Русскіе классики XVIII – нач. XX вв. въ старой орѳографіи
|
| Русскій Порталъ | 
| Церковный календарь |
| Русская Библія |
| Осанна |
| Святоотеческое наслѣдіе |
| Наслѣдіе Святой Руси |
| Слово пастыря |
| Литературное наслѣдіе |
| Новости | 
|
|
||||||||||||||||||
|
|
Литературное наслѣдіе  Гостевая книга Новости Написать письмо Поискъ Русскіе писателиУказательА | Б | В | Г | Д | Е Ж | З | И | К | Л | М Н | П | Р | С | Т | Ф Х | Ч | Ш | Я | N Основные авторыА. С. Пушкинъ († 1837 г.)М. Ю. Лермонтовъ († 1841 г.) Н. В. Гоголь († 1852 г.) И. А. Крыловъ († 1844 г.) Раздѣлы сайтаДуховная поэзіяРусская идея Дѣтское чтеніе Календарь на Вашемъ сайтѣСсылка для установкиПравославный календарьНовости сайта
2012-04-20 / russportal
А. И. Купринъ († 1938 г.): Разсказъ для дѣтей «Слонъ» 2012-04-20 / russportal Разсказъ И. А. Бунина († 1953 г.) «Перевалъ» 2012-01-28 / russportal Разсказъ Б. К. Зайцева († 1972 г.) «Елисейскія поля» 2012-01-28 / russportal Сказка М. Е. Салтыкова-Щедрина († 1889 г.) «Карась-идеаластъ» 2011-09-23 / russportal Императрица Екатерина II Великая († 1796 г.): Сказка о царевичѣ Хлорѣ 2011-09-23 / russportal Н. П. Вагнеръ («Котъ-Мурлыка») († 1907 г.): Сказка «Великое» Новости въ видѣ RSS-канала:  .
|
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E
ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛѢДІЕ РОССІИПРОСИМЪ ВАСЪ ПОДДЕРЖАТЬ НАШЪ САЙТЪ.
«ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛѢДІЕ РОССІИ» — ОДИНЪ ИЗЪ ПРОЕКТОВЪ «РУССКАГО ПОРТАЛА»
Всѣ сайты въ доменѣ RUSSPORTAL.RUЦерковный календарь — calendar.russportal.ru
Русская Библія — biblia.russportal.ru
Святоотеческое наслѣдіе — tvorenia.russportal.ru
Наслѣдіе Святой Руси — nasledie.russportal.ru
Слово пастыря — slovo.russportal.ru
Литературное наслѣдіе Россіи — lib.russportal.ru
«Русь».
Анонсы обновленійА. И. КУПРИНЪ. РАЗСКАЗЪ ДЛЯ ДѢТЕЙ «СЛОНЪ»
РАЗСКАЗЪ И. А. БУНИНА. «ПЕРЕВАЛЪ»
РАЗСКАЗЪ Б. К. ЗАЙЦЕВА «ЕЛИСЕЙСКІЯ ПОЛЯ»
СКАЗКА М. Е. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА «КАРАСЬ-ИДЕАЛАСТЪ»
ИМПЕРАТРИЦА ЕКАТЕРИНА II ВЕЛИКАЯ. СКАЗКА О ЦАРЕВИЧѢ ХЛОРѢ
Н. П. ВАГНЕРЪ («КОТЪ-МУРЛЫКА»). СКАЗКА «ВЕЛИКОЕ»
РѢЧЬ Д. В. ДАВЫДОВА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ВЪ «АРЗАМАСѢ»
РАЗСКАЗЪ Н. С. ЛѢСКОВА «НЕРАЗМѢННЫЙ РУБЛЬ»
А. И. КУПРИНЪ. РАЗСКАЗЪ ДЛЯ ДѢТЕЙ «ЛАВРЫ»
РАЗСКАЗЪ И. А. БУНИНА «НАДЕЖДА»
РАЗСКАЗЪ Д. Н. МАМИНА-СИБИРЯКА «ЕМЕЛЯ-ОХОТНИКЪ»
Д. В. ВЕНЕВИТИНОВЪ. ПИСЬМО КЪ ГРАФИНѢ А. И. ТРУБЕЦКОЙ О ФИЛОСОФІИ
|
|||||||||||
| «Русскiй Порталъ» © 2004-2011 2 Спальный мешок киев недорого! | ||||||||||||
Русь! Русь! вижу тебя изъ моего чуднаго, прекраснаго далека, тебя вижу. Бѣдна природа въ тебѣ; не развеселятъ, не испугаютъ взоровъ дерзкія ея дива, вѣнчанныя дерзкими дивами искусства, — города съ многооконными высокими дворцами, вросшими въ утесы, картинные дерева и плющи, вросшіе въ домы, въ шумѣ и въ вѣчной пыли водопадовъ; не опрокинется назадъ голова посмотрѣть на громоздящіяся безъ конца надъ нею и въ вышинѣ каменныя глыбы; не блеснутъ сквозь наброшенныя одна на друтую темныя арки, опутанныя виноградными сучьями, плющами и несмѣтными милліонами дикихъ розъ, не блеснутъ сквозь нихъ вдали вѣчныя линіи сіяющихъ горъ, несущихся въ серебряныя, ясныя небеса. Открыто-пустынно и ровно все въ тебѣ; какъ точки, какъ значки, непримѣтно торчатъ среди равнинъ невысокіе твои города; ничто не обольститъ и не очаруетъ взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечетъ къ тебѣ? Почему слышится и раздается немолчно въ ушахъ твоя тоскливая, несущаяся по всей длинѣ и ширинѣ твоей, отъ моря до моря, пѣсня? Чтó въ ней, въ этой пѣснѣ? Что зоветъ и рыдаетъ, и хватаетъ за сердце? Какіе звуки болѣзненно лобзаютъ и стремятся въ душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь отъ меня? Какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты такъ, и зачѣмъ все, что ни есть въ тебѣ, обратило на меня полныя ожиданія очи?.. И еще, полный недоумѣнія, неподвижно стою я, а уже главу осѣнило грозное облако, тяжелое грядущими дождями, и онѣмѣла мысль предъ твоимъ пространствомъ. Чтó пророчитъ сей необъятный просторъ? Здѣсь ли, въ тебѣ ли не родиться безпредѣльной мысли, когда ты сама безъ конца? Здѣсь ли не быть богатырю, когда есть мѣсто, гдѣ развернуться и пройтись ему? И грозно объемлетъ меня могучее пространство, страшною силою отразясь въ глубинѣ моей; неестественною властью освѣтились мои очи... У! какая сверкающая, чудная, незнакомая землѣ даль! Русь!.. (Н. В. Гоголь. Отрывокъ изъ XI гл. I т. «Мертвыхъ душъ».)
«Черезъ два часа отецъ сидитъ уже въ звѣринцѣ, въ первомъ ряду, и смотритъ, какъ ученые звѣри, по приказанію хозяина, выдѣлываютъ разныя штуки. Умныя собаки прыгаютъ, кувыркаются, танцуютъ, поютъ подъ музыку, складываютъ слова изъ большихъ картонныхъ буквъ. Обезьянки — однѣ въ красныхъ юбкахъ, другія въ синихъ штанишкахъ — ходятъ по канату и ѣздятъ верхомъ на большомъ пуделѣ. Огромные рыжіе львы скачутъ сквозь горящіе обручи. Неуклюжій тюлень стрѣляетъ изъ пистолета. Подъ конецъ выводятъ слоновъ. Ихъ три: одинъ большой, два совсѣмъ маленькіе, карлики, но все-таки ростомъ куда больше, чѣмъ лошадь. Странно смотрѣть, какъ эти громадныя животныя, на видъ такія неповоротливыя и тяжелыя, исполняютъ самые трудные фокусы, которые не подъ силу и очень ловкому человѣку. Особенно отличается самый большой слонъ. Онъ становится сначала на заднія лапы, садится, становится на голову, ногами вверхъ, ходитъ по деревяннымъ бутылкамъ, ходитъ по катящейся бочкѣ, переворачиваетъ хоботомъ страницы большой картонной книги, и наконецъ садится за столъ и, повязавшись салфеткой, обѣдаетъ, совсѣмъ какъ благовоспитанный мальчикъ...» (Парижъ, 1921)
«Ночь уже давно, а я все еще бреду по горамъ къ перевалу, бреду подъ вѣтромъ, среди холоднаго тумана, и безнадежно, но покорно идетъ за мной въ поводу мокрая, усталая лошадь, звякая пустыми стременами. Въ сумерки, отдыхая у подножія сосновыхъ лѣсовъ, за которыми начинается этотъ голый и пустынный подъемъ, я еще бодро смотрѣлъ въ необъятную глубину подо мною съ тѣмъ особымъ чувствомъ гордости и силы, съ которымъ всегда смотришь съ большой высоты. Тамъ, далеко внизу, еще можно было различить огоньки въ темнѣющей долинѣ, на прибрежьи тѣснаго залива, который, уходя къ востоку, все болѣе расширялся и, поднимаясь туманно-голубой стѣной, высоко обнималъ небо. Но въ горахъ уже наступала ночь. Темнѣло быстро, и, по мѣрѣ того, какъ я приближался къ лѣсамъ, горы выростали все мрачнѣй и величавѣе, а въ пролеты между ихъ отрогами съ бурной стремительностью валился косыми, длинными облаками густой сѣрый туманъ, гонимый бурей сверху. Онъ срывался съ высоты плоскогорья, которое окутывалъ гигантской рыхлой грядой, и своимъ паденіемъ рѣзко подчеркивалъ хмурую глубину пропастей между горами...» (СПб., 1904)
