществѣ студента Степанова.

Вчера изъ Управленія Отдѣла пришло напоминаніе. Во избѣжаніе непріятностей нужно было спѣшить съ дознаніемъ.

Поѣздка оказалась кстати. Послѣ вчерашняго проигрыша въ клубѣ сотникъ очутился безъ денегъ, а за время командировки полагались суточныя. Не Богъ вѣсть сколько! Всего пятьдесятъ копѣекъ въ сутки, но до двадцатаго числа дотянуть было можно.

Подъ гору лошади побѣжали рысью. Вдругъ Илья круто повернулъ въ сторону.

Ты куда? — удивился сотникъ,

А какъ же иначе мостъ объѣхать? Мы здѣсь всегда стороной — увѣренно отвѣтилъ возница, подхлестывая пристяжную.

Слѣва тянулся крутой оврагъ, черезъ который былъ перекинутъ деревянный мостъ съ поломанными перилами; посрединѣ моста зіяли дыры.

Тарантасъ трясся по косогору, подпрыгивалъ. Ѣхать приходилось почти цѣлиной. Всюду виднѣлись отдѣльныя колеи, валялись пучки соломы, куски поломанныхъ осей и спицъ.

Осторожнѣе — предупредилъ сотникъ.

Не сумлѣвайтесь, ваше благородіе — успокоилъ Илья — наше дѣло привычное. Какъ до того кустика доѣдемъ, такъ переѣздъ. И сейчасъ на той сторонѣ будемъ.

Тарантасъ все болѣе кренился на лѣвый бокъ. Пристяжной жеребчикъ ежился, дергалъ постромками и косилъ желтымъ глазомъ на дно оврага, гдѣ виднѣлись лужи грязной воды.

Илья пытался перевести его въ ровную рысь, но тотъ все болѣе нервничалъ и жался къ оглоблѣ. Тогда Илья привсталъ на козлы и со всего размаха ударилъ фрунтяка кнутомъ по крупу. Отъ неожиданности и боли жеребчикъ сначала присѣлъ на заднія ноги, а потомъ прыгнулъ впередъ.

Тарантасъ судорожно клюнулъ въ бокъ — кучера съ сѣдокомъ какъ не бывало...

Оба вылетѣли подъ откосъ оврага.

Лошади со страха понеслись въ гору, волоча накренившійся тарантасъ.

Первой опомнилась коренная. Сообразивъ, что произошло что-то неладное, она остановилась. Пристяжка запуталась въ постромкахъ.

Илья, прихрамывая и подбирая на ходу фуражку, побѣжалъ къ лошадямъ.

Не представляя еще себѣ, чѣмъ можетъ закончиться эта исторія, онъ быстро выпрямилъ экипажъ и чтобы хоть какъ-нибудь загладить вину, началъ усиленно поправлять сидѣнье, пока сотникъ выбирался наверхъ.

Чертыхаясь, тотъ сѣлъ въ тарантасъ.

Илья, осторожно держа лошадей подъ уздцы, перевелъ экипажъ на другую сторону. И смущенно глядя изъ-подъ-лобья, взобрался на козлы.

Пропали чаевыя — мелькнуло у него въ головѣ. Ему очень хотѣлось оправдаться.

Виноватъ, ваше благородіе, — началъ онъ сдавленнымъ голосомъ, когда выѣхали на дорогу, — не потрафилъ немного. А всему причиной вотъ этотъ косолапый чертъ. — Илья ткнулъ кнутовищемъ въ задъ фрунтяку:

Надо править лошадьми, а не балясничать, — строго замѣтилъ офицеръ.

Илья сконфузился.

Я докладывалъ дежурному, что мой карій плохо ходитъ въ пристяжкахъ — еще не объѣзжаный — а онъ знай свое — запрягай. Да и очередь была не моя.

Почему дорогу не чините и за мостами не слѣдите? — снова спросилъ офицеръ.

Что вы, ваше благородіе! Какъ не чинимъ? Насъ каждый годъ на дорогу гоняютъ. Вѣдь у насъ трактъ. Только, знаете, какой нынче народъ? Сегодня починили, а завтра ночью возчики проѣхали и всѣ перила на дрова сожгли. Вотъ и чини.

Кто у васъ атаманъ? Почему не слѣдитъ?

Атаманъ у насъ урядникъ, Пантелей Матвѣичъ Орловъ. Уважаемый человѣкъ. Общество имъ довольно. Ну, конечно, кто повинности плохо сполняетъ — недоимки не платитъ, на сборъ не является, сутяжничаетъ — такіе всегда въ претензіи. Озорства много въ народѣ. На всѣхъ управу трудно найти, особенно въ комъ совѣсти нѣтъ. Пьютъ тоже не въ мѣру. Помилуйте, кромѣ казенки, двѣ пивныя лавки открыли. Оттого и пошли непорядки.

И чего это начальство смотритъ, ваше благородіе? — неожиданно закончилъ Илья свои разсужденія.

А вотъ и Карагайская станица! — весело крикнулъ онъ, подбирая вожжи и принимая осанку настоящаго кучера. Чтобы не подгадить передъ чужими.

Эй, соколики! Пошевеливай!

Іюль. 1930 г. Парижъ.

Примѣчанія:
[1] Поселокъ въ Оренбургскомъ Войскѣ соотвѣтствуетъ хутору Войска Донского. — И. А.
[2] Фрунтякъ — фронтовой, строевой конь — въ полунасмѣшливомъ смыслѣ. — И. А.

Источникъ: И. Акулининъ. На казачьихъ подводахъ. // Казачій литературно-общественный Альманахъ. При участіи: А. И. Куприна, А. Ладинскаго, А. Г. Петрищева, Д. Е. Скобцова, Н. М. Мельникова, А. П. Маркова, П. Е. Мельгуновой и др. — Парижъ, [1930]. — С. 80-90.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0