Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Литературное наслѣдіе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Русскіе писатели

Указатель
А | Б | В | Г | Д | Е
-
Ж | З | И | К | Л | М
-
Н | О | П | Р | С | Т
-
Ф | Х | Ч | Ш | Я | N

Основные авторы

А. С. Пушкинъ († 1837 г.)
-
М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.)
-
Н. В. Гоголь († 1852 г.)
-
И. А. Крыловъ († 1844 г.)

Раздѣлы сайта

Духовная поэзія
-
Русская идея
-
Дѣтское чтеніе

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - среда, 25 апрѣля 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 5.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛѢДІЕ РОССІИ

«ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛѢДІЕ РОССІИ» — ОДИНЪ ИЗЪ ПРОЕКТОВЪ «РУССКАГО ПОРТАЛА»

Сайтъ основанъ 26 Мая 2009 г. (8 Іюня 2009 г. по н. ст.) въ день 210-лѣтія со дня рожденія Александра Сергѣевича Пушкина.
RSS-каналъ сайтаhttp://www.russportal.ru/news/rss.php?h=7.         Разсылка новостейhttp://www.russportal.ru/subscribe
Экспортъ новостей въ «Живомъ журналѣ»http://russportal.livejournal.com

«Русь».

Н. В. ГогольРусь! Русь! вижу тебя изъ моего чуднаго, прекраснаго далека, тебя вижу. Бѣдна природа въ тебѣ; не развеселятъ, не испугаютъ взоровъ дерзкія ея дива, вѣнчанныя дерзкими дивами искусства, — города съ многооконными высокими дворцами, вросшими въ утесы, картинные дерева и плющи, вросшіе въ домы, въ шумѣ и въ вѣчной пыли водопадовъ; не опрокинется назадъ голова посмотрѣть на громоздящіяся безъ конца надъ нею и въ вышинѣ каменныя глыбы; не блеснутъ сквозь наброшенныя одна на друтую темныя арки, опутанныя виноградными сучьями, плющами и несмѣтными милліонами дикихъ розъ, не блеснутъ сквозь нихъ вдали вѣчныя линіи сіяющихъ горъ, несущихся въ серебряныя, ясныя небеса. Открыто-пустынно и ровно все въ тебѣ; какъ точки, какъ значки, непримѣтно торчатъ среди равнинъ невысокіе твои города; ничто не обольститъ и не очаруетъ взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечетъ къ тебѣ? Почему слышится и раздается немолчно въ ушахъ твоя тоскливая, несущаяся по всей длинѣ и ширинѣ твоей, отъ моря до моря, пѣсня? Чтó въ ней, въ этой пѣснѣ? Что зоветъ и рыдаетъ, и хватаетъ за сердце? Какіе звуки болѣзненно лобзаютъ и стремятся въ душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь отъ меня? Какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты такъ, и зачѣмъ все, что ни есть въ тебѣ, обратило на меня полныя ожиданія очи?.. И еще, полный недоумѣнія, неподвижно стою я, а уже главу осѣнило грозное облако, тяжелое грядущими дождями, и онѣмѣла мысль предъ твоимъ пространствомъ. Чтó пророчитъ сей необъятный просторъ? Здѣсь ли, въ тебѣ ли не родиться безпредѣльной мысли, когда ты сама безъ конца? Здѣсь ли не быть богатырю, когда есть мѣсто, гдѣ развернуться и пройтись ему? И грозно объемлетъ меня могучее пространство, страшною силою отразясь въ глубинѣ моей; неестественною властью освѣтились мои очи... У! какая сверкающая, чудная, незнакомая землѣ даль! Русь!.. (Н. В. Гоголь. Отрывокъ изъ XI гл. I т. «Мертвыхъ душъ».)