«Съ шестнадцати лѣтъ онъ началъ писать стихи. Отецъ же хотѣлъ, чтобы онъ сталъ профессоромъ, если можно, такимъ же знаменитымъ, но изучалъ бы ужъ не Шекспира, а, скажемъ, Лопе-де-Вегу. И онъ сдѣлался филологомъ, не проявивъ талантовъ отца: въ университетѣ удивлялись, что сынъ такого замѣчательнаго человѣка — ниже средняго студента. И такъ какъ онъ былъ нелюдимъ и скрытенъ, мало кто его любилъ. Отцу осталось установить лишь мелочи о предшественникахъ Шекспира, когда внезапно онъ умеръ, — какъ Флоберъ, — переходя отъ дивана къ письменному столу. Сына мало поразила эта смерть. Онъ остался одинъ, съ кое-какими средствами. Онъ рѣшилъ, что отдастъ себя литературѣ. Первое, что онъ сдѣлалъ — переѣхалъ изъ дома на Сивцевомъ Вражкѣ въ комнатку у Собачьей Площадки. Здѣсь онъ прожилъ три года, нося студенческую тужурку, и въ минуты тоски упражняясь въ стихахъ и прозѣ. Но ни стиховъ его, ни прозы никто не печаталъ. Къ концу третьяго года одинокой жизни онъ влюбился въ пѣвицу. Онъ встрѣчался съ ней на журфиксахъ у знакомыхъ еще по отцу, молчалъ, краснѣлъ, блѣднѣлъ и замиралъ отъ ея жгучихъ глазъ...» (Парижъ, 1922)
«Карась — рыба смирная и къ идеализму склонная: не даромъ его монахи любятъ. Лежитъ онъ больше на самомъ днѣ рѣчной заводи (гдѣ потише) или пруда, зарывшись въ илъ, и выбираетъ оттуда микроскопическихъ ракушекъ для своего продовольствія. Ну, натурально, полежитъ-полежитъ, да что-нибудь и выдумаетъ. Иногда даже и очень вольное. Но такъ какъ караси ни въ цензуру своихъ мыслей не представляютъ, ни въ участкѣ не прописываютъ, то въ политической неблагонадежности ихъ никто не подозрѣваетъ. Если же иногда и видимъ, что отъ времени до времени на карасей устраивается облава, то отнюдь не за вольнодумство, а за то, что они вкусны. — Ловятъ карасей по преимуществу сѣтью или неводомъ; но чтобы ловля была удачна, необходимо имѣть снаровку. Опытные рыбаки выбираютъ для этого время сейчасъ вслѣдъ за дождемъ, когда вода бываетъ мутна, и затѣмъ, заводя неводъ, начинаютъ хлопать по водѣ канатомъ, палками и вообще производить шумъ. Заслышавъ шумъ и думая, что онъ возвѣщаетъ торжество вольныхъ идей, карась снимается со дна и начинаетъ справляться, нельзя ли и ему какъ-нибудь пристроиться къ торжеству...» (СПб., 1889)
«До временъ Кія, князя Кіевскаго, жилъ да былъ на Руси царь — добрый человѣкъ, любившій правду и желавшій всѣмъ людямъ добра: онъ часто объѣзжалъ свои области, чтобы видѣть, каково жить людямъ, и вездѣ развѣдывалъ, живутъ ли по правдѣ. У царя была царица. Царь и царица жили согласно; царица ѣзжала съ царемъ и не любила быть съ нимъ въ разлукѣ. Пріѣхалъ царь съ царицею въ одинъ городъ, построенный на высокой горѣ посреди лѣса. Тутъ родился царю сынъ дивной красоты; ему дали имя Хлоръ. Но посреди этой радости и трехдневнаго празднества, царь получилъ непріятное извѣстіе, что сосѣди его неспокойно живутъ, въ его землю въѣзжаютъ и разныя обиды пограничнымъ жителямъ творятъ. Царь взялъ войско, что стояло по близости въ лагерѣ, и пошелъ съ нимъ для защиты границы. Царица поѣхала съ царемъ. Царевичъ остался въ томъ городѣ и домѣ, гдѣ родился. Царь приставилъ къ нему семерыхъ нянекъ разумныхъ и въ дѣтскомъ воспитаніи искусныхъ. Городъ же царь велѣлъ укрѣпить стѣною изъ дикаго камня, по угламъ съ башнями по старинному обычаю; на башняхъ пушекъ не поставили, такъ какъ тогда еще нигдѣ не было пушекъ. Домъ, въ которомъ остался царевичъ Хлоръ, хотя и не былъ построенъ изъ сибирскаго мрамора и порфира, но былъ очень хорошъ и покойно расположенъ...» (СПб., 1882)
«Жилъ-былъ маленькій мальчикъ, принцъ Гайдаръ, сынъ великаго царя Аргелана, и этотъ маленькій принцъ непремѣнно хотѣлъ быть большимъ. Онъ жилъ въ большомъ дворцѣ, въ высокихъ комнатахъ, но ему казались онѣ низкими. «Почему, — думалъ онъ, — комнаты строятъ только до потолка? Ихъ нужно было бы строить выше потолка. Прямо до неба». Когда, за обѣдомъ или ужиномъ, подавали большую рыбу, то онъ думалъ: «Почему же она большая?! Если бы она не умѣстилась въ эту залу, то она дѣйствительно была бы большая... Вотъ, китъ! Его скорѣй можно назвать большой рыбой, хотя китъ вовсе не рыба... Онъ плаваетъ въ большомъ морѣ-океанѣ». Когда его возили по морю и говорили ему: — Видишь, какое оно большое; его береговъ не видно, то онъ думалъ: «Да. Оно кажется вамъ большимъ потому, что его береговъ не видно. А если бы они были видны, то и море было бы для васъ небольшое». Когда онъ бывалъ на высокихъ горахъ, то смотрѣлъ на небо и все думалъ: «Ахъ! можно бы было ихъ сдѣлать еше выше... выше... выше — до самаго неба». Наконецъ, хотя не скоро, его желаніе исполнилось: онъ сдѣлался большимъ; онъ выросъ выше всѣхъ людей, которыхъ онъ зналъ, но и этого ему было мало...» (СПб., 1896)
«Я избралъ предметомъ рѣчи моей то, чтó всего болѣе занимаетъ насъ въ нашемъ собраніи — самое наше собраніе. Не ожидайте отъ меня тѣхъ цвѣтовъ краснорѣчія, которыми украсили предметъ сей нѣкоторые изъ моихъ сочленовъ. Я намѣренъ въ возможной простотѣ говорить съ вами о нѣкоторыхъ предметахъ до него относящихся. Новый сочленъ, котораго мы съ сердечнымъ удовольствіемъ здѣсь въ первый разъ видимъ, познакомится чрезъ то съ нашими законами, и, можетъ-быть, не безполезно будетъ, если я снова оживлю ихъ и въ вашей памяти. Цѣль наша — образованіе себя въ литературѣ, особливо въ русской, образованіе нравственнаго нашего характера. Чѣмъ можемъ мы ее достигнуть, какъ не дружескими откровенными совѣтами, неограниченною, но кроткою искренностью, которая должна быть однимъ изъ главныхъ нашихъ законовъ! Мы взаимно подкрѣпляемъ другъ друга; насъ здѣсь восемь, и всякій изъ насъ въ восемь разъ сильнѣе здѣсь, нежели былъ бы онъ одинъ безъ чистосердечныхъ друзей, которые исполнены къ нему любви, которые радуются его успѣхамъ во всемъ, которые и отъ его обхожденія ожидаютъ себѣ взаимной пользы...» (СПб., 1893)