Анонсы обновленій

ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 62-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Коржиковъ былъ точенъ. Онъ, какъ и обѣщалъ, явился въ субботу требовать у Маруси отвѣта. Онъ боялся только одного, что Маруси не будетъ дома. Но Маруся была дома. Увидавъ ея поблѣднѣвшее, осунувшееся лицо, глаза, окруженные синими пятнами, и безнадежно тоскливый взглядъ, которымъ Маруся встрѣтила его, Коржиковъ понялъ, что предположенія его оправдались и Саблинъ не принялъ Марусю. Въ душѣ онъ торжествовалъ. Оправдывалась его теорія о людяхъ, подобныхъ Саблину, о наглыхъ, бездушныхъ аристократахъ, пьющихъ народную кровь, достойныхъ только презрѣнія. Саблинъ будетъ теперь у него примѣромъ въ его книгѣ о сословной и классовой розни, которую онъ пишетъ для народа. Но торжество свое Коржиковъ скрылъ. Онъ понималъ, что Маруся любитъ Саблина и что торжество его здѣсь будетъ неумѣстно. — "Марія Михайловна", — сказалъ онъ, входя къ ней безъ приглашенія, — "я къ вамъ за отвѣтомъ". Маруся вздрогнула. Она сидѣла за письменнымъ столомъ и перечитывала старыя прошлогоднія письма Саблина. — "Что вамъ отъ меня нужно?" — съ мольбою сказала она. — "Марія Михайловна, я пришелъ къ вамъ просить вашей руки... Только руки! Сердца я просить не смѣю. Я знаю, что ваше сердце отдано другому". — "Вы знаете", — стискивая зубы и до боли сжимая свои руки, сказала Маруся, — "что онъ меня не принялъ, его не было дома. Онъ поступилъ со мною, какъ съ послѣдней дѣвкой! Слышите! И послѣ этого вы прихóдите ко мнѣ. Хотите жениться на мнѣ?"...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 61-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «У князя Рѣпнина былъ Степочка. Саблинъ узналъ его короткое поношенное, безъ вензелей на полковничьихъ погонахъ пальто и успокоился. Если Степочка тутъ, значитъ, есть и ходатай, и заступникъ, да, какъ видно, и Гриценко былъ на его сторонѣ. Изъ кабинета слышался хриповатый смѣхъ князя, онъ разсказывалъ о чемъ-то веселомъ Степочкѣ. Денщикъ въ ливрейной курткѣ доложилъ о нихъ, и ихъ сейчасъ же попросили войти. При ихъ входѣ князь и Степочка встали съ креселъ, бросили папиросы, и князь принялъ оффиціальный видъ. Но то, что онъ, обращаясь къ Саблину, не назвалъ его по чину, а по имени и отчеству, показало Саблину, что ему не предстоитъ ничего опаснаго, и онъ ободрился. — "Садись, Павелъ Ивановичъ, садитесь, Александръ Николаевичъ", — сказалъ Рѣпнинъ, указывая Гриценкѣ диванъ, а Саблину стулъ подлѣ громаднаго письменнаго стола. Всѣ сѣли. Нѣсколько секундъ длилось молчаніе. Рѣпнинъ внимательно, острымъ взглядомъ умныхъ глазъ смотрѣлъ въ глаза Саблину, будто хотѣлъ прочитать, что дѣлается на душѣ у него. Степочка, сидѣвшій на диванѣ, нагнулся къ столу и нервно барабанилъ толстыми короткими пальцами по серебряной крышкѣ бювара. Гриценко сидѣлъ откинувшись и смотрѣлъ по сторонамъ. — "Александръ Николаевичъ", — началъ наконецъ Рѣпнинъ. — "Недѣлю тому назадъ у насъ въ полку случилось загадочное происшествіе. При особыхъ обстоятельствахъ бѣжалъ изъ полка рядовой 2-го эскадрона Любовинъ"...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 60-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Въ эту пятницу Саблинъ проснулся со смутнымъ желаніемъ, чтобы она пришла. Сладкія воспоминанія прошлыхъ встрѣчъ встали передъ нимъ, и до боли стала она желанной. Но сейчасъ же всталъ передъ нимъ Любовинъ и тѣ оскорбленія, которыя пришлось отъ него снести на глазахъ у возлюбленной. Саблинъ понялъ, что уже не сможетъ онъ подойти къ этой дѣвушкѣ. И самое лучшее — не видаться. Ему показалось, что и она не придетъ къ нему. Нѣсколько разъ онъ думалъ написать ей. Но что написать? Прежняго тона серьезной бесѣды, откровенно высказываемыхъ мыслей онъ не могъ возвратить. Все мѣшалъ Любовинъ. Казалось, что не она, а онъ будетъ читать его письмо. Если она придетъ теперь, то придетъ съ братомъ. Саблинъ ловилъ себя на подломъ чувствѣ страха всю эту недѣлю. Онъ боялся встрѣчи съ Любовинымъ, потому что зналъ, что надо убить, а сможетъ ли онъ убить? Хватитъ ли духа? А не убить его — надо убить самого себя. Придетъ Маруся, — какъ скажетъ онъ ей, что онъ долженъ убить ея брата, какъ заговоритъ о братѣ, о томъ, что было? Это невозможно. Она это пойметъ и не придетъ къ нему. Наканунѣ Саблинъ получилъ приглашеніе на пятницу къ Вольфамъ. Надъ нимъ уже трунили, что онъ по пятницамъ нигдѣ не бываетъ, точно мусульманскій праздникъ справляетъ. Предполагался ранній обѣдъ, поѣздка на тройкахъ, катанье съ горъ на Крестовскомъ островѣ, чай тамъ и поздно ночью ужинъ у Вольфовъ. День манилъ цѣлой вереницей удовольствій...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 59-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Всю эту недѣлю Маруся жила, волнуясь ожиданіемъ свиданія съ Саблинымъ. Каждый день она справлялась у Мартовой, нѣтъ ли ей письма. Ей казалось, что онъ долженъ написать ей послѣ того, что было. Но письма не было. "Ждетъ также пятницы", — думала она, — "понимаетъ, что такіе вопросы нельзя разрѣшить письмомъ". Она вышла въ пятницу раньше, чѣмъ обыкновенно, но потомъ рѣшила, что лучше опоздать на десять, пятнадцать минутъ, потому что, если не застать его и онъ почему-либо задержится — это будетъ ужасно. Она сошла съ извозчика въ началѣ Невскаго проспекта и пошла пѣшкомъ. Она рисовала себѣ встрѣчу. Она видѣла себя взбѣгающею торопливыми шагами по лѣстницѣ. Дверь съ тихимъ шуршаніемъ клеенки по камнямъ отворяется до ея звонка, свѣтъ огней въ столовой и весело трещитъ каминъ въ кабинетѣ. Онъ обниметъ ее и поведетъ въ кабинетъ. Она подниметъ голову къ нему и снизу вверхъ посмотритъ на него. Потомъ тихо и выразительно скажетъ ему: "Саша, ты знаешь, я мать. Я скоро буду матерью твоего ребенка. Ты радъ?" Что онъ? Смутится, навѣрно? Но вѣдь и обрадуется! Онъ освободитъ ее изъ своихъ сильныхъ рукъ, посадитъ въ кресло у камина, сядетъ рядомъ съ нею. И тутъ она прежде всего скажетъ, что онъ свободенъ, что она и не думаетъ о бракѣ. И разскажетъ ему свой планъ. Онъ засмѣется, закуритъ папиросу, что всегда бывало признакомъ того, что онъ взволнованъ, и захочетъ протестовать. Но она не позволитъ ему говорить...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 58-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Отъ Саблина Маруся пошла къ своей теткѣ-портнихѣ, гдѣ всегда ночевала, когда бывала на вечерахъ или въ театрѣ. Ночь она не спала. Рано утромъ она собрала книги, чтобы идти на курсы, но на курсы не пошла, а поѣхала домой. Отца дома не было. Во всемъ тихомъ домикѣ была только старая кухарка Мавра, подруга ея матери. Канарейки, обманутыя солнцемъ, заливались въ клѣткѣ въ столовой, пронизанной косыми блѣдными зимними лучами, въ которыхъ, переливаясь радугой, играли мелкія пылинки. Зимній день былъ полонъ радости, но Маруся не замѣчала ея. Она, не раздѣваясь, прошла въ свою комнату, сняла шляпку и шубку, бросила ихъ на постель, приспустила штору и сѣла у стола спиной къ окну. Солнечный свѣтъ и скрипъ полозьевъ по снѣгу ее раздражали, хотѣлось полутьмы, тишины и спокойствія. Ночью, ворочаясь съ боку на бокъ на диванѣ въ мастерской своей тетки, она не могла собрать мысли и чувствовала только непоправимость, случившагося вчера, и радость отъ того, что ея Саша живъ. Теперь, облокотившись на книги, лежащія на краю стола, устремивъ глаза въ темный уголъ, гдѣ подъ зеленымъ холстомъ висѣли ея платья и стоялъ небольшой сундучокъ съ дѣвичьимъ рукомойникомъ, она съумѣла, наконецъ, собрать свои мысли. Положеніе дѣлъ казалось уже не такимъ безотраднымъ. Лишь бы Саша любилъ! Она знала, что она беременна, и радовалась этому. Ребенокъ, котораго она носитъ, укрѣпитъ ихъ близость съ Саблинымъ, и она уже любила его...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 57-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Сашѣ Саблину четыре года. У него прелестная, но постоянно больная мама, которую онъ почти не видитъ и которая кажется ему какой-то далекой феей, у него отецъ, который всегда въ разъѣздахъ. Громадная квартира. Лакеи, горничныя, прислуга, тихо шмыгающая по комнатамъ гувернантка и нянька. Въ прихожей всегда торчатъ два солдата, каждый день разныхъ полковъ, рядомъ въ пріемной дежурный адъютантъ. Саша знаетъ, что это потому, что его отецъ важный генералъ Саблинъ и что у нихъ есть свой гербъ — золотая сабля на голубомъ полѣ. Въ кабинетѣ отца висятъ темные страшные портреты — это папинъ папа и папина мама и еще папинъ папа. Много ихъ. Все темные, страшные. У дежурнаго адъютанта, у солдатъ, сидящихъ въ прихожей и отъ которыхъ нехорошо пахнетъ, у горничной и няни, у mademoiselle нѣтъ герба съ золотой саблей и нѣтъ портретовъ папы ихъ папы. Они — люди. Съ ними разговаривать запрещено. Слѣдующее впечатлѣніе его дѣтства, уже попозже, когда ему было лѣтъ восемь, была смерть отца и его похороны. Въ гостиной стоялъ большой гробъ, покрытый золотою парчою. Кругомъ были золотыя подушки съ пришпиленными къ нимъ орденами и звѣздами — папиными орденами и папиными звѣздами. Изъ гроба виднѣлись края густыхъ золотыхъ эполетъ, синяя лента и газомъ покрытое лицо. Подлѣ гроба неподвижно стояли офицеры и солдаты. Маленькій Саша былъ преисполненъ гордостью, что такъ окружаютъ и берегутъ его мертваго папу...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


А. С. ПУШКИНЪ. "ПОВѢСТИ БѢЛКИНА". МЕТЕЛЬ (1921)

Александр Сергеевич Пушкин «Въ концѣ 1811 года, въ эпоху намъ достопамятную, жилъ въ своемъ помѣстьѣ Ненарадовѣ добрый Гаврила Гавриловичъ Р***. Онъ славился во всемъ округѣ гостепріимствомъ и радушіемъ; сосѣди поминутно ѣздили къ нему поѣсть, попить, поиграть по пяти копѣекъ въ бостонъ съ его женою, Прасковьей Петровною, а нѣкоторые для того, чтобъ поглядѣть на дочку ихъ, Марью Гавриловну, стройную, блѣдную, и семнадцатилѣтнюю дѣвицу. Она считалась богатой невѣстою, и многіе прочили ее за себя или, за сыновей. Марья Гавриловна была воспитана на французскихъ романахъ и, слѣдственно, была влюблена. Предметъ, избранный ею, былъ бѣдный армейскій прапорщикъ, находившійся въ отпуску въ своей деревнѣ. Само по себѣ разуртвется, что молодой человѣкъ, пылалъ равною страстію, и что родители его любезной, замѣтя ихъ взаимную склонность, запретили дочери о немъ и думать, а, его принимали, хуже, нежели отставнаго засѣдателя. Наши влюбленные были въ перепискѣ, и всякій день видались наединѣ въ сосновой рощѣ или у старой часовни. Тамъ они клялись другъ другу въ вѣчной любви, сѣтовали на судьбу и дѣлали раздичныя предположенія. Переписываясь и разговаривая такимъ образомъ, они (что весьма естественно) дошли до слѣдующдго разсужденія: если мы другъ безъ друга дышать не можемъ, а воля жестокихъ родителей препятствуетъ нашему благополучію, то нельзя ли намъ будетъ обойтись безъ нея? Разумѣется, что эта счастливая мысль пришла, сперва въ голову молодому человѣку...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...