«Есть повѣрье, будто волшебными средствами можно получить неразмѣнный рубль, т. е. такой рубль, который, сколько разъ его ни выдавай, онъ все-таки опять является цѣлымъ въ карманѣ. Но для того, чтобы добыть такой рубль, нужно претерпѣть большіе страхи. Всѣхъ ихъ я не помню, но знаю, что, между прочимъ, надо взять черную безъ одной отмѣтины кошку и нести ее продавать рождественскою ночью на перекрестокъ четырехъ дорогъ, изъ которыхъ притомъ одна непремѣнно должна вести къ кладбищу. Здѣсь надо стать, пожать кошку посильнѣе, такъ, чтобы она замяукала, и зажмурить глаза. Все это надо сдѣлать за нѣсколько минутъ передъ полночью, а въ самую полночь придетъ кто-то и станетъ торговать кошку. Покупщикъ будетъ давать за бѣднаго звѣрька очень много денегъ, но продавецъ долженъ требовать непремѣнно только рубль, — ни больше, ни меньше какъ одинъ серебряный рубль. Покупщикъ будетъ навязывать болѣе, но надо настойчиво требовать рубль, и когда, наконецъ, этотъ рубль будетъ данъ, тогда его надо положить въ карманъ и держать рукою, а самому уходить какъ можно скорѣе и не оглядываться. Этотъ рубль и есть неразмѣнный или безрасходный, — то-есть сколько ни отдавайте его въ уплату за что-нибудь, — онъ все-таки опять является въ карманѣ...» (СПб., 1903)
«Далеко-далеко, въ сѣверной части Уральскихъ горъ, въ непроходимой лѣсной глуши спряталась деревушка Тычки. Въ ней всего одиннадцать дворовъ, собственно, десять, потому что одиннадцатая избушка стоитъ совсѣмъ отдѣльно, у самаго лѣса. Кругомъ деревни зубчатой стѣной поднимается вѣчно зеленый хвойный лѣсъ. Изъ-за верхушекъ елей и пихтъ можно разглядѣть нѣсколько горъ, которыя точно нарочно обошли Тычки со всѣхъ сторонъ громадными, синевато-сѣрыми валами. Ближе другихъ стоитъ къ Тычкамъ горбатая Ручьева гора, съ сѣдой, мохнатой вершиной, которая въ пасмурную погоду совсѣмъ прячется въ мутныхъ сѣрыхъ облакахъ. Съ Ручьевой горы сбѣгаетъ много ключей и ручейковъ. Одинъ такой ручеекъ весело катится къ Тычкамъ и зиму и лѣто всѣхъ поитъ студеной, чистой, какъ слеза, водой. Избы въ Тычкахъ выстроены безъ всякаго плана, какъ кто хотѣлъ. Двѣ избы стоятъ надъ самой рѣчкой, — одна — на крутомъ склонѣ горы, а остальныя разбрелись по берегу, какъ овцы. Въ Тычкахъ даже нѣтъ улицы, а между избами колеситъ избитая тропа...» (М., 1904)
«Могъ ли я полагать, любезнѣйшая графиня, что бесѣды наши завлекутъ насъ такъ далеко? Начали съ простаго разбора нѣмецкихъ стихотворцевъ, потомъ стали разсуждать о самой поэзіи, а теперь уже пишу къ вамъ о философіи. Не пугайтесь этого имени; вы сами требовали отъ меня развитія философскихъ понятій, хотя выражались другими словами. Не вы ли сами замѣтили мнѣ, что одно чувство наслажденія, при взглядѣ на какое нибудь изящное произведеніе, для васъ неудовлетворительно, что какое-то любопытство заставляло васъ требовать отъ себя отчета въ этомъ чувствѣ, — спросить, какою силою оно возбуждается, въ какой связи находится съ прочими способностями человѣка? Такимъ образомъ сдѣлали вы сами собою первый шагъ ко храму богини, которая болѣе всѣхъ прочихъ таится отъ взоровъ смертныхъ. Радуясь блистательнымъ вашимъ успѣхамъ, я обѣщалъ представить вамъ, въ краткомъ и простомъ изложеніи, такую науку, которая совершенно удовлетворитъ вашему любопытству, и это обѣщаніе рѣшился я исполнить въ настоящихъ письмахъ о философіи...» (СПб., 1862)