А. С. ПУШКИНЪ. "ПОВѢСТИ БѢЛКИНА". ВЫСТРѢЛЪ (1921)

Александр Сергеевич Пушкин «Мы стояли въ мѣстечкѣ ***. Жизнь армейскаго офицера извѣстна. Утромъ ученье, манежъ; обѣдъ у полковаго командира или въ жидовскомъ трактирѣ; вечеромъ пуншъ и карты. Въ *** не было ни одного открытаго дома, ни одной невѣсты; мы собирались другъ у друга, гдѣ, кромѣ своихъ мундировъ, не видали ничего. Одинъ только человѣкъ принадлежалъ нашему обществу, не будучи военнымъ. Ему было около тридцати пяти лѣтъ, и мы за то почитали его старикомъ. Опытность давала ему передъ нами многія преимущества; къ тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нравъ и злой языкъ имѣли сильное вліяніе на молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; онъ казался русскимъ, а носилъ иностранное имя. Нѣкогда онъ служилъ въ гусарахъ, и даже счастливо; никто не зналъ причины, побудившей его выйти въ отставку и поселиться въ бѣдномъ мѣстечкѣ, гдѣ жилъ онъ вмѣстѣ и бѣдно и расточительно: ходилъ вѣчно пѣшкомъ, въ изношенномъ черномъ сюртукѣ, а держалъ открытый столъ для всѣхъ офицеровъ нашего полка. Правда, обѣдъ его состоялъ изъ двухъ или трехъ блюдъ, изготовленныхъ отставнымъ солдатомъ, но шампанское лилось притомъ рѣкою. Никто не зналъ ни его состоянія, ни его доходовъ, и никто не осмѣливался о томъ его спрашивать. У него водились книги, большею частію военныя, да романы. Онъ охотно давалъ ихъ читать, никогда не требуя ихъ назадъ; за то никогда не возвращалъ хозяину книги, имъ занятой. Главное упражненіе его состояло въ стрѣльбѣ изъ пистолета...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...


И. С. ТУРГЕНЕВЪ. ПОЖАРЪ НА МОРѢ (1921)

Иван Сергеевич Тургенев «Это было въ маѣ 1838 года. Я находился вмѣстѣ съ множествомъ другихъ пассажировъ на пароходѣ «Николай I», дѣлавшемъ рейсы между Петербургомъ и Любекомъ. Такъ какъ въ то время желѣзныя дороги еще мало процвѣтали, то всѣ путешественники избирали морской путь. По этой же причинѣ многіе изъ нихъ брали съ собою собственные экипажи, чтобы продолжать свое путешествіе по Германіи, Франціи и т. д. У насъ на кораблѣ, помнится мнѣ, было двадцать восемь господскихъ экипажей. Насъ, пассажировъ, было около двухсотъ восьмидесяти, считая въ этомъ числѣ человѣкъ двадцать дѣтей. Я былъ тогда очень молодъ и, не страдая морскою болѣзнью, очень былъ занятъ всѣми этими новыми впечатлѣніями. На кораблѣ было нѣсколько дамъ, замѣчательно красивыхъ или хорошенькихъ — большая часть изъ нихъ умерла, увы! Матушка въ первый разъ отпустила меня ѣхать одного, и я долженъ былъ обѣщать ей вести себя благоразумно, и главное, не дотрогиваться до картъ... И вотъ, именно это-то послѣднее обѣщаніе и было нарушено первымъ. Въ этотъ самый вечеръ было большое собраніе въ общей каютѣ, — между прочимъ, тутъ находилось нѣсколько игроковъ, хорошо извѣстныхъ въ Петербургѣ. Они каждый вечеръ играли въ банкъ, и золото, которое въ то время можно было видѣть чаще, нежели теперь, оглушительно звенѣло. Одинъ изъ этихъ господъ, видя, что я держусь въ сторонѣ, и не зная причины этого, неожиданно предложилъ мнѣ принять участіе въ его игрѣ...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...


И. С. ТУРГЕНЕВЪ. БИРЮКЪ (1921)

Иван Сергеевич Тургенев «Я ѣхалъ съ охоты, вечеромъ, одинъ, на бѣговыхъ дрожкахъ. До дому было верстъ восемь; моя добрая рысистая кобыла бодро бѣжала по пыльной дорогѣ, изрѣдка похрапывая и шевеля ушами; усталая собака, словно привязанная, ни на шагъ не отставала отъ заднихъ колесъ. Гроза надвигалась. Впереди огромная лиловая туча медленно поднималась изъ-за лѣса; надо мною и мнѣ навстрѣчу неслись длинныя, сѣрыя облака; ракиты тревожно шевелились и лепетали. Душный жаръ внезапно смѣнился влажнымъ холодомъ; тѣни быстро густѣли. Я ударилъ вожжей по лошади, спустился въ оврагъ, перебрался черезъ сухой ручей, весь заросшій лозниками, поднялся въ гору и въѣхалъ въ лѣсъ. Дорога вилась передо мною, между густыми кустами орѣшника, уже залитыми мракомъ; я подвигался впередъ съ трудомъ. Дрожки прыгали по твердымъ корнямъ столѣтнихъ дубовъ и липъ, безпрестанно пересѣкавшимъ глубокія продольныя рытвины — слѣды телѣжныхъ колесъ; лошадь моя начала спотыкаться. Сильный вѣтеръ внезапно загудѣлъ въ вышинѣ, деревья забушевали, крупныя капли дождя рѣзко застучали, зашлепали по листьямъ, сверкнула молнія и гроза разразилась. Дождь полилъ ручьями. Я поѣхалъ шагомъ и скоро принужденъ былъ остановиться: лошадь моя вязла, я не видѣлъ ни зги. Кое-какъ пріютился я къ широкому кусту. Сгорбившись и закутавши лицо, ожидалъ я терпѣливо конца ненастья, какъ вдругъ, при блескѣ молніи, на дорогѣ почудилась мнѣ высокая фигура. Я сталъ пристально глядѣть въ ту сторону...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...


Н. В. ГОГОЛЬ. ПРЕДИСЛОВІЕ КО 2-Й ЧАСТИ "ВЕЧЕРОВЪ..." (1921)

Николай Васильевич Гоголь «Вотъ вамъ и другая книжка, а лучше сказать, послѣдняя! Не хотѣлось, крѣпко не хотѣлось выдавать и той. Право, пора знать честь. Я вамъ скажу, что на хуторѣ уже начинаютъ смѣяться надо мною: «Вотъ», говорятъ, «одурѣлъ старый дѣдъ: на старости лѣтъ тѣшится ребяческими игрушками!» И точно, давно пора на покой. Вы, любезные читатели, вѣрно, думаете, что я прикидываюсь только старикомъ. Куда тутъ прикидываться, когда во рту совсѣмъ зубовъ нѣтъ! Теперь, если что мягкое попадется, то буду какъ-нибудь жевать, а твердое-то ни за что не откушу. Такъ вотъ вамъ опять книжка! Не бранитесь только! Не хорошо браниться на прощаньи, особенно съ тѣмъ, съ которымъ, Богъ знаетъ, скоро ли увидитесь. Въ этой книжкѣ услышите разсказчиковъ, все почти для васъ незнакомыхъ, выключая только развѣ Ѳомы Григорьевича. А того гороховаго панича, чтó разсказывалъ такимъ вычурнымъ языкомъ, котораго много остряковъ и изъ московскаго народу не могло понять, уже давно нѣтъ. Послѣ того, какъ разссорился со всѣми, онъ и не заглядывалъ къ намъ. Да, я вамъ не разсказывалъ этого случая? Послушайте, тутъ прекомедія была. Прошлый годъ, такъ какъ-то около лѣта, да чуть ли не на самый день моего патрона, пріѣхали ко мнѣ въ гости... (Нужно вамъ сказать, любезные читатели, что земляки мои, дай Богъ имъ здоровье, не забываютъ старика. Уже есть пятидесятый годъ, какъ я зачалъ помнить свои именины; который же точно мнѣ годъ, этого ни я, ни старуха моя вамъ не скажемъ. Должно-быть, близъ семидесяти...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...


Н. В. ГОГОЛЬ. ПРОПАВШАЯ ГРАМОТА (1921)

Николай Васильевич Гоголь «Такъ вы хотите, чтобы я вамъ еще разсказалъ про дѣда? — Пожалуй, почему же не потѣшить прибауткой? Эхъ, старина, старина! Что за радость, что за разгулье падетъ на сердце, когда услышишь про то, что давно-давно, и года ему и мѣсяца нѣтъ, дѣлалось на свѣтѣ! А какъ еще впутается какой-нибудь родичъ, дѣдъ или прадѣдъ, — ну, тогда и рукой махни: чтобъ мнѣ поперхнулось за акаѳистомъ великомученицѣ Варварѣ, если не чудится, что вотъ-вотъ самъ все это дѣлаешь, какъ будто залѣзъ въ прадѣдовскую душу, или прадѣдовская душа шалитъ въ тебѣ... Нѣтъ, мнѣ пуще всего наши дѣвчата и молодицы; покажись только на глаза имъ: «Ѳома Григорьевичъ! Ѳома Григорьевичъ! а нуте, яку-нибудь страховинну казочку!! а нуте, нуте!..» тара-та-та, та-та-та, и пойдутъ, и пойдутъ... Разсказать-то, конечно, не жаль, да загляните-ка, чтó дѣлается съ ними въ постели. Вѣдь я знаю, что каждая дрожитъ подъ одѣяломъ, какъ будто бьетъ ее лихорадка, и рада бы съ головою влѣзть въ тулупъ свой. Царапни горшкомъ крыса, сама какъ-нибудь задѣнь ногою кочергу, — и Боже упаси! и душа въ пяткахъ. А на другой день ничего не бывало; навязывается сызнова: разскажи ей страшную сказку, да и только. Чтó-жъ бы такое разсказать вамъ? Вдругъ не взбредетъ на умъ... Да, разскажу я вамъ, какъ вѣдьмы играли съ покойнымъ дѣдомъ въ дурня. Только заранѣ прошу васъ, господа, не сбивайте съ толку, а то такой кисель выйдетъ, что совѣстно будетъ и въ ротъ взять. Покойный дѣдъ, надобно вамъ сказать, былъ...» (Берлинъ, 1921.) далѣе...


И. А. РОДІОНОВЪ. ПОВѢСТЬ "ЖЕРТВЫ ВЕЧЕРНІЯ". ГЛАВА 26-Я (1922)

Знак Первопоходника «Теперь въ грязномъ, обвѣтренномъ и опаленномъ солнцемъ, загрубѣломъ и поѣдаемомъ вшами, росломъ, лохматомъ партизанѣ съ худымъ, большеглазымъ лицомъ, съ своеобразной боевой выправкой, въ затрепаной, рваной шинелишкѣ, въ дырявыхъ, тяжелыхъ ботинкахъ, съ ружьемъ въ рукахъ и съ сумкой патроновъ при боку едва ли можно было узнать прежняго нѣжнаго, хорошенькаго, краснощекаго, опрятно одѣтаго, вымытаго и причесаннаго гимназиста Юрочку — любимца и баловня богатыхъ родителей. И для самого Юрочки въ его собственномъ сознаніи вся жизнь его разительно и рѣзко переломилась пополамъ: Одно — это то, что было до побѣга изъ Москвы, другое — невыразимо дикое, кошмарное и тѣмъ не менѣе непререкаемо реальное, дѣйствительное, ежечасно и ежеминутно ощутимое и переживаемое — послѣ побѣга. Для него между этими двумя стадіями его жизни какъ будто ничего общаго не осталось. Ему въ безпрестанной тревогѣ, голодѣ, холодѣ и кровавой борьбѣ за право двигаться и дышать на родной землѣ некогда было вспоминать о прежней жизни, о дѣтскихъ годахъ, когда же такія воспоминанія возставали передъ нимъ, то онъ гналъ ихъ, ибо они возбуждали въ немъ досаду, похожую на стыдъ за то, что онъ дошелъ до настоящаго нищенскаго состоянія, хотя и сознавалъ, что онъ нисколько неповиненъ въ тѣхъ невообразимыхъ злоключеніяхъ, какія выпали на его страшную долю и на долю такихъ же несчастныхъ, юныхъ и преслѣдуемыхъ, какъ и онъ, русскихъ страстотерпцевъ и мучениковъ — его сверстниковъ...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


И. А. РОДІОНОВЪ. ПОВѢСТЬ "ЖЕРТВЫ ВЕЧЕРНІЯ". ГЛАВА 25-Я (1922)

Иван Александрович Родионов «Минуя изрѣдка еще обстрѣливаемую артиллеріей дорогу, обозъ въ двѣ повозки рядомъ, по широкому и глубокому оврагу, подъ прикрытіемъ своей арміи двинулся впередъ къ юго-западу. Скоро бой совсѣмъ отзвучалъ. Потерпѣвшіе пораженіе большевики, понесшіе значительныя потери, разсѣялись по неоглядной степи и ни единымъ движеніемъ или звукомъ не напоминали уже о своемъ существованіи. Солнце низко склонилось къ кое-гдѣ заволоченному облаками горизонту. Партизаны, слѣдовавшіе въ арріергардѣ, возбужденные сегодняшней двойной побѣдой, чувствуя себя героями дня, забросивъ ружья за плечи, вольнымъ шагомъ шли въ длинной колоннѣ по мягкой, слегка пыльной дорогѣ, извивавшейся по косогору надъ рѣчушкой. Они дѣлились впечатлѣніями и особенно много толковали и сожалѣли о потерѣ въ сегодняшнемъ бою одного ротнаго командира — храбраго штабсъ-капитана Капельки. Отсюда, съ высокаго бугра, передъ ихъ глазами открывалась картина шествія длинной, прерывистой вереницы обоза по извивавшейся, какъ громадная сѣрая змѣя, дорогѣ, начало котораго терялось гдѣ-то далеко, за нѣсколько верстъ впереди. Пѣсенники вышли въ голову колонны. Запѣвало — прапорщикъ Нефедовъ, широкоплечій и могучій, съ черными, вьющимися волосами надъ загорѣлымъ, энергичнымъ лицомъ, съ сѣрыми, огневыми глазами, завелъ любимую партизанами казачью пѣсню: "Изъ лѣсовъ дрему-у-учихъ/ Ка-аза-аки идутъ,/ На рука-ахъ могу-у-чихъ/ Наѣздни-и-ика-а несутъ"...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


И. А. РОДІОНОВЪ. ПОВѢСТЬ "ЖЕРТВЫ ВЕЧЕРНІЯ". ГЛАВА 24-Я (1922)

Знак Первопоходника «Выступленіе было назначено въ 6 часовъ утра. Но еще до разсвѣта за хуторомъ послышались гулкіе одиночные выстрѣлы. Къ разсвѣту бой разгорѣлся и одинъ за другимъ въ дѣло вступали пулеметы. Дежурные разбудили партизанъ при первыхъ выстрѣлахъ. Захвативъ ружья и сумки, они бѣгомъ бросились на дворъ, чтобы оттуда итти къ сборному пункту на площади передъ маленькой церковью. «Господи, да когда же удастся выспаться?» — съ горечью думалъ Юрочка, громаднымъ усиліемъ воли едва освободившись отъ сковывавшаго всѣ его наболѣвшіе члены сна и выскакивая вмѣстѣ съ своими соратниками изъ сарая на дворъ. Его сразу охватило свѣжимъ утреннимъ холодкомъ. Востокъ свѣтлѣлъ, а выше на небѣ одиноко и ярко блистала, точно только что омытая и разрумянившаяся утренняя звѣзда. Онъ взглянулъ на бѣлѣвшій востокъ, на прекрасную, лучистую звѣзду. Его потянуло къ жизни. «Когда же жить? Неужели, такъ все и будетъ эта война?» А въ звонкомъ утреннемъ воздухѣ совсѣмъ близко, внушительно, раскатисто и отчетливо строчилъ пулеметъ и все чаще и чаще бухали ружья. «Опять все тоже и тоже...» — съ тоской подумалъ Юрочка. Волошиновъ съ непроницаемо-серьезнымъ выраженіемъ на лицѣ построилъ свое отдѣленіе, скомандовалъ направо и, завернувъ его лѣвымъ плечомъ, скорымъ шагомъ повелъ со двора къ сборному пункту. На разсвѣтѣ партизаны уже вступили въ бой. На восходѣ солнца громадный добровольческій обозъ, повозка за повозкой перебирался...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


И. А. РОДІОНОВЪ. ПОВѢСТЬ "ЖЕРТВЫ ВЕЧЕРНІЯ". ГЛАВА 23-Я (1922)

Иван Александрович Родионов «Но и въ этой юдоли сплошныхъ страданій, лишеній, испытаній, подвиговъ, крови и смерти выпадали и рѣдкіе проблески радости и даже счастія. Юрочка и всѣ его соратники помнили, какъ на походѣ, уже за Лабой, миновавъ страшнымъ пламенемъ горящіе какіе-то хутора и хуторъ Киселевскій, дня два подрядъ, въ тѣ часы, когда затихали ожесточенные бои и особенно по вечерамъ, откуда-то издалека, точно изъ нездѣшняго подземнаго міра еле-еле улавливались напряженнымъ ухомъ какіе-то безконечно-отдаленные звуки, похожіе на тяжкое, съ великой натугой, страдальческое дыханіе огромныхъ, невиданныхъ чудовищъ, а въ сумеркахъ на необозримомъ степномъ горизонтѣ гдѣ-то далеко-далеко, словно разверзались тяжелыя вѣжды, вспыхивали короткими, грозящими зарницами невидимыя, огромныя очи и мгновенно снова смыкались. Не подлежало сомнѣнію, что гдѣ-то далеко шли большіе артиллерійскіе бои. Старые, опытные офицеры по часовымъ стрѣлкамъ высчитывали, что бои идутъ въ 45-50-ти верстахъ, не ближе. Всѣ были крайне заинтригованы, всѣ ломали головы надъ вопросомъ, что это значило? Скоро среди добровольцевъ пронеслась кѣмъ-то пущенная догадка, что это пробивается къ нимъ на соединеніе Кубанская армія Эрдели. Въ рядахъ измученныхъ, истекавшихъ кровью добровольцевъ, непроницаемымъ желѣзнымъ кольцомъ цѣлый мѣсяцъ отдѣленныхъ отъ всего міра, пробудились надежды на скорую помощь. Однако они боялись вѣрить во что-либо доброе...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 56-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Саблинъ всталъ и не спѣша пошелъ отворять дверь. Планъ объясненія выстрѣла у него созрѣлъ въ головѣ. Главное выпытать, что Любовинъ успѣлъ сказать и гдѣ онъ. На лѣстницѣ стоялъ дежурный по полку юный офицеръ корнетъ Валуевъ. — "Ты живъ?" — сказалъ онъ, глупо и застѣнчиво улыбаясь. — "Какъ видишь", — отвѣтилъ Саблинъ. — "Да проходи ко мнѣ. Что случилось? Что такъ поздно? Хочешь стаканъ краснаго вина?" Онъ прошелъ съ Валуевымъ въ столовую, досталъ два стакана и бутылку, налилъ вино. Поставилъ вино нарочно подлѣ револьвера и тряпокъ. Онъ замѣтилъ, какъ жадно смотрѣлъ на револьверъ Валуевъ. — "Ну, такъ въ чемъ же дѣло?" — "Да видишь ли... Какая глупая исторія! Сейчасъ прибѣжали ко мнѣ вахмистръ Иванъ Карповичъ и дежурный по второму эскадрону и доложили мнѣ, что только что тебя убилъ солдатъ Любовинъ, у тебя на квартирѣ". — "Любовинъ?.. Ловко", — сказалъ, смѣясь, Саблинъ. — "И ты пошелъ звонить на квартиру къ убитому. Кто же бы открылъ тебѣ?" — "Да, я не подумалъ. Я думалъ, что двери открыты". — "Ну, хорошо. Почему же Любовинъ убилъ меня? Такъ? Здорово живешь? Гдѣ же Любовинъ? Схватили, арестовали этого негодяя, по крайней мѣрѣ?" — "Вотъ въ томъ-то и бѣда, что нѣтъ. Представь себѣ, онъ вбѣжалъ какъ полоумный, прокричалъ, что онъ тебя убилъ, и исчезъ. И чортъ его знаетъ, гдѣ онъ теперь. Удралъ". — "Какой идіотъ", — сказалъ, отхлебывая изъ стакана вино, Саблинъ. — "Неправда ли, славное вино? Это я черезъ Палтова досталъ"...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 55-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Любовинъ былъ увѣренъ, что онъ убилъ Саблина. Что въ такихъ случаяхъ надо дѣлать? Онъ убилъ по праву. За честь сестры. Надо сейчасъ же заявить объ этомъ, надо, чтобы всѣ поняли, что онъ убилъ въ запальчивости и раздраженіи. Въ такихъ случаяхъ присяжные всегда оправдываютъ. Прямо изъ квартиры Саблина все съ тою же книгою приказаній, которую онъ оставилъ на кухнѣ и теперь взялъ съ собою, онъ побѣжалъ въ эскадронъ. Эскадронъ спалъ глухимъ, могучимъ послѣ-полуночнымъ сномъ. Люди храпѣли на всѣ лады. Лампы были приспущены, въ казармѣ была полутьма. Дежурный дремалъ въ углу у столика подъ лампой, дневальные сидѣли на койкахъ и сидя спали. Любовинъ подбѣжалъ къ дежурному. Онъ былъ блѣденъ, глаза были широко раскрыты. Онъ походилъ на пьянаго. — "Господинъ дежурный", — невнятно проговорилъ онъ, — "я убилъ сейчасъ корнета Саблина. Вяжите меня!" Но едва сказалъ эти слова, какъ понялъ, что совершилъ непоправимую глупость. Слова "корнета Саблина" съ безпощадною очевидностью напомнили ему, что онъ солдатъ, что судить его будутъ не присяжные засѣдатели, а военно-окружной судъ, а можетъ быть, полевой судъ, что ожидаетъ его не гуманный судъ, который сладострастно будетъ копаться въ сердцѣ Маруси и вынесетъ ему оправдательный приговоръ, а жестокій офицерскій судъ, который постоитъ за своего и разстрѣляетъ Любовина. Все это Любовинъ почувствовалъ въ ту минуту, когда дежурный поднялъ на него мутные сонные глаза и проговорилъ...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 54-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Вдругъ рѣзкій звонокъ на кухнѣ прервалъ ихъ разговоры. Кто могъ такъ звонить? Денщикъ былъ усланъ въ эскадронъ и не могъ вернуться раньше утра. Кто-то не только звонилъ, но и неистово стучалъ кулаками въ дверь и ломился въ нее. Этотъ стукъ могли услышать на сосѣдней кухнѣ. Саблинъ вскочилъ, проворно надѣлъ рейтузы и тихо, въ однихъ чулкахъ подкрался къ двери. Онъ слышалъ, какъ кто-то то дергалъ за звонокъ, то стучалъ и кричалъ грубо, по-солдатски. — "Шерстобитовъ, слышь, чортъ! Отвори. Дѣло до его благородія. Приказаніе". — "Кто тамъ?" — спросилъ Саблинъ. — "Вѣстовой изъ канцеляріи, ваше благородіе. Приказаніе. Тревога. Полкъ строится... Бунтъ". Саблинъ, не думая больше, снялъ крюкъ и открылъ дверь. Какой-то средняго роста солдатъ бросился на него, схватилъ сильною рукою за грудь рубашки и, увлекая за собою, потащилъ въ комнаты. — "Говори, ваше благородіе, гдѣ сестра?" — услышалъ онъ хриплый, задыхающійся голосъ, когда они въ борьбѣ прошли столовую и очутились въ кабинетѣ. Саблинъ узналъ Любовина. Любовинъ его оттолкнулъ и сталъ противъ него. Онъ былъ въ шинели, въ городской формѣ, въ фуражкѣ. На шумъ борьбы выскочила полуодѣтая Маруся. Любовинъ увидалъ ее. — "А!" — закричалъ онъ въ изступленіи. — "Такъ это правда! А! Офицерская шкура!" На стѣнѣ сзади него висѣлъ щитъ съ оружіемъ и внизу револьверъ Саблина со шнуромъ. Любовинъ схватилъ его и прицѣлился въ Саблина. — "Сволочь, ваше благородіе! Мерзавецъ! Сволочь! На тебѣ!"...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 53-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Каждую недѣлю, въ пятницу, въ семь часовъ вечера, Маруся приходила къ Саблину. Они вмѣстѣ читали, онъ игралъ на фортепіано, пѣлъ ей, иногда пѣла и она. Въ кабинетѣ было тепло и полутемно, въ столовой шумѣлъ самоваръ. Они были одни. Имъ было хорошо. Иногда, въ осеннее ненастье, когда за окномъ хлесталъ дождь, у него горѣлъ каминъ, трещали дрова, и они садились рядомъ и смотрѣли на огонь. Создавалась близость. Если Маруся только лучше себя чувствовала съ нимъ, то Саблинъ страдалъ. Онъ хотѣлъ Марусю. Онъ уже не смотрѣлъ на нее, какъ на святыню, какъ на Мурильевскую Мадонну, но страстно желалъ ее. Но онъ зналъ, что она недоступна. Мужчина любитъ глазами, женщина любитъ ушами. Саблинъ зналъ это. Онъ чаровалъ Марусю и разговоромъ своимъ, и пѣніемъ. Онъ цѣловалъ ея руки. Она смѣялась. Какъ-то на пятомъ свиданіи онъ подошелъ къ ней сзади, когда она сидѣла за роялемъ, только что окончивъ пѣніе, и поцѣловалъ ее въ шею. Она расплакалась. Если бы она оттолкнула его, негодующая, встала, ушла, какъ на Лахтѣ, она спасла бы себя, но она заплакала и ... погибла. Онъ сталъ на колѣни, сталъ умолять не сердиться, сталъ цѣловать ея руки, привлекъ къ себѣ, сѣлъ въ кресло и усадилъ ее на ручку кресла. Онъ говорилъ, какъ онъ несчастливъ, какъ онъ любитъ ее и какъ ему тяжело, что она его не любитъ. Это была неправда! Она его любила, очень любила! Чтобы доказать это, чтобы показать ему, что она не сердится, она тихо поцѣловала его въ лобъ. Они разстались друзьями...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 52-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «"Зачѣмъ вамъ знать, кто я и кто мои предки", — сказала послѣ долгаго молчанія Маруся. — "Они у меня тоже были. Не съ вѣтра же я взялась? Но пусть для васъ я буду то, что есть: — знакомая незнакомка. Мы оба ищемъ правду. Каждый понимаетъ эту правду по-своему, и никто не нашелъ. Я хочу счастья для всего міра. Я хочу любить всѣхъ людей, вы признаете лишь маленькій кусокъ земного шара. Мое сердце больше вашего. Мы столкнулись въ спорѣ и заинтересовались другъ другомъ. Насъ связалъ одинъ общій кумиръ — красота. Вы поклоняетесь ей — и гордитесь этимъ, я считаю это слабостью, почти порокомъ... Вы показали мнѣ сказку міра. Сказку о Царѣ и его царствѣ. Я знаю другую сказку. Когда-нибудь, не теперь, я разскажу вамъ ее. Теперь вы не поймете моей сказки. Но пусть я останусь для васъ незнакомкой, какъ Сандрильона на балу у принца". — "Но принцъ узналъ Сандрильону по потерянному ею башмачку". — "Узнайте", — смѣясь, сказала Маруся и чуть выставила изъ-подъ длиннаго платья свою точеную крошечную ножку. Въ легкомъ ботинкѣ, потоптанномъ и сбитомъ, и черномъ фильдекосовомъ чулкѣ была нога, которой можно было гордиться. Глаза загорѣлись у Саблина. "А что, если этотъ старый ботинокъ, этотъ чулокъ, это хорошее, но скромное платье — только маскарадъ. Что, если у Мартовой она одна, а въ своей интимной жизни она совсѣмъ другая. И, если такъ прекрасна она въ этомъ убогомъ нарядѣ, то какъ же должна быть она хороша въ легкихъ лакированныхъ башмачкахъ"...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 51-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Цѣлую недѣлю Саблинъ ѣздилъ послѣ занятій въ городъ. Онъ убиралъ одинъ, безъ денщика, свою квартиру. Онъ снималъ бумаги съ картинъ и зеркалъ, вытиралъ пыль, со стороны позвалъ полотеровъ и поломоекъ и при себѣ приказалъ вымыть и протереть полы. Въ пятницу онъ накупилъ цвѣтовъ, конфетъ, пирожныхъ, накрылъ въ столовой столъ и самъ поставилъ самоваръ. Китти и Владя его многому научили. Много было пошлаго въ этомъ столѣ, заваленномъ сладкими пирогами, конфетами, дорогими фруктами, съ бутылками тонкаго вина, съ цвѣтами въ вазахъ и цвѣтами, посыпанными по столу. Но могла ли понять и уяснить себѣ всю пошлость этого холостого пріема женщины Маруся? Саблинъ ждалъ Марусю и не зналъ, кто она такая. Артистка? Но артистка съ такою наружностью не могла быть неизвѣстной въ Петербургѣ. Она была на высшихъ женскихъ курсахъ, она дружила съ дочерью генерала Мартова, ея фамилія Любовина, она очень чистая дѣвушка, а вотъ идетъ къ нему на квартиру. Пошла бы сестра Ротбека или баронесса Вольфъ, съ которой онъ нѣсколько разъ видался зимою и танцевалъ? Ему въ голову не пришло бы позвать ихъ. Нелѣпою была самая мысль пригласить ихъ. А ее пригласилъ, и она согласилась прійти. Почему? Потому что она женщина иного круга и ей это можно. У нихъ это позволено. А кто они? Купеческая, мѣщанская дочка она или дитя казармы, дочь офицера? А не все ли равно! Она прелестна. Съ нею мучительно, по-новому бьется сердце...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


И. А. РОДІОНОВЪ. ПОВѢСТЬ "ЖЕРТВЫ ВЕЧЕРНІЯ". ГЛАВА 22-Я (1922)

Знак Первопоходника «Юрочкѣ еще разъ случайно удалось увидѣть трупъ Вити, когда тѣла убитыхъ подъ Выселками на подводахъ свозили въ Журавскій хуторъ. Прозрачное, отъ всей души смѣющееся личико мальчика съ его неземнымъ, восхищеннымъ выраженіемъ въ широко открытыхъ дѣтски-чистыхъ глазахъ такъ и застыло въ мертвенномъ покоѣ. Такимъ и закопали его въ одной изъ братскихъ могилъ на Журавскомъ кладбищѣ. Юрочка позавидовалъ своему убитому соратнику. Счастливымъ и чистымъ, безупречнымъ героемъ ушелъ Витя изъ этого опоганеннаго преступными негодяями, опутаннаго ложью и обманомъ и наполненнаго злодѣяніями міра. Онъ положилъ душу свою за несчастную, поруганную Родину, пожертвовалъ своей дѣтской жизнью, отстаивая дарованное Богомъ, но отнятое злодѣями право дышать воздухомъ на родной землѣ. На своемъ недолгомъ вѣку Юрочкѣ пришлось такъ много видѣть крови, такъ много насильственныхъ смертей. Грозная коса смерти теперь безперерывно блистала вокругъ него, сметая его соратниковъ и друзей, что онъ понималъ, что и ему поздно ли, рано не избѣжать ея безпощаднаго удара. Выйти живымъ и невредимымъ изъ сомкнувшагося вокругъ него кольца смерти явилось бы просто чудомъ. И какъ бы ему, Юрочкѣ, хотѣлось столь же счастливо и красиво и столь же мгновенно умереть, какъ умеръ невинный Витя. Въ Журавкѣ въ сумеркахъ наскорахъ похоронили больше двадцати труповъ павшихъ въ бою...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


И. А. РОДІОНОВЪ. ПОВѢСТЬ "ЖЕРТВЫ ВЕЧЕРНІЯ". ГЛАВА 21-Я (1922)

Иван Александрович Родионов «Занявъ караулами станціонныя постройки, партизаны въ колоннѣ со сдвоенными рядами, смертельно усталые, хотя и побѣдители, но удрученные огромными потерями, съ трудомъ передвигая натруженныя ноги, молча шли на отдыхъ въ казачій хуторъ Журавскій, отстоявшій отъ Выселокъ верстахъ въ 3-хъ – 4-хъ. Они только что двинулись отъ станціи. Послѣ двухдневнаго грохота огневого боя, какъ всегда въ такихъ случаяхъ бываетъ, наступила особенная, непривычная для оглушеннаго уха, жуткая и чуткая тишина. Шагахъ въ полсотнѣ впереди и нѣсколько правѣе колонны по чистому полю ѣхалъ, щеголяя молодецкой посадкой и прекраснымъ вооруженіемъ, офицеръ-гигантъ. Подъ нимъ подъ ростъ хозяину играла большая, породистая, золотистой масти, красавица-лошадь. Она, слегка изогнувъ небольшую, прелестную голову на крутой лебединой шеѣ, косясь въ стороны глазами, грызла удила, требовала поводьевъ, танцуя на своихъ рѣзвыхъ, тонкихъ, отчеканенныхъ ножкахъ-стрункахъ съ великолѣпными копытцами-дукмасомъ. Она вся была воплощенная лошадиная красота, сила, порывъ и щеголеватость. Офицеръ былъ въ сѣрой, легкой шубѣ съ отвернутымъ узкимъ барашковымъ воротникомъ; его сѣрая, высокая съ краснымъ верхомъ папаха была надѣта слегка набекрень, а наружу выбивался роскошный, черный, вьющійся чубъ. Кавказская шашка съ драгоцѣннымъ клинкомъ, вся подъ серебрянымъ съ подчернью уборомъ, блистала на солнцѣ, за могучимъ плечомъ...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 50-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Саблинъ остался послѣ зори, дождался, когда разъѣхались офицеры, и тогда отыскалъ въ толпѣ Марусю. Они пошли прямо по полю пѣшкомъ къ станціи. Толпа обгоняла ихъ. Влѣво, по шоссе, вереницей тянулись къ вокзалу извозчики. Имъ не хотѣлось говорить на людяхъ. Каждый думалъ свои думы. — "Марія Михайловна", — сказалъ Саблинъ, когда они вышли изъ вагона и сошли на дворъ Балтійскаго вокзала въ Петербургѣ, — "могу я вамъ предложить погулять немного по набережной, если вы не устали и если никуда не торопитесь". — "Съ удовольствіемъ", — сказала Маруся. Они доѣхали до Сенатской площади, и тамъ Саблинъ отпустилъ извозчика. Лѣтняя румяная заря догорала. Становилось темно. Луна еще не показывалась. Широкимъ бѣлымъ просторомъ разливалась передъ ними Нева. Вдали виднѣлся темный плашкоутный дворцовый мостъ. По всѣмъ направленіямъ мелькали зеленые и красные огни пароходныхъ фонарей. На набережной было пустынно и свѣжо. Пахло водою и смолою. — "Ну какъ? Каковы ваши впечатлѣнія?" — спросилъ Саблинъ. Маруся повернула къ нему голову. Она была въ томъ же простомъ канотье съ алой лентой, въ которомъ ѣздила на Лахту. — "Я еще не разобралась въ нихъ", — сказала она. — "Я остаюсь при своемъ мнѣніи. Онъ такой же человѣкъ, какъ и мы съ вами. Видимо, добрый, ласковый, привѣтливый, не позеръ, но въ обстановкѣ, окружающей его, есть что-то, что волнуетъ". Они замолчали. Онъ ничего не могъ сказать. Ихъ сердца не бились въ унисонъ...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


ГЕН. П. Н. КРАСНОВЪ. "ОТЪ ДВУГЛАВАГО ОРЛА..." ТОМЪ I-Й, Ч. 1-Я, ГЛ. 49-Я (1922)

Двуглавый Орел. Малый Герб Российской Империи «Оркестръ замолкъ. Изъ толпы барабанщиковъ вышли впередъ старый барабанщикъ и высокій, безъусый горнистъ. Они стали и вытянулись противъ Государя. Двадцать пять лѣтъ въ этотъ день зари съ церемоніей читаетъ молитву старый барабанщикъ, и двадцать пять лѣтъ онъ волнуется, паритъ и не помнитъ себя. Онъ вѣритъ, что онъ читаетъ молитву передъ Богомъ вѣнчаннымъ Царемъ. Полная тишина наступила кругомъ. Стихли разговоры. Всѣ ждали. Маруся видѣла, какъ по широкому, полному, бритому лицу ея сосѣда Варламова текли крупныя слезы. Умиленный восторгъ противъ ея воли началъ охватывать и ее. Шелестя въ воздухѣ, взвилась ракета и лопнула гдѣ-то высоко бѣлымъ дымкомъ, разсыпавшись въ голубомъ небѣ. Другая. Третья. И разомъ, заставивъ всѣхъ вздрогнуть, раздался дружный залпъ пушекъ гвардейскихъ батарей главнаго лагеря, ему отвѣтили такимъ же залпомъ батареи авангарднаго лагеря, и эхо пошло перекатываться къ Дудергофу и Кирхгофу. Когда оно стихло, грянулъ оркестръ и всѣ барабанщики — трескучую пѣхотную зорю. То дружно гремѣли барабаны, всѣхъ заглушая, и вдругъ обрывались, и тогда плавно выступали звуки трубъ и пѣли странную, невѣдомую пѣсню войны, вѣющую стариной, говорящую о славѣ и смерти, о счастьи умереть за Родину. Были и печаль, и радость въ этихъ звукахъ. О чемъ-то томительно горестномъ начинали говорить трубы, и ихъ сразу обрывали барабаны и заглушали тоску и влекли къ радости подвига. Заря смолкла...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


И. А. РОДІОНОВЪ. ПОВѢСТЬ "ЖЕРТВЫ ВЕЧЕРНІЯ". ГЛАВА 20-Я (1922)

Знак Первопоходника «Настала великая длительная боевая страда. Добровольческая армія, оторванная отъ всякой почвы, не имѣвшая ни тыла, ни фланговъ, съ громаднымъ хвостомъ изъ своего обоза, со всѣхъ сторонъ, точно въ мышеловкѣ, окруженная большевистскими полчищами, стихійно, слѣпо ненавидимая мужицкимъ населеніемъ, которое всѣми способами помогало ея врагамъ, какъ гонимое степнымъ вѣтромъ перекати-поле, продвигалась къ берегамъ Кубани. Смертоносная петля изъ многочисленныхъ, отлично и изобильно вооруженныхъ и снаряженныхъ, всегда неизмѣнно разбиваемыхъ, но и неизмѣнно вновь нарастающихъ большевистскихъ полчищъ, всегда была занесена надъ ея головой. Помимо распропагандированныхъ воинскихъ частей, помимо бандъ, присланныхъ центральной разбойничьей властью съ Сѣвера, еще и многомилліонное иногороднее, т. е. мужицкое населеніе Дона, Кубани и Кавказа единодушно встало на ноги и ополчилось противъ «кадетовъ». Много разъ казалось, что эта живая, безпощадная петля вотъ-вотъ на смерть захлестнетъ крошечную армію, что выходовъ у нея нѣтъ. Но она, непобѣдимая, каждую минуту готовая на смерть биться и умереть, своими сокрушительными ударами всякій разъ рвала мертвую петлю и, разметывая вражескія полчища, расчищая передъ лицомъ своимъ кровавый корридоръ, неизмѣнно и упорно шла все впередъ и впередъ, не отдавъ въ добычу врагу ни одной повозки, ни одной лошади изъ своего огромнаго обоза...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


И. А. РОДІОНОВЪ. ПОВѢСТЬ "ЖЕРТВЫ ВЕЧЕРНІЯ". ГЛАВА 19-Я (1922)

Иван Александрович Родионов «Была темная ночь. Холодный, пронизывающій вѣтеръ гулялъ въ голой, плоской степи. Черныя, тяжелыя, разорванныя тучи, поминутно мѣняя свои очертанія, неслись по темному небу, то совершенно заволакивая его, то оставляя просвѣты, въ которые вдругъ робко блеснутъ двѣ-три звѣздочки, чтобы черезъ секунду-другую скрыться. Степь въ эту пору была безлюдна, молчалива, угрюма и угрожающа своей непріютной пустынностью. Только въ одномъ мѣстѣ, у самаго еле сѣрѣвшаго въ темнотѣ шляха, вокругъ одного телеграфнаго столба шевелилось нѣсколько человѣческихъ фигуръ. Всѣ эти люди бодрствовали, всѣ держали винтовки въ рукахъ и полушопотомъ вели отрывистый разговоръ. Рядомъ съ этой кучкой прямо на подмерзлой холодной землѣ лежало вповалку, плотно прижавшись другъ къ другу, нѣсколько чековѣкъ, которыхъ трудно было отличить отъ земли. Они спали тяжелымъ, мертвымъ сномъ въ конецъ усталыхъ людей. Это была одна изъ партизанскихъ заставъ, охранявшихъ безопасность Добровольческой арміи, за нѣсколько верстъ выдвинутая отъ станицы, въ которой ночевали главныя силы и обозъ. Надъ головами партизанъ вѣтеръ рвалъ и трепалъ обледенѣлыя телеграфныя проволоки, и онѣ заливисто свистѣли и звенѣли. Толстый столбъ нудно тянулъ свою однотонную гудящую басовую ноту. Кругомъ было такъ черно и плоско, что едва можно было отличить черту горизонта отъ неба. Прямо непосредственно передъ заставой начиналась глубокая балка...» (Берлинъ, 1922.) далѣе...


С. М. СОЛОВЬЕВЪ. «УЧЕБНАЯ КНИГА РУССКОЙ ИСТОРІИ». ГЛАВА 50-Я (1880)

Император Павел I Петрович «Подъ предлогомъ разстройства во внутреннемъ управленіи, императоръ Павелъ Петровичъ объявилъ, что для Россіи необходимо спокойствіе извнѣ, и потому онъ отказывается отъ войны съ Франціею. «Россія (объявлено иностраннымъ дворамъ), будучи въ безпрерывной войнѣ съ 1756 года, есть потому единственная въ свѣтѣ держава, которая находилась 40 лѣтъ въ несчастномъ положеніи истощать свое народонаселеніе. Человѣколюбивое сердце императора Павла не могло отказать любезнымъ его подданнымъ въ пренужномъ и желаемомъ ими отдохновеніи, послѣ столь долго продолжавшихся изнуреній. Однакоже хотя россійское войско не будетъ дѣйствовать противъ Франціи по вышеозначенной и необходимой причинѣ, государь не менѣе затѣмъ, какъ и покойная его родительница, остается въ твердой связи съ своими союзниками и чувствуетъ нужду противиться всевозможными мѣрами неистовой французской республикѣ, угрожающей всю Европу совершеннымъ истребленіемъ закона, правъ, имущества и благонравія». Но изъ этого самаго объявленія уже видно, что миръ не будетъ продолжителенъ, ибо во всевозможныхъ мѣрахъ противиться французской республикѣ первая мѣра была война. Австрія, доведенная до крайности побѣдами Бонапарта, принуждена была заключить Кампоформійскій миръ, по которому Франція пріобрѣтала Нидерланды, Іоническіе острова съ нѣкоторыми округами на твердой землѣ, принадлежавшими упраздненной республикѣ венеціанской...» (М., 1880.) далѣе...


С. М. СОЛОВЬЕВЪ. «УЧЕБНАЯ КНИГА РУССКОЙ ИСТОРІИ». ГЛАВА 49-Я (1880)

Императрица Екатерина II Великая «Съ самаго вступленія Екатерины II на престолъ обнаружилась сильная внутренняя дѣятельность правительства, какой не бывало со временъ Петра Великаго. Цѣль у Петра и у Екатерины была одна: цивилизовать Россію по образцу, представляемому западными европейскими государствами; но разность въ дѣятельности этихъ двухъ знаменитѣйшихъ государей XVIII вѣка состояла въ томъ, что Петръ, находя то, другое, третье не хорошимъ въ Россіи, лучше на западѣ Европы, прямо переносилъ это лучшее по его мнѣнію на русскую почву; одно принималось легко на этой почвѣ, другое принималось съ большимъ трудомъ, требуя новыхъ болѣе благопріятныхъ для себя условій, иное вовсе не принималось на почвѣ для него неудобной, не приготовленной исторіею. Екатерина же II въ своей преобразовательной дѣятельности руководилась преимущественно началами, добытыми въ ее время европейскою наукою, при чемъ постоянно справлялась, что возможно для Россіи, по ея особеннымъ условіямъ. На долю Петра выпала первоначальная, черная, самая трудная работа: онъ встрѣчалъ сильное противодѣйствіе не только въ привычкахъ, но и во взглядѣ русскихъ людей на его дѣло. Но прошло полвѣка, привычекъ очень много оставалось старыхъ, но взгляды, особенно въ верхнихъ слояхъ общества, измѣнились вслѣдствіе вліянія той же науки и литературы западной; нравы смягчались и потому правительству легче было проводить свои планы, чѣмъ при Петрѣ и его ближайшихъ преемникахъ, когда общество было...» (М., 1880.) далѣе...


И. С. ШМЕЛЕВЪ. "ЛѢТО ГОСПОДНЕ". ГЛАВА 28-Я (1948)

Иван Сергеевич Шмелев «Еще задолго до масленицы ставятъ на окно въ столовой длинный ящикъ съ землей и сажаютъ лукъ — для блиновъ. Земля въ ящикѣ черная, изъ сада, и когда польютъ теплой водой — пахнетъ совсѣмъ весной. Я поминутно заглядываю, нѣтъ ли зеленаго «перышка». Надоѣстъ ждать, забудешь, и вдругъ — луковки всѣ зазеленѣли! Это и есть весна. Солнце стало заглядывать и въ залу, — конецъ зимѣ. Изъ Нескучнаго Сада пришелъ садовникъ-нѣмецъ, «старшій самый», — будетъ пересаживать цвѣты. Онъ похожъ на кондитера Фирсанова, такія же у него сѣдыя бакенбарды, и, какъ Фирсановъ, тоже куритъ вонючую сигару. Дворникъ Гришка сноситъ цвѣты въ столовую. Нѣмецъ зоветъ его — «шутъ кароковый», — «гороховый», — и все говоритъ — «я-я». Гришка огрызается на него: «якала, шутъ нѣмецкій». Столовая — будто садъ, такой-то веселый кавардакъ: пальмы, фикусы, олеандры, фуксіи, столѣтникъ... и «страшный змѣиный цвѣтъ». Листья у него длинные, какъ весла, и никто не видѣлъ, какъ онъ цвѣтетъ. Говорятъ, будто «огнемъ цвѣтетъ», совсѣмъ змѣиная пасть, и съ жаломъ. Нѣмецъ велитъ Гришкѣ землю изъ-подъ него выбросить «въ нужни мѣстъ, гдѣ куры не клюются». Я лежу подъ цвѣтами, будто въ саду, и смотрю, какъ прячутся въ землю червяки: должно быть, имъ очень страшно. Ихъ собираютъ въ баночку, для скворцовъ. Скворцы уже начали купаться въ своихъ бадеечкахъ. И молчавшій всю зиму жавороночекъ пробуетъ первое журчанье, — словно водичка бульбулькаетъ. Значитъ, весна подходитъ...» (Парижъ, 1948.) далѣе...


И. С. ШМЕЛЕВЪ. "ЛѢТО ГОСПОДНЕ". ГЛАВА 27-Я (1948)

Иван Сергеевич Шмелев «Въ субботу третьей недѣли Великаго Поста у насъ выпекаются "кресты": подходитъ "Крестопоклонная". "Кресты" — особенное печенье, съ привкусомъ миндаля, разсыпчатое и сладкое; гдѣ лежатъ поперечинки "креста" — вдавлены малинки изъ варенья, будто гвоздочками прибито. Такъ споконъ-вѣку выпекали, еще до прабабушки Устиньи, — въ утѣшеніе для поста. Горкинъ такъ наставлялъ меня: "Православная наша вѣра, ру-сская... она, милокъ, самая хорошая, веселая! и слабаго облегчаетъ, уныніе просвѣтляетъ, и малымъ радость". И это сущая правда. Хоть тебѣ и Великій Постъ, а всетаки облегченіе для души, "кресты"-то. Только при прабабушкѣ Устиньѣ изюмины впекали, а теперь веселыя малинки. "Крестопоклонная" — недѣля священная, строгій постъ, какой-то особенный, — "су-губый", — Горкинъ такъ говоритъ, по-церковному. Если бы строго по-церковному держать, надо бы въ сухояденіи пребывать, а по слабости облегченіе дается: въ середу-пятницу будемъ вкушать безъ масла, — гороховая похлебка да винегретъ, а въ другіе дни, которые "пестрые", — поблажка: можно икру грибную, супъ съ грибными ушками, тушеную капусту съ кашей, клюквенный киселекъ съ миндальнымъ молокомъ, рисовыя котлетки съ черносливно-изюмнымъ соусомъ, съ шепталкой, печеный картофель въ сольцѣ... — а на заѣдку всегда "кресты": помни "Крестопоклонную". "Кресты" дѣлаетъ Марьюшка съ молитвой, ласково приговариваетъ — "а это гвоздики, какъ прибивали Христа мучители-злодѣи... сюда гвоздикъ, и сюда гвоздикъ, и..." — и вминаетъ веселыя малинки...» (Парижъ, 1948.) далѣе...

Наши баннеры

ПРОСИМЪ ВАСЪ ПОДДЕРЖАТЬ НАШЪ САЙТЪ.

Баннеръ Размѣры Кодъ баннера
88 x 31 <!--lib.russportal.ru-->
<a href=http://lib.russportal.ru><img src=http://lib.russportal.ru/image/lib88x31.gif width="88" height="31" border=0 title='Русские классики XVIII - нач. XX вв. в старой орфографии'></a>
<!--lib.russportal.ru-->
468 x 60 <!--lib.russportal.ru-->
<a href=http://lib.russportal.ru><img src=http://lib.russportal.ru/image/lib468x60.gif width="468" height="60" border=0 title='Русские классики XVIII - нач. XX вв. в старой орфографии'></a>
<!--lib.russportal.ru-->


Наверхъ

